Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
...и Антверпена была и,
вероятно, отчасти до сих пор остается подчеркнуто
франкоязычной и анти-flamingant. Польские
промышленники, большинство из которых видело в
себе скорее немцев или евреев, нежели поляков,1
прекрасно понимали, что их экономическим
интересам лучше всего отвечает работа на
всероссийский или иной наднациональный рынок. (По
этой причине даже Роза Люксембург допустила
ошибку, недооценив потенциальную силу польского
нацио*
В массе, в большинстве (фр.). - Прим. пер.
** Крупная буржуазия (фр.). - Прим. пер.
1 Waslaw Dlugoborski. Das polnische Burgertum vor 1918
in vergleichender Perspektive в кн. J. Kocka (ed.). Burgertum
im 19 Jahrhundert: Deutschland im europaischen Vergleich.
Munich, 1988, Bd. I. S. 266-289.
нализма.) Шотландские фабриканты могли сколько
угодно гордиться своими национальными корнями,
однако любое предложение отменить Унию 1707 года
они бы сочли сентиментальной глупостью.
Рабочие массы, как мы видели, были не слишком
склонны волноваться по поводу языка как такового,
хотя последний и служил порой косвенным знаком
иного рода трений между социальными группами. То
обстоятельство, что пролетарии Гента и Антверпена
не могли общаться со своими товарищами из Льежа и
Шарлеруа без перевода, нисколько не мешало тем и
другим действовать в рамках единого рабочего
движения; причем проблема языка причиняла его
участникам так мало беспокойства, что в
классическом труде о бельгийском социализме (1903
г.) фламандский вопрос даже не упоминался -
ситуация, в наши дни совершенно немыслимая.1 А в
Южном Уэльсе близость интересов буржуазии и
рабочего класса в данном пункте заставила их сообща
противодействовать попыткам либералов Северного
Уэльса (во главе с Ллойд Джорджем) отождествить
валлийскую национальность исключительно с
валлийским языком, а дело либеральной партии -
ведущей партии Уэльса - с защитой последнего. И в
1890-е годы они имели успех.
Те группы, чья судьба прямо зависела от
предоставления официального статуса письменному
языку данного народа, занимали скромное
общественное положение, однако принадлежали к
образованным слоям. Сюда относились лица,
которые вошли в низший разряд среднего класса
именно потому, что их профессия, не связанная с
физическим трудом, предпола-
1 Jules Destree & Emile Vandervelde. Le Socmhsme en
Belgique. Paris, 1903, 1-е изд., 1898. Точнее, 48-страничная
библиография все-таки содержала одну работу по
фламандскому вопросу - предвыборную брошюру.
гала специальную подготовку и обучение. И
тогдашние социалисты, редко произносившие слово
"национализм", не прибавив к нему определение
"мелкобурзуаз-ный", знали, о чем говорят. Ведь
воинство языковых националистов комплектовалось
главным образом провинциальными газетчиками,
школьными учителями и амбициозными мелкими
чиновниками. А в тот период, когда
межнациональные конфликты сделали австрийскую
часть Габсбургской империи практически
неуправляемой, политические баталии велись вокруг
вопросов о языке обучения в средней школе или о
национальной принадлежности начальников
железнодорожных станций. Сходным образом и в
империи Вильгельма II ряды
ультранационалистических приверженцев
пангерманской идеологии пополнялись в немалой
степени за счет образованных (но чаще
Oberlehrer,* нежели профессоров) или
полуобразованных представителей социально
мобильных и численно растущих слоев.
Я не хочу сводить проблему языкового
национализма исключительно к вопросу о роде
занятий его сторонников - подобно тому, как
вульгарно-материалистически мыслящие либералы
сводили проблему войны к вопросу о прибылях
фирм, выпускающих оружие. И все же сущность этого
национализма, а тем более противодействие ему мы не
поймем вполне, если не увидим в местном народном
языке своего рода капитал низших классов, которые
сдают социальный экзамен. И каждый новый шаг,
повышающий официальный статус данного языка (в
особенности - как языка обучения), увеличивал
число лиц, способных извлекать из этого капитала
свои дивиденды. Характерным примером подобной
ситуации служит, с одной стороны, административное
деление независимой
* Школьных учителей (нем.). - Прим. пер.
