Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
...нации,
а тем более государства. Национальных движений
(связанных или не связанных с определенным
государством) гораздо меньше, нежели человеческих
групп, способных, согласно нынешним критериям
"нации", подобные движения создать; и их,
бесспорно, меньше, чем тех коллективов, которые
обладают чувством общности, по природе своей едва
ли отличимым от протонационального
самосознания. Сказанному не противоречит тот
факт, что серьезные притязания на статус
независимого государства могут выдвигать такие
малочисленные группы, как 70 000 человек,
борющихся за независимость Западной Сахары,
или 120 000 человек, уже фактически объявивших
независимость турецкой части Кипра (если даже
отвлечься от вопроса о самоопределении 1800
обитателей Фолклендских, или Мальвинских
островов). Следует согласиться с Гельнером:
повсеместное, на первый взгляд, преобладание
национализма в современной идеологии есть своего
рода оптическая иллюзия. Если бы
протонационализма самого по себе было достаточно
для образования нации, уже давно возникли бы
серьезные национальные движения мапучей или
аймара. Если же подобные движения появятся
завтра,
то это будет означать, что в действие вступили
иные
факторы.
Во-вторых, пусть даже протонациональная основа
желательна и, может быть, необходима для
серьезного национального движения, ставящего
своей целью образование самостоятельного
государства (хотя сама по себе она явно недостаточна
для создания такого движения), она, эта основа, не
является необходимой для формирования
национального патриотизма и чувства лояльности,
коль скоро подобное государство уже существует. Не
раз отмечалось, что нации чаще всего представляют
собой следствие образования государства, а не его
причину. США и Австралия - характерные примеры
наций-государств, все специфические национальные
черты и признаки которых сформировались после
второй половины XVIII века, а до основания
соответствующих государств попросту не могли
существовать. Едва ли, впрочем, стоит напоминать,
что самого по себе основания государства еще
недостаточно для создания нации.
И наконец, следует еще раз призвать к
осторожности в выводах. Мы слишком мало знаем о
том, что происходило прежде - и, если угодно, что
происходит сейчас в умах и душах большинства
относительно "бессловесных" мужчин и женщин,
чтобы сколько-нибудь уверенно рассуждать об их
мыслях и чувствах по поводу национальностей и
национальных государств, притязающих на их
лояльность. А потому истинная связь между
протонациональным самосознанием и последующим
национальным или государственным патриотизмом во
многих случаях неизбежно останется для нас
непонятной. Мы знаем, что имел в виду Нельсон,
когда накануне Трафальгарского сражения дал
своему флоту сигнал: "Англия надеется, что
каждый исполнит свой долг", - однако нам не-
известно, какие мысли посещали в тот день матросов
Нельсона (хотя было бы неразумно сомневаться в том,
что некоторые из них можно определить как
"патриотические"). Мы знаем, каким образом
национальные партии и движения интерпретируют
действия тех представителей нации, которые оказывают
им поддержку, - однако нам неизвестно, что
конкретно желают получить сами эти "покупатели",
приобретая набор весьма разнородных товаров,
предложенных им в одной упаковке торговцами от
национальной политики. Иногда мы способны
довольно точно определить, какие элементы из этой
смеси им не нужны (например, в случае с ирландским
народом - повсеместное употребление гаэльского
языка), но подобные "молчаливые референдумы" по
отдельным вопросам редко бывают возможны на
практике. Мы постоянно рискуем впасть в ошибку,
принявшись ставить людям оценки за те предметы,
которые они не изучали, и за тот экзамен, который
они вовсе не собирались сдавать.
