Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
... слову "нация". С этой
революционно-демократической точки зрения
этнические различия между группами были столь
же второстепенными, как и в восприятии
позднейших социалистов. Совершенно ясно, что
отнюдь не этнические характеристики и не язык
отличали американских колонистов от короля Георга
и его сторонников, и напротив, Французская
республика не видела никаких препятствий к тому,
чтобы избрать в свой Конвент англо-американца
Томаса Пэйна.
А значит, мы не вправе задним числом
приписывать идее революционной "нации" что-либо
похожее на позднейшие националистические
программы образования национальных государств для
сообществ, которые определялись согласно столь
горячо обсуждавшимся теоретиками XIX века
критериям - этнической принадлежности, общности
языка, религии, территории и исторических
воспоминаний (если вновь воспользоваться
замечаниями Джона Стюарта Милля).1 Ибо, как мы
уже убедились, новую американскую нацию ни один
из этих признаков не объединял - за исключением
территории, не имевшей определенных границ, и,
пожалуй, цвета кожи. Более того, с расширением в
ходе революционных и наполеоновских войн границ
французской "grande nation",* постепенно
включившей в себя области, не являвшиеся
французскими ни по одному из позднейших критериев
национальности, становилось ясно, что отнюдь не эти
критерии лежали в ее основе.
1 John Stuart Mill. Utilitarianism,
Liberty and Representative
Government. P. 359-366. * Великая
нация (фр.). - Прим. пер.
И однако здесь, несомненно, уже присутствовали
различные элементы, служившие позднее
определением для негосударственных
национальностей: они либо ассоциировались с
понятием революционной нации, либо создавали для
нее сложности, и чем энергичнее настаивала нация на
своем единстве и неделимости, тем больше проблем
порождала ее внутренняя неоднородность. Едва ли
стоит сомневаться в том, что француз, не говоривший
по-французски, большинству якобинцев внушал
подозрения и что на практике нередко
использовались этнолингвистические критерии
национальности. Выступая с докладом о языках в
Комитете Общественной Безопасности, Барер
говорил:
"Кто в департаментах Верхнего и Нижнего Рейна
присоединился к предателям, дабы призвать
австрийцев и пруссаков к вторжению в наши границы?
- Это были жители сельских районов Эльзаса: ведь
они говорят на одном языке с нашими врагами, а
потому считают себя скорее их братьями и
согражданами, нежели братьями и согражданами
французов, которые обращаются к ним на другом
языке и имеют другие обычаи".1
Действительно, начиная с эпохи революций, во
Франции настойчиво подчеркивали важность
языкового единообразия в государстве, в
революционную же эпоху этот мотив был чем-то
совершенно исключитель-
1 Цит. по: М. de Certeau, D. Julia & J. Revel. Une Politique
de la langue La Revolution Frangaise et les patois: L'enquete
de 1'Abbe Gregoire. Paris, 1975. P. 293. О проблеме
"Французская революция и национальный язык" в целом
см. также: Renee Balibar & Dominique Laporte. Le Frangais
national. Politique et pratique de la langue nationale sous la
Revolution. Paris, 1974. Об особой проблеме Эльзаса см.:
E.Philipps. Les Luttes linguistiques en Alsace jusqu'en 1945.
Strasbourg, 1975 и P. Levy. Histoire linguistique d'Alsace et
de Lorraine. 2vols., Strasbourg, 1929.
ным. К этой теме мы еще вернемся. Стоит, однако,
подчеркнуть, что в теории человек становился
"французом" отнюдь не потому, что французский уже
являлся его родным языком - да и как это было
возможно, если сама же Революция так долго и
упорно доказывала, сколь немногие во Франции
действительно на нем говорят? 1 - но потому, что
выказывал готовность усвоить этот язык, наряду с
прочими правами, законами и общими чертами
свободного народа Франции. В известном смысле
усвоение французского языка являлось одним из
условий полноправного французского гражданства (а
значит, и принадлежности к французской нации) -
как знание английского языка стало одной из
предпосылок гражданства американского. Чтобы
продемонстрировать существенное различие между
языковыми в своей основе определениями
национальности и французским подходом к этой
проблеме (даже в крайних его формах), стоит
вспомнить рассуждения немецкого филолога Рихарда
Бека (с ним мы еще встретимся на Международном
Статистическом Конгрессе, где он будет убеждать
делегатов в необходимости включения вопросов о
языке в официальные переписи, см. ниже с. 69-70). В
весьма авторитетных работах этого ученого,
опубликованных в 1860-х гг., доказывалось, что
единственным подлинным критерием
национальности является язык -аргумент, как
нельзя лучше подходивший для немецкого
национализма, поскольку немцы населяли обширные
территории центральной и восточной Европы. В итоге
Беку пришлось причислить к немцам и евреевашкенази,
так как идиш, вне всякого сомнения,
представлял собой немецкий диалект, происходивший
от средневекового немецкого языка. Сам Бек прекрас-
1 De Certeau, Julia & Revel. Une Politique de la langue,
passim.