Индии преимущественно по лингвистическому
принципу, а с другой - нежелание принимать один
местный язык (хинди) в качестве государственного:
ведь умение читать и писать по-тамильски открывает
широкие перспективы для карьеры в пределах штата
Тамилнад, а сохранение официального статуса за
английским не лишает человека, получившего
образование на тамильском, каких-либо преимуществ
в общенациональном масштабе сравнительно с
лицами, получившими образование на любом другом
местном языке. А значит, решающим этапом в
процессе трансформации языка в потенциальный
"капитал" является не превращение его в средство
начального образования (хотя это само по себе создает
многочисленную корпорацию учителей начальной
школы и преподавателей местного языка), но перевод
на местный язык образования среднего - подобный
тому, который совершился в 1880-х годах во
Фландрии и в Финляндии. Этот шаг, как прекрасно
понимали финские националисты, тесно связывал
перспективу социального роста с местным языком, а
следовательно, с лингвистическим национализмом.
"Главным образом в Ген-те и Антверпене новое,
светски мыслящее поколение, получившее
образование на фламандском языке "...", выдвинуло
из своей среды отдельных лиц и целые группы,
которые создали и отстояли новую Flamingant
идеологию".1
Но, формируя связанный с местным языком
средний класс, этот лингвистический процесс еще
сильнее подчеркивал зависимость, социальную
негарантиро-ванность и чувство "неполноценности",
столь характерные для низших слоев среднего класса,
а потому делал новый национализм чрезвычайно для
них привлекательным. Так, новый класс,
получивший обра1
Zolberg. The making of Flemings and Walloons. P. 227.
зование на фламандском, оказался в сложном
положении между народными массами Фландрии,
самые динамичные элементы которых тяготели к
француз-кому из-за связанных с ним практических
преимуществ, и элитой бельгийской культуры,
администрации и промышленности, по-прежнему
непоколебимо сохранявшей свой франкоязычный
характер.1 Чтобы на равных претендовать на один и
тот же пост, фламандцу нужно было превращаться в
билингва, тогда как от природного носителя
французского требовалось (да и то не всегда) лишь
самое поверхностное знакомство с фламандским, -
один этот факт подчеркивал "второсортность" менее
распространенного из двух языков (нечто подобное
происходило позднее и в Квебеке). Те же профессии и
должности, где двуязычие представляло собой
действительно ценное качество, относились, как
правило, к числу непрестижных, т. е. носители менее
крупного языка обладали очевидным преимуществом.
Можно было бы ожидать, что фламандцы, как и
квебекцы, должны уверенно смотреть в будущее,
поскольку на них работает демография. Ведь их
положение в этом смысле оставалось куда более
благоприятным, чем у носителей переживающих
упадок древних, по преимуществу деревенских
наречий и языков, вроде ирландского, бретонского,
баскского, фризского, ретороманского и даже
валлийского, которые, будучи предоставлены самим
себе, явно не смогли бы выдержать чисто
дарвиновскую борьбу языков за существование.
Фламандскому и канадскому варианту французского
- как языкам - опасность не угрожала, но их
носители не входили в социально-лингвистическую
элиту, и обратно, тем, кто говорил на языке
господствующем, не требовалось признавать образо1
Ibid. P. 209 ff.
ванных носителей местного языка в качестве членов
элиты. Опасности подвергался не сам язык, но статус
и общественное положение среднего слоя Flamingant
и квебекцев. Повысить же их могла только
поддержка со стороны государства.