Вообразим, к примеру, что готовность умереть за
родину мы примем за доказательство патриотизма, -
само по себе это кажется довольно разумным, а
националисты и национальные правительства всегда
были склонны понимать дело именно так, что с их
стороны вполне естественно. В таком случае нам
следует думать, что солдаты Вильгельма II и Гитлера
- по всей видимости, более восприимчивые к
национальным аргументам - сражались более
храбро, чем гессенцы XVIII века, проданные за
границу в качестве наемников собственным
государем и национальной мотивации явно не
имевшие. Но так ли это было на самом деле? И
действительно ли они дрались лучше, чем, скажем,
турецкие солдаты эпохи Первой мировой войны,
которых едва ли можно было счесть "патриотами
своей нации", или гуркские стрелки, которых ника-
кой патриотизм - ни британский, ни непальский
- наверняка не воодушевлял? Эти довольно-таки
абсурдные вопросы мы ставим не для того, чтобы
добиться ответа или стимулировать исследования, но
чтобы указать на густой туман, окружающий
проблему национального сознания простых людей, и
прежде всего в ту эпоху, когда современный
национализм еще не успел превратиться в массовую
политическую силу. А для большинства наций (даже
в Западной Европе) процесс этот завершился не
ранее второй половины XIX века Тогда, по крайней
мере, прояснился сам выбор, - хотя, как мы
убедимся в дальнейшем, отнюдь не его содержание.
Глава 3
ПОЗИЦИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВ
А
теперь мы оставим простых обывателей и
перенесемся на те вершины, с которых люди,
руководившие обществами и государствами после
Французской революции, смотрели на проблемы
наций и национальностей.
Государство современного типа, получившее свою
систематическую форму в эпоху французских
революций (хотя во многих отношениях
предвосхищенное развитием европейских монархий
XVI-XVII вв.), в целом ряде аспектов представляло
собой исторически новый феномен. С точки зрения
географии, такого рода государство определялось как
особая территория (желательно сплошная и
непрерывная), все жители которой подчинялись
единой государственной власти; причем от других
подобных территорий ее отделяли ясные и четкие
границы. В политическом отношении государство
управляло этим населением прямо и непосредственно,
не прибегая к промежуточным механизмам в виде
особой касты правителей или автономных корпораций.
Оно стремилось, насколько это вообще возможно,
подчинить всю свою территорию единым законам и
административным установлениям, хотя после
Французской революции уже не пыталось навязать
населению общую религиозную или светскую
идеологию. Со временем государство обнаружило, что
ему приходится все в большей степени учитывать
мнения своих подданных, или граждан, поскольку его
политическое устройство предоставляло им
определенную возможность высказаться (обычно -
через разного рода выборных представителей), и/или
поскольку государство нуждалось в их поддержке,
согласии или практической активности иного рода,
например, в качестве налогоплательщиков или
потенциальных призывников. Короче говоря,
государство управляло территориально
определенным "народом", выступая в роли высшего
"национального" органа на данной территории, чьи
представители постепенно получали реальную
возможность доходить до самого скромного
обитателя самой захолустной деревеньки.
В течение XIX века подобное вмешательство стало в
"современных" государствах столь повсеместным и
обычным делом, что лишь поселившись в каком-нибудь
медвежьем углу, семья могла надеяться на то, что кто-то
из ее членов сумеет избежать постоянных контактов с
национальным государством и его агентами - например,
через почтальона, полицейского или жандарма, а
впоследствии и через школьного учителя; через
служащих железных дорог (там, где последние
находились в государственной собственности), не
говоря уже об армейских гарнизонах и военных
оркестрах, игру которых можно было расслышать и с
более далекого расстояния. Периодические переписи
населения (правда, ставшие всеобщими не ранее
середины XIX века), теоретически обязательное
посещение начальной школы и - там, где это было
возможно, - всеобщая воинская повинность позволяли
государству осуществлять все более полный и строгий
учет своих подданных и граждан. Личные документы и
система регистрации, введенные в хорошо управляемых
государствах с развитой бюрократией, ставили
жителей в еще более тесную связь с административным
аппаратом, в особенности если человеку приходилось
переселяться с одного места на другое. В государствах,
предоставлявших гражданскую альтернативу
церковному освящению важнейших событий
человеческой жизни (а таких государств было
большинство), человек, присутствовавший на этих
эмоционально насыщенных церемониях, вполне мог
столкнуться с представителями власти, сами же эти акты
непременно фиксировались, и, таким образом, механизм
переписей дополнялся регистрацией рождений, браков и
смертей. Государство и его граждане с неизбежностью
вступали в тесные ежедневные контакты, неизвестные
прежним временам. А происшедшая в XIX веке
революция средств сообщения, символами которой стали
железная дорога и телеграф, укрепила и сделала вполне
обыденной связь между центральной властью и ее
самыми отдаленными форпостами.