но понимал, что немецкие антисемиты едва ли
согласятся с таким выводом. Однако французские
революционеры, выступавшие за интеграцию евреев
во французскую нацию, не нуждались бы в подобных
аргументах и даже не сумели бы их воспринять. С их
точки зрения, и евреи-сефарды, говорившие на
средневековом испанском, и евреи-ашкенази,
пользовавшиеся идишем, - а во Франции жили и те
и другие, - в равной мере являлись французами,
коль скоро они принимали условия французского
гражданства, в число которых, естественно, входило и
владение французским языком. И напротив, довод,
будто Дрейфус не мог быть "настоящим" французом
по причине своего еврейского происхождения, был
истолкован - и вполне справедливо - как
откровенный вызов самой сущности Французской
революции и завещанному ей пониманию
французской нации.
Тем не менее, именно в докладе Барера сходятся
два совершенно различных понятия нации -
революционно-демократическое и
националистическое. Уравнение государство = нация
= народ относилось к обоим, однако, по мнению
националистов, реализующие данную формулу
политические образования должны были корениться в
уже существующей общности, четко отделяющей
себя от иностранцев, тогда как с революционнодемократической
точки зрения ключевым было
понятие суверенного народа-гражданина, равного
государству, который и составлял по отношению к
остальному человечеству "нацию".1 Не следует
забывать и о том, что государствам, каким бы ни было
их устройство, приходилось теперь принимать в рас-
1 "По отношению к государству граждане образуют
народ; по отношению к человечеству они составляют
нацию", J. Helie. Nation, definition of в Lalor. Cyclopedia of
Political Science, vol. II. P. 923.
чет и собственных подданных, ибо в эпоху революций
управлять последними стало труднее. Как выразился
освободитель Греции Колокотронис, "народы уже не
считали своих царей земными богами и не думали, будто
им, народам, надлежит провозглашать благом все, что
творят их владыки".1 Божественный авторитет уже не
защищал королей. Когда король Франции Карл X
возобновил в 1825 г. старинную церемонию
коронования в Реймсе, а с нею (весьма неохотно) обряд
чудотворного исцеления, то в надежде излечиться от
золотухи через прикосновение августейшей руки в
Реймс явилось всего лишь 120 человек. На
предыдущую коронацию в 1774 г. пришло с этой
целью 2400 человек.2 Мы увидим, что после 1870 г.
процесс демократизации сделает проблему законности
власти и мобилизации граждан весьма острой и
насущной. Вполне очевидно, что для правительства
важнейшим элементом формулы государство = нация
= народ было государство.
Но какое же место занимало понятие нации, или,
если угодно, формула государство = нация = народ
(в любом порядке), в теоретических построениях тех,
кто в конечном счете сильнее всего повлиял на
Европу XIX века, а в особенности на ту эпоху ее
истории, (1830-1880 гг.), когда "принцип
национальности" самым решительным образом
перекроил карту континента, а именно либеральную
буржуазию и вышедших из ее среды
интеллектуалов? При всем желании они бы не сумели
уйти от размышлений на подобную тему, ибо в
течение этих 50 лет баланс сил в Европе существенно
изменился: образовались две новые великие державы,
основанные на национальном принципе
1 Цит. по: Е. J. Hobsbawm. The Age of Revolution 17891848.
London, 1962. P. 91-92.