Примерно такой же была в сущности ситуация и
там, где лингвистический вопрос состоял в защите
переживающего упадок языка; языка, который,
подобно баскскому и валлийскому в новых
промышленных и урбанистических центрах, часто
находился фактически на грани полного
исчезновения. Несомненно, защита старинного языка
означала в данном случае защиту старинных обычаев
и традиций общества в целом от разрушительного
влияния современности, чем и объясняется та
поддержка, которую католическое духовенство
оказывало бретонскому, фламандскому, баскскому и
прочим подобным движениям. И в этом смысле они
были чем-то большим, нежели движения среднего
класса. И все же баскский лингвистический
национализм не являлся движением традиционной
деревни, по-прежнему говорившей на том языке,
который испаноязычному основателю Баскской
Национальной партии (PNV), как и многим другим
борцам за народный язык, пришлось изучать в зрелом
возрасте. И к новому национализму баскское
крестьянство особого интереса не проявило. Подлинные
его истоки - в реакции "консервативной,
католической и мелкобуржуазной среды" 1
(приморских городов) на угрозу индустриализации и
занесенного ею "безбожного" социализма
иммигрантов-пролетариев, а кроме того - во
враждебном отношении упомянутых слоев к крупной
баскской буржуазии, связанной своими интересами с
испанской монархией в целом. В отличие от
каталонского автономизма, PNV получала со
стороны
1 Puhle. Baskischer Nationalismus. S. 62-65.
местной буржуазии лишь самую незначительную
поддержку. А в претензии на языковую и расовую
исключительность, на которой основывался
баскский национализм, явственно звучат нотки,
хорошо знакомые каждому, кто изучал
праворадикальные мелкобуржуазные движения:
баски выше остальных народов по причине своей
расовой чистоты, доказанной уникальностью языка,
которая свидетельствует об их нежелании
смешиваться с другими народами, и прежде всего - с
арабами и евреями. Сходным образом можно
охарактеризовать и собственно хорватский (в отличие
от общеюгославского) национализм, который в 1860х
годах пустил первые слабые ростки
("поддержанный мелкими буржуа, преимущественно
лавочниками и розничными торговцами"), а в эпоху
Великой депрессии конца XIX века уже добился
определенного влияния - разумеется, среди тех же
низших слоев среднего класса, испытывавших особые
экономические трудности. "Он отражал
сопротивление мелкой буржуазии "югославизму" как
идеологии более состоятельных буржуазных кругов".
Ни язык, ни раса не могли в данном случае отделить
"избранный народ" от остальных, а потому идея
особой исторической миссии хорватской нации,
призванной защитить христианство от нашествия с
востока, и послужила для утративших уверенность в
себе слоев источником столь необходимого им чувства
превосходства.1
Те же самые общественные слои составили опору
иной разновидности национализма, а именно
движений политического антисемитизма, возникших
в последние десятилетия века, главным образом в
Герма-
1 Mirjana Gross. Croatian national-integrational
ideologies from the end of Illyrism to the creation of
Yugoslavia // Austrian Yearbook, 15-16, 1979-1980. P. 344,
esp. 18, 20-21, 34.
нии (Штокер), Австрии (Шонерер, Люгер) и Франции
(Дрюмон, дело Дрейфуса). Неуверенность в своем
статусе, трудность самоидентификации, непрочность
социального положения многочисленных слоев,
находившихся между бесспорными работниками
физического труда и столь же бесспорными
представителями высших классов; сверхкомпенсация
через претензии на исключительность и
превосходство, которым кто-то вечно угрожает, - все
это сближало мелкую буржуазию с идеологией
воинствующего национализма, которую можно
фактически определить как ответ на подобные
угрозы. Последние же исходили от рабочих, от
иностранных государств и просто иностранцев; от
иммигрантов, от капиталистов и финансистов, столь
охотно отождествляемых с евреями, в которых
видели также и революционных агитаторов. Этим
средним слоям казалось, что их со всех сторон
окружают враги. И ключевым словом в политическом
лексиконе французских правых 1880-х годов было
отнюдь не слово "семья", "порядок",
"традиция","религия", "нравственность" или что-либо
подобное: громче всего, как указывают исследователи,
звучало слово "опасность".1 Таким образом,
национализм из понятия, связанного с левыми и
либеральными идеями, превратился в среде мелкой
буржуазии в шовинистическое, имперское,
агрессивно-ксенофобское движение, точнее - в
правый радикализм; и перемены эти были заметны
уже в двусмысленном использовании таких
терминов, как "patrie" и "патриотизм" около 1870г.
во Франции.2 И сам термин "национализм" был
создан
1 Antolne Prost. Vocabulaire des proclamations electorates
de 1881, 1885 et 1889. Paris, 1974. P. 37.
2 Jean Dubois. Le Vocabolaire politique et social en France
de 1869 a 1872. Paris n. d. - 1962. P. 65, item 3665.
для описания именно этой тенденции, прежде всего
во Франции, а несколько позднее и в Италии.1 В
конце века он еще казался совершенно новым. Но
даже там, где существовала определенная
преемственность, как например, в случае с "Turner",
массовым гимнастическим союзом
националистического толка, происходивший в 1890-х
годах сдвиг вправо можно проследить и оценить по
проникновению в его германские отделения
антисемитизма (из Австрии) по замене либеральнонационального
(черно-красно-золотого) триколора
1848 года имперским трехцветным (черно-белокрасным)
флагом и по вновь возникшему увлечению
идеями имперского экспансионизма.2 В каком
именно секторе среднего класса находился центр
тяжести подобных движений - например, "бунта
групп мелкой и средней городской буржуазии
против того, что представлялось им наступлением
враждебного пролетариата",3 бунта, ввергшего
Италию в Первую мировую войну, - об этом,
разумеется, можно спорить. Однако исследования
социального состава итальянского и немецкого
фашизма не оставляют
Термин "nationalisme" здесь еще не зарегистрирован; нет
его и в работе: A. Prost. Vocabulaire des proclamations, где
идет речь о сдвиге вправо лексикона "национальных"
понятий эпохи, особ. р. 52-53, 64-65.