Подобная радикальная трансформация ставила
перед государством и правящими классами два вида
чрезвычайно важных политических проблем. (Здесь
мы оставляем в стороне вопрос о соотношении сил
центрального правительства и местных элит, которое в
Европе, где федерализм представлял собой весьма
редкое и вымирающее явление, неуклонно изменялось в
пользу национального центра).1 Во-первых, возникали
вопро-
1 Упразднение особого ирландского парламента, отмена
польской автономии, господство в некогда федеральной
Германии одного государства-гегемона (Пруссии) и единого
общенационального парламента, превращение Италии в
централизованное государство, учреждение в Испании
единой полиции, независимой от местных интересов, - вот
лишь некоторые примеры этого процесса. Центральные
правительства, например в Британии, могли оставлять
значительный простор для местной инициативы, и все же
единственным федеральным правительством в Европе
накануне 1914 г. было швейцарское.
сы технико-административного порядка: как
лучше всего осуществить на практике новую форму
правления, при которой каждый взрослый житель
(мужского
пола) - а как субъект управления, каждый
человек
вообще, независимо от пола и возраста - был бы
прямо и непосредственно связан с центральной
властью. Эти вопросы занимают нас лишь постольку,
поскольку их решение предполагало создание
административной машины, состоящей из множества
органов и агентов, что автоматически влекло за собой
проблему письменного и даже разговорного языка
(или языков) общения внутри государства, -
проблему, которую установка на поголовную
грамотность могла сделать политически весьма
значимой. Доля правительственных агентов в общем
числе занятых была, по нашим меркам, невелика -
около 1910 г. самое большее 1: 20 - но она
увеличивалась, и порой довольно быстро, а в
количественном выражении стала уже весьма
внушительной: ок. 700 000 государственных
служащих в Цислейтан-ской Австрии (1910), более
полумиллиона во Франции (1908), ок. 1 500 000
человек в Германии (1907), 700 000 в Италии (1907).'
Попутно отметим, что среди отдельных профессий и
занятий, требовавших грамотности, чиновничество
было, вероятно, самой многочисленной корпорацией.
Во-вторых, описанные выше перемены ставили
политически гораздо более острую проблему
лояльности гражданина по отношению к государству
и существующему строю и его идентификации с ними.
Пока рядовой гражданин и секуляризованная
общенациональная власть не встретились лицом к
лицу, верность государству и идентификация с его
интересами либо
1 Peter Flora. State, Economy and Society in Western
Europe 1815-1975, vol. I, chapter 5. Frankfurt, London and
Chicago, 1983.
вовсе не требовались от простого обывателя (не говоря
уже о женщине из низших классов), либо
обеспечивались с помощью всех тех автономных или
промежуточных механизмов, которые революционная
эпоха разрушила или ослабила: через религию, через
социальную иерархию ("God bless the squire and his
relations/and Keep us in our proper stations"),* через
нижестоящие по отношению к верховному владыке
автономные органы власти или через
самоуправляющиеся сообщества и корпорации, - все
они служили своего рода "амортизатором" между
подданным и королем, позволяя монархии
олицетворять справедливость и добродетель. В
сущности, это была "лояльность" детей по отношению
к родителям или женщин по отношению к мужчинам,
действовавшим, как предполагалось, "от их имени и в
их интересах". Что же касается классического
либерализма, который нашел свое выражение в
режимах, созданных Французской и Бельгийской
революциями 1830 г. и британской эпохой Реформ
после 1832 г., то он уклонился от решения проблемы
участия всех граждан в политической жизни,
поскольку предоставил политические права
исключительно собственникам и людям образованным.