2 Marc Block. Les Rois thaumaturges. Paris, 1924.
P. 402-404.
(Германия и Италия); фактический раздел по тому же
принципу претерпела третья великая держава (АвстроВенгрия
после Соглашения 1867 г.). Мы уже не говорим
о признании нескольких менее крупных политических
образований как независимых государств,
претендовавших на новый статус, статус народов,
обладающих национальным государством, - от Бельгии
на западе до государств, выделившихся из Османской
империи на юго-востоке (Греция, Сербия, Румыния,
Болгария), или о двух национальных восстаниях
поляков, добивавшихся воссоздания того, что они
считали национальным государством. Впрочем,
либеральные мыслители и не стремились уйти от этих
проблем. Для Уолтера Бэйджхота, например,
"становление наций" было существеннымдал один ряд требующих анализа проблем. С другой
стороны, замечание Джона Стюарта Милля о том, что
образование национального государства должно быть
а) реально осуществимым и б) желанным для самой
национальности, - вызывало к жизни вопросы иного
рода. Это было верно даже для националистов
середины викторианской эпохи, не питавших
никаких сомнений относительно ответов на оба рода
вопросов касательно их собственной национальности
и того государства, в котором она воплощалась. Ведь
на соответствующие притязания других
национальностей и государств даже они смотрели
куда менее благосклонно.
И однако, сделав еще один шаг вперед, мы
обнаруживаем в либеральной теоретической мысли
XIX века поразительно высокую долю
интеллектуальной неопределенности. И объясняется
она не столько неспособностью глубоко
проанализировать национальную проблему, сколько
предположением, что данная проблема, будучи
вполне очевидной, и не нуждалась в четкой
формулировке. А потому значительная доля
теоретических построений, связанных с проблемой
нации, возникает у либеральных авторов, так сказать,
в стороне от главного направления их мысли. Более
того, мы увидим, что основное ядро теоретической
доктрины либерализма делало вообще чрезвычайно
затруднительным национальный подход к "нации". В
оставшейся части данной главы наша задача будет
состоять в том, чтобы реконструировать стройную
либерально-буржуазную теорию "нации" - так же
примерно, как по сохранившимся кладам монет
археологи восстанавливают маршруты торговых
путей.
Начать же лучше всего, пожалуй, с наименее
удачного понятия "нации" - в том смысле, в каком
употребляет это слово в названии своей великой книги
Адам Смит. Ведь в контексте его труда оно,
безусловно, оз-
начает не более чем государство, обладающее
известной территорией, или, по выражению Джона
Рэя (проницательного шотландца, который в начале
XIX века странствовал по Северной Америке и
критиковал Смита), "всякую отдельную общину,
общество, нацию, государство или народ (термины,
которые в применении к нашему предмету можно
считать синонимичными)".1 И все же взгляды
знаменитого либерального политэконома должны
были иметь вес и для тех либеральных мыслителей
среднего класса, которые рассматривали "нацию" с
иной точки зрения, пусть даже сами они не были
экономистами (как Джон Стюарт Милль) или
редакторами "Экономиста" (как Уолтер Бэйджхот). И
мы вправе задаться вопросом: было ли исторической
случайностью то, что классическая эра
фритредерского либерализма совпала с эпохой
"становления наций", - процессом, который
Бэйджхот считал для своего века решающим? Иными
словами, имело ли национальное государство какуюлибо
особую функцию в процессе развития
капитализма? Или по-другому: каким образом
истолковывали подобную функцию либеральные
теоретики того времени?
Ибо для историка вполне очевидно, что
экономика, заключенная в границах государства,
играла тогда огромную роль. Мировая экономика XIX
века была не космополитической, но скорее
интернациональной. Теоретики мировых систем
пытались доказать, что капитализм как глобальная
система зародился на одном конкретном континенте,
а не где-либо в другом месте, именно благодаря
политическому плюрализму Европы, которая не была
ни "мировой империей", ни ее частью. Экономическое
развитие протекало в XVI-
1 John Rae. The Sociological Theory of Capital, being a
complete reprint of The New Principles of Political Economy
by John Rae. 1834, (ed.) C. W. Mixter. New York, 1905. P. 26.
XVIII веках на основе территориальных государств,
каждое из которых как единое целое тяготело к
политике меркантилизма. Еще более характерно то
обстоятельство, что, рассуждая о мировом
капитализме XIX-начала XX вв., мы оперируем
терминами, указывающими на его национальные
составляющие в развитом мире: британская
промышленность, американская экономика,
германский капитализм в отличие от французского и
т. д. В течение долгого периода с XVIII века до первых
лет после второй мировой войны в глобальной
экономике находилось, кажется, немного места и
возможностей для тех действительно
экстерриториальных, транснациональных и
промежуточных образований, которые сыграли столь
важную роль в генезисе мировой капиталистической
системы и которые сегодня вновь выходят на первый
план, - например, независимых мини-государств,
чье экономическое значение несоразмерно их малой
величине и скромным ресурсам, вроде Любека и
Гента в XIV веке или Сингапура и Гонконга в наши
дни. В самом деле, оглядываясь на историю
становления современной мировой экономики, мы
видим, что та эпоха, в которую экономическое
развитие было неотделимо от "национальных
экономик" ряда развитых территориальных
государств, находится между двумя по существу
своему транснациональными периодами.
Для либеральных экономистов XIX века или для
либералов, которые могли, возможно, согласиться с
аргументами классической политэкономии, трудность
состояла в том, что экономическое значение наций они
могли признавать лишь на практике, но отнюдь не в
теории. Ведь классическая политэкономия, и
особенно теория Адама Смита, возникла в виде
критики "системы меркантилизма", т. е. именно той
системы, при которой каждое правительство
относилось к национальной экономике как к
единому комплексу, кото-
рый надлежит развивать посредством
целенаправленных усилий государства. Теории
свободной торговли и свободного рынка были
направлены как раз против подобной концепции
экономического развития нации, неплодотворность
которой Смит, как ему представлялось, ясно доказал.
А потому экономическая теория разрабатывалась
исключительно на основе индивидуальных субъектов
предпринимательской деятельности - отдельных лиц
или фирм, - которые стремятся рациональным путем
увеличить, насколько возможно, прибыли и
уменьшить убытки, действуя при этом в условиях
рынка, не имеющего определенных
пространственных границ. В конечном счете
последний превратился (и не мог не превратиться) в
рынок мировой. Смит вовсе не отвергал
определенных функций государства в экономике,
поскольку речь шла об общей теории экономического
роста, однако в данной теории не нашлось места ни
для нации, ни для какого-либо иного коллектива,
более крупного, чем фирма (последняя, кстати говоря,
также не стала в ней предметом серьезного
исследования).
Так, в разгар либеральной эры Дж. Э. Кэрнс даже
потратил добрый десяток страниц на вполне
серьезный анализ утверждения о том, что теория
международной торговли как чего-то отличного от
торговли между частными лицами совершенно
бесполезна.1 Он заключил, что хотя международные
торговые связи, без сомнения, постепенно
облегчаются, в этой области по-прежнему остается
достаточно много трений, а значит, проблемы торговли
между государствами все-таки заслуживают особого
анализа. Немецкий либеральный экономист Шёнберг
сомневался в том, что понятие "национального
дохода" обладает каким-либо смыслом
1 J. Е. Cairnes. Some Leading Principles of Political
Economy Newly Expounded. London, 1874. P. 355-365.
вообше. Те, кто удовлетворялся поверхностными
представлениями, могли, вероятно, в это поверить, но
они, пожалуй, заходили слишком далеко, пусть даже
оценки "национального богатства" в денежном
измерении и были ошибочными.1 Эдвин Кэннан2
полагал, что "нация" Адама Смита состояла лишь из
совокупности лиц, живущих на территории одного
государства, и задавался вопросом: не вытекает ли из
этого факта, что через 100 лет все эти люди уже
умрут, полная невозможность рассуждать о "нации"
как о сущности, обладающей непрерывным
существованием. В терминах политической экономики
это означало убеждение в том, что лишь
распределение ресурсов через рынок является
оптимальным и что с помощью механизмов рынка
интересы частных лиц автоматически преобразуются в
интересы целого (если в подобных теориях вообще
находилось место для такого понятия, как
интересы сообщества в целом). И напротив, Джон Рэй
написал в 1834 г. свою книгу именно для того, чтобы
в полемике с Адамом Смитом доказать, что
индивидуальные интересы не совпадают с
национальными вполне, т. е. что принципы,
управляющие индивидом в его погоне за личной
выгодой, вовсе не ведут к непременному росту
богатства нации.3 Мы еще убедимся, что воззрения
тех, кто не желал следовать за Смитом
безоговорочно, нельзя было совершенно сбрасывать
со счетов, и все же конкурировать с классической
школой их экономические теории не могли. В
"Словаре политической экономии" Пэлгрейва
термин "нацио-
1 Dr. Gustav Schonberg (ed.). Hanbuch der politischen
Oekonomie, Bd. I. Tubingen, 1882. S. 158 ff.