Но в последней трети XIX века становилось все более
очевидным, что дальнейшая демократизация политики
или, по крайней мере, рост значения выборов при
постоянном расширении электората представляют
собой неизбежный процесс. С подобной же ясностью,
во всяком случае, начиная с 1880-х годов,
обнаружилось: всюду, где человеку из народа
предоставляли хотя бы минимальные гражданские
права (за редчайшим исключением простые
женщины остава-
* Да благословит Господь сквайра (помещика) и его
родню. А нас пусть оставит в прежнем состоянии (англ.), -
Прим. пер.
лись вне политической жизни), уже нельзя было
рассчитывать на то, что он автоматически проявит
лояльность или окажет поддержку государству или
вышестоящим лицам, - тем более если класс, к
которому он принадлежал, был исторически новым и,
следовательно, не имел в структуре общества
освященного традицией места. А потому государству и
правящим классам приходилось теперь вести упорную
борьбу со своими конкурентами за симпатии простого
народа.
В то же время, как показывает современная война,
интересы государства стали зависеть от усилий
рядового гражданина в невиданной прежде степени.
Комплектовалась ли армия призывниками или
добровольцами, готовность человека служить в ней
стала важной переменной в расчетах правительств, -
точно так же, как и реальная физическая и моральная
годность граждан для подобной службы,
превратившаяся в предмет систематического изучения
(вспомним знаменитое расследование о "физическом
вырождении" британцев, проведенное после англобурской
войны). Стратегам приходилось теперь
учитывать в своих планах степень готовности к
жертвам, которую можно было потребовать от
гражданского населения, поэтому британское
военное руководство, опасаясь ослабить флот, -
гарантию безопасного импорта продовольствия -
противилось расширению участия страны в массовых
операциях на суше. Рост рабочего и
социалистического движения привел к тому, что
политические взгляды граждан, и в особенности лиц
наемного труда, стали предметом первостепенной
важности. Таким образом, демократизация политики,
т. е., с одной стороны, постепенное расширение
избирательных прав (мужского населения), а с другой
- создание современного бюрократического
государства, способного воздействовать на граждан и
мобилизовывать их для собственных целей, ставили
на первое место в политической повестке
дня вопрос о "нации" и об отношении
гражданина к тому, что он считал своей "нацией",
"национальностью" или иным объектом
лояльности.
Для правителей вопрос заключался не просто в
приобретении легитимности нового типа - хотя в
недавно возникших или преобразованных
государствах перед ними стояла также и эта задача.
Самым удоб, ным и привлекательным способом ее
решения - а для государств, декларировавших
принцип народного суверенитета, единственным по
определению способом - была идентификация с
"народом", или "нацией", как бы ни толковались эти
понятия конкретно. Что еще могло придать
монархиям законный статус в государствах, прежде
никогда не существовавших (Греция, Италия,
Бельгия), или в тех, чье существование порывало со
всеми историческими прецедентами (Германская
империя 1871 года)? По трем причинам
необходимость адаптации к новым условиям вставала
даже перед теми режимами, которые утвердились
давно и прочно. В 1789-1815 гг. лишь немногие из
них сумели избежать внутренних перемен: даже
посленаполеоновская Швейцария представляла собой
в некоторых важных отношениях новую
политическую структуру. Кроме того, чрезвычайно
ослабли такие традиционные гаранты лояльности, как
династическая легитимность, божественное
помазание, историческое право, преемственность
правления и религиозное единство. И наконец,
последнее, не менее важное обстоятельство: все эти
традиционные механизмы легитимизации
государственной власти после 1789 года находились
под постоянной угрозой.
Это вполне очевидно в случае с монархией.