2 Edwin Cannan. History of the Theories of Production
and Distribution in English Political Economy from 1776 to
1848. London, 1894. P. 10 ff.
3 Rae. The Sociological Theory of Capital.
нальная экономика" появляется лишь в связи с
немецкими экономическими теориями, а из
аналогичного французского труда 1890-х гг. сам
термин "нация" совершенно исчезает.1
И все-таки даже самым ортодоксальным из
экономистов классической школы приходилось иметь
дело с понятием национальной экономики. При
вступлении в должность профессора политической
экономии в Коллеж де Франс сен-симонист Мишель
Шевалье каким-то извиняющимся или даже
полуироническим тоном объявил в своей лекции:
"Нам велено заниматься общими интересами
человечества и не воспрещено исследовать особенное
состояние того общества, в котором мы живем".2
Или, как скажет лорд Роббинс, и опять же в связи
с теориями классических политэкономов, "не
похоже, чтобы они шли дальше анализа
преимуществ национального государства как
критерия экономической политики; еще менее были
они готовы рассматривать возможность распада
государственных уз".3 Короче говоря, они не могли,
да и не хотели, отходить от понятия "нации",
признаки прогресса которой Портер с
удовлетворением выискивал уже в 1835г., ибо,
полагал он, стоит "ясно определить те средства, с
помощью которых какое-либо сообщество добивается
превосходства над прочими нациями". Едва ли
требуется
1 Nouveau Dictionnaire d'Economie Politique, (ed.) Leon
Say and Joseph Chailley. Paris, 1892.
2 Michel Chevalier. Cours d'economie politique fait an
College de France, vol. I. Paris, 1855. P. 43. Впервые эта
лекция была прочитана в 1841 г.
3 L. Bobbins. The Theory of Economic Policy in English
Classical Political Economy. 2nd ed. London, 1977. P. 9-10.
Следует, однако, сделать исключение для действительно гло
бальных теорий Бентама.
уточнять, что под "каким-либо сообществом" он разумел
"свое собственное".1
В самом деле, как можно было отрицать
экономические функции и даже преимущества
национального государства? Существование государств
с монополией денежного обращения, общественными
финансами, а следовательно, централизованной
фискальной политикой представляло собой
бесспорный факт. Эти виды экономической
деятельности не мог упразднить никто - даже тот,
кто хотел бы уничтожить отрицательные стороны их
влияния на экономику. Более того, даже крайние
сторонники экономической свободы признавали
вместе с Молинари, что "деление человечества на
самостоятельные нации - феномен, в основе своей
экономический".2 Ведь в конце концов именно
государство (а в послереволюционную эпоху -
нация-государство) гарантировало охрану
собственности и соблюдение договоров, и, как сказал
Ж. Б. Сэй, не питавший, как известно, особых
симпатий к экономической деятельности государства,
"ни одна нация не достигала благосостояния иначе
как под властью твердого правительства" .3 К тому же
с помощью либеральной политической экономии
функции правительства можно было рационально
обосновать в терминах свободной конкуренции.
Молинари, к примеру, доказывал, что "дробление
человечества на отдельные нации полезно и выгодно,
поскольку стимулирует
1 George Richardson Porter. The progress of the Nation,
in its various social and economic relations, from the beginning
of the nineteenth century to the present time, 2 pts. London,
1836, Preface.
2 Молинари в Dictionnaire d'economie politique (Paris,
1854), repr. in: Lalor. Cyclopedia of Political Science, vol. II.
P. 957: "Nations in political economy".
3 Ibid. P. 958-959.
чрезвычайно действенный принцип экономического
соревнования".1 В поддержку этого тезиса он ссылался
на Всемирную выставку 1851 г. Впрочем, роль
государства в экономическом развитии признавалась
и без подобных оправданий. Ж. Б. Сэй,
усматривавший между нацией и ее соседями не
больше различия, чем между соседними
провинциями, тем не менее обвинял Францию - т. е,
французское государство и правительство - в
пренебрежении развитием внутренних ресурсов в силу
чрезмерной увлеченности иностранными
завоеваниями. В общем, ни один экономист, даже
самый радикальный либерал, не мог не замечать или
не учитывать фактор национальной экономики. Все
дело в том, что либеральные экономисты не любили о
ней говорить или же не знали толком, как это делать.
Однако для тех стран, которые развивали
собственную экономику в соперничестве с
превосходящей экономикой Британии, теория
свободной торговли Адама Смита представлялась
менее привлекательной. В этих странах не было
недостатка в людях, охотно рассуждавших о
национальной экономике как о едином целом. Мы
уже упоминали о незамеченном в свое время канадце
шотландского происхождения Джоне Рэе. Он
выдвигал теории, предвосхищавшие, на наш взгляд,
политику поощрения импорта технологий и
уменьшения зависимости от ввоза товаров,
рекомендованную "Экономической Комиссией ООН
для стран Латинской Америки" в 1950-е гг.
Знаменитый федералист Александр Гамильтон еще
более явным образом связывал в одно целое нацию,
государство и экономику, используя это единство для
доказательства необходимости сильного
национального правительства, за которое он
выступал в полемике с политиками, проти1
Ibid. P. 957.
вившимися подобной централизации. Перечень
"важнейших общенациональных мероприятий"
Гамильтона, изложенный автором статьи "Нация" из
более позднего американского справочника, касается
исключительно экономики: организация
национального банка, национальная ответственность
за долги отдельных штатов, создание института
национального долга, защита отечественного
производителя посредством высоких тарифов,
обязательные акцизные сборы.1 Возможно, все эти
меры, как предполагает восхищенный автор статьи,
действительно "имели своей целью развитие
зародыша нации"; возможно, впрочем, что Гамильтон
(как это было свойственно другим федералистам,
которые больше рассуждали не о нации, а о
собственно экономических материях) чувствовал,
что нация позаботится о себе сама, если только
федеральное правительство позаботится об условиях
экономического развития, - в любом случае понятие
нации предполагало национальную экономику и ее
систематическое поощрение и опеку со стороны
государства, что в XIX столетии означало политику
протекционизма.
В целом же американские исследователи
экономического развития были в XIX веке слишком
посредственными мыслителями, чтобы извлечь из
политики Гамильтона сколько-нибудь существенные
теоретические выводы (подобные попытки
предпринимались бесталанным Кэри и некоторыми
другими).2 Тем не менее, соответствующие выводы,
ясные и красноречивые, были сделаны немецкими
экономистами во главе с Фридрихом Листом. Идеи
Листа, которого, безусловно, вдохновляла
деятельность Гамильтона, сфор1
Ibid. P. 933.
2 Cf. J. Schumpeter. History of Economic Analysis. Oxford,
1954. P. 515-516.
мировались в 1820-е годы во время его пребывания в
США, где он принимал активное участие в
общенациональных дискуссиях по экономическим
вопросам.1 Задача экономики - которую немцы с тех
пор чаще именовали не "политической экономией", а
"национальной экономикой" (Nationaloekonomie) или
"народным хозяйством" (Volkswirtschaft) -
заключалась, по мнению Листа, в том, чтобы "довести
до конца экономическое развитие нации и
подготовить ее к вступлению во всемирное общество
будущего".2 Едва ли стоит указывать, что подобное
развитие должно было принять форму
капиталистической индустриализации, которую
решительно осуществляет сильная и энергичная
буржуазия.
Однако, с нашей точки зрения, у Листа и у
позднейшей "исторической школы" немецких
экономистов, вдохновлявшихся его идеями (как это
делали и экономические националисты других
стран, вроде Артура Гриффита из Ирландии),3 самым
интересным было то, что они четко сформулировали
характерную особенность "либеральной" теории
нации, что до них во внимание не принималось: чтобы
образовать устойчивое и способное к развитию целое,
нация должна обладать достаточными размерами.
Если же она не
1 Он написал работу: Outline of American Political
Economy. Philadelphia, 1827, где уже предвосхищались его
позднейшие
...Поділитися у соцмережах