Необходимость подвести под данный институт новый
или, по крайней мере, дополнительный фундамент
чувствовалась даже в столь надежно гарантированных
от революции государствах, как Британия Георга
III или
Россия Николая I.1 И монархии, безусловно,
пытались адаптироваться к новой реальности. Но если
приспособление монарха к "нации" является
характерным показателем того, до какой степени
адаптация к послереволюционному миру стала для
традиционных институтов вопросом жизни и смерти, то
сама форма осуществления власти наследственными
государями, как она сложилась в Европе XVI-XVII
вв., не имела с этим процессом никакой необходимой
связи. Большинство монархов в Европе 1914 года - а
монархия в это время по-прежнему оставалась здесь
почти универсальной формой правления -
рекрутировалось из замкнутого круга связанных
родственными узами семейств, и личная
национальность монархов (если они вообще сознавали
в себе таковую) не имела решительно никакого
отношения к их функциям глав государств. Принц
Альберт, супруг королевы Виктории, переписывался с
королем Пруссии как немец, явно ощущая своей
родиной Германию, но политика, которую он твердо
представлял, еще более явным образом была
политикой Великобритании.2 Транснациональные
компании конца XX века гораздо более склонны
выбирать своих главных администраторов из
представителей той нации, где эти компании
возникли или где находятся их штаб-квартиры,
нежели нации-государства XIX века были склонны
1 Linda Colley. The apotheosis of George III: loyalty,
royalty and the British nation //Past and Present, 102 (1984).
P. 94-129. Об идее графа Уварова относительно того, что
царская власть должна основываться не только на
принципах самодержавия и православия, но также и на
принципе "народности" см.: Hugh Seton-Watson. Nations
and States. London, 1977. P. 84.
2 Cf. Revolutions briefe 1848: Ungedrucktes aus dem
Nachlass Kb'nig Friedrich Wilhelms IV von Preussen (Leipzig,
1930).
иметь своими королями особ с местными
родственными связями.
Но с другой стороны, государство
послереволюционной эпохи - независимо от того,
возглавлял ли его наследственный правитель или нет
- имело необходимую органическую связь с
"нацией", т. е. с людьми, жившими на его
территории. Это население рассматривалось теперь в
качестве некоей общности, коллектива, или "народа"
- как ввиду своей внутренней структуры, так и по
причине политических трансформаций,
превращавших его в совокупность граждан, которые
имеют определенные политические права или
притязания и могут быть мобилизованы государством
для известных целей. Даже там, где никто еще
всерьез не оспаривал законность власти и не угрожал
единству государства и где не существовало скольконибудь
влиятельных "подрывных" сил, одно лишь
ослабление прежних социально-политических связей
настоятельно требовало формулировки и пропаганды
новых форм гражданского сознания (или, если
воспользоваться словами Руссо, "гражданской
религии"), - хотя бы потому, что уже возникли иные
виды лояльности, способные к политическому
самовыражению. Ибо какое же государство могло
чувствовать себя в совершенной безопасности в эту
эпоху - эпоху революций, либерализма,
национализма, демократизации и роста рабочего
движения? Социология, возникшая в 1880-1890-х
годах, была прежде всего социологией политической,
и в центре ее интересов стояла проблема социальнополитического
единства и устойчивости государств.
Но государства тем более нуждались в гражданской
религии ("патриотизме"), что одна лишь пассивная
покорность их граждан становилась теперь
совершенно недостаточной. "Англия надеется, что
каждый сегодня исполнит свой долг", - с таким
патриотическим воззванием обратился Нельсон к
своим мат-
росам, когда они готовились к Трафальгарскому
сражению.
Если же государству по какой-либо причине не
удавалось обратить своих граждан в новую веру,
прежде чем те могли услышать проповедниковконкурентов
то ему грозил крах. Как только
демократизация избирательного права в 1884-1885 гг.
продемонстрировала, что буквально все католические
места в ирландском парламенте будут отныне
принадлежать ирландской (т. е. националистической)
партии, Гладстон ясно понял, что этот остров для
Соединенного Королевства уже потерян, - и все же
Королевство оставалось Соединенным, ибо другие его
национальные компоненты приняли особый,
основанный на идее государства национализм
"Великобритании", развившийся в XVIII веке с
немалой пользой для них и до сих пор ставящий в
тупик теоретиков национализма более традиционного.1
Зато Габсбургской империи - конгломерату
нескольких Ирландии - повезло меньше. В этом и
состоит основное различие между тем, что
австрийский романист Роберт Музиль называл
"Каканией" (по первым буквам немецких слов
"имперский и королевский", "Kaiserlich und
koniglich"), и тем, что Том Нэрн в подражание ему
назвал "Уканией" (по первым буквам United
Kingdom).*
1 Об эволюции "британского" самосознания в целом см.:
Raphael Samuel (ed.). Patriotism: The Making and Unmaking
of British National Identity, 3vols. London, 1989 и особ.
Linda Colley. Whose nation? Class and national consciousness
in Britain 1750-1830 //Past and Present, 113, November 1986.
P. 97-117 и "Imperial South Wales" в работе: GwynA.
Williams. The Welsh in their History. London and Canberra,
1982. О замешательстве исследователей см. Тот Nairn. The
Enchanted Glass: Britain and its Monarchy. London, 1988,
part 2.
* Соединенное Королевство (англ.). - Прим. пер.
Патриотизм, опирающийся исключительно на идею
государства, может быть порой весьма эффективны^
ибо само существование и сами функции современного
территориального правового государства постоянно нов.
лекают жителей в его дела и таким образом неизбежно
формируют совершенно особый институциональный
"ландшафт", который составляет внешнюю обстановку
их повседневной жизни и во многом определяет ее со.
держание. Один лишь факт существования нового
национального государства в течение нескольких
десятилетий - а это меньше, чем средняя
продолжительность человеческой жизни, - может
оказаться достаточным для того, чтобы у граждан
выработалась, по крайней мере, привычка к
пассивному самоотождествлению с этим государством.
В противном случае следовало бы ожидать, что подъем
революционного шиитского фундаментализма в Иране
будет иметь столь же мощный отзвук в Ираке, как и
среди шиитов расколотого Ливана, ведь большинство
некурдского мусульманского населения Ирака (где,
кстати говоря, находятся главные святыни секты)
исповедует одну веру с иранцами.1 А между тем сама
идея суверенного светского национального государства
в Месопотамии возникла позже, чем даже идея
независимого еврейского государства. Предельным
примером потенциальной силы чисто государственного
патриотизма может послужить лояльность по
отношению к царской империи, которую финны
сохраняли на протяжении большей части XIX века, -
пока начавшаяся в 1880-х годах, политика
русификации не породила антирусскую реакцию. И
действительно, в самой России трудно отыскать
памятники дому Романо-
1 Репрессии, безусловно, препятствовали проявлению
подобных симпатий, - но, с другой стороны, временные
успехи вторгшейся в Ирак иранской революционной армии
едва ли ему способствовали.
зато на главной площади Хельсинки до сих пор
гордо возвышается статуя Царя-Освободителя
Александра II.
Можно пойти дальше и утверждать, что
первоначальная, народно-революционная, идея
патриотизма опиралась, скорее, на государство, а не на
национальность, ибо апеллировала она к самому
суверенному народу, т.е. к государству,
осуществлявшему власть его именем. Для "нации",
понятой подобным образом, этнос и прочие элементы
исторической традиции значения не имели, а язык
был важен лишь (или преимущественно) с
практической точки зрения. "Патриоты", в исконном
значении данного слова, представляли собой
противоположность тем, кто стоял за "свою страну,
права она или нет", а именно, если воспользоваться
ироническим определением доктора Джонсона,
"заговорщиков и нарушителей общественного
порядка".1 Если же говорить более серьезно, то
Французская революция (по всей видимости,
использовавшая этот термин в том смысле, который
впервые был намечен американцами, а еще более
определенно - голландской революцией 1783 г.)2
считала патриотами тех, кто доказывал любовь к
родине, стремясь обновить ее с помощью реформы
или революции. Что же касается patrie,* которой
они теперь были преданы, то она представляла собой
полную противоположность исторически
сложившемуся и фактически существующему
"готовому" государственному целому - это была
нация, созданная через свободный полити-
1 Cf. Hugh Cunningham, The language of patriotism, 17501914
//History Workshop Journal, 12, 1981. P. 8-33.
2 J. Godechot. La Grande Nation: 1'expansion revolutionnaire
de la France dans le monde 1789-1799. Paris, 1956,
v"l. I. P. 254.
* "Родина" (фр.). - Прим. пер.
ческий выбор ее членов, которые таким образом раз.
рывали или, по крайней мере, ослабляли узы прежней
лояльности. 1200 национальных гвар
...Поділитися у соцмережах