1 О Франции см.: Zeev Sternhell. Maurice Barres et le
nationalisme francais. Paris, 1972; об Италии см. главы
S. Valutti и F. Perfetti в кн. R. bill и F. Valsecchi (eds.).
II nazionalismo in Italia e in Germania fino alia Prima Guerra
Mondiale. Bologna, 1983.
2 Hans Georg John. Politik und Turnen: die deutsche
Turnerschaft als nationale Bewegung im deutschen Kaiserreich
von 1871 bis 1914. Ahrensberg bei Hamburg, 1976. P. 41 ff.
Jens Petersen в сб.: W. Shieder (ed.). Faschismus als
soziale Bewegung. Gottingen, 1983. P. 122.
сомнений в том, что подобные движения опирались
главным образом на средние слои.1
А кроме того, пусть даже патриотическое рвение
этих промежуточных слоев приветствовалось и
поощрялось правительствами уже существующих
национальных государств, проводивших политику
имперской экспансии и национального соперничества
с дру. гими подобными государствами, мы видели, что
такие настроения возникали спонтанно, а
следовательно, не вполне поддавались воздействию и
манипулированию сверху. Немногие из правительств
- даже накануне 1914 года - были настроены столь
же шовинистически, как и подталкивавшие их в
спину крайние националисты, а правительств,
созданных самими ультра, еще не существовало.
Тем не менее, хотя правительства не могли
полностью контролировать этот новый национализм,
а последний еще не мог подчинить себе правительства,
опора на государство и идентификация с ним
представляли собой настоятельную необходимость для
националистических слоев мелкой и средней
буржуазии. Если своего государства у них еще не
имелось, то завоевание национальной независимости
и должно было обеспечить им тот общественный
статус, которого они, по собственному убеждению,
заслуживали. И для тех мужчин и женщин, которые
осваивали азы гаэльского языка на вечерних курсах в
Дублине, а затем преподавали только что выученное
другим активистам, проповедь возвращения
Ирландии к ее древнему языку стала бы чем-то
большим, нежели пропагандистский лозунг. Как
показала впоследствии история Ир-
1 Michael Kater. The Nazi Party: a social profile of
members and leaders 1919-1945. Cambridge MA 1983, esp.
p. 236; Jens Petersen. Elettorato e base sociale del fascismo
negli anni venti //Studi Storici, XVI/3, 1975. P. 627-669.
ландского Свободного государства, знание языка
превратилось в необходимое условие для занятия
любых (кроме самых низких) постов на
государственной службе, а потому сдача экзамена по
ирландскому языку стала пропуском в
интеллигентные и профессиональные круги. А если
они жили в национальном государстве, то именно
национализм давал им чувство социальной
самоидентификации, которое пролетарии черпали в
своем классовом движении. Можно предположить, что
низшие слои среднего класса - как те его группы,
которые, подобно ремесленникам и мелким
торговцам, оказались теперь экономически
беззащитными, так и те категории, которые были в
значительной мере столь же новыми, как и рабочий
класс (ввиду беспрецедентного расширения слоя
"белых воротничков" и вообще лиц, чья профессия
предполагала высшее образование) - видели в себе
скорее не класс как таковой, но некое сообщество
самых ревностных и лояльных, а потому и самых
"уважаемых" сынов и дочерей своей родины.
Но какой бы ни была природа того национализма,
который вышел на авансцену истории в
предшествовавшие Первой мировой войне 50 лет, все
его разновидности имели нечто общее, а именно
враждебность к пролетарским социалистическим
движениям - и не только потому, что последние
охватывали пролетариев, но также по причине их
сознательного и воинствующего интернационализма
(или, по крайней мере, отсутствия в них
националистических моментов).1 А потому
1 Данный вопрос анализируется в главе 4 книги: Е. J. Hobsbawm.
Worlds of Labour. London, 1984 и в статье того же
автора "Working-class internationalism" in F. van Holthoon
& Marcel van der Linden (eds.). Internationalism in the Labour
Movement. Leiden-New York-Copenhagen-Cologne, 1988. P.
3-16.
кажется вполне логичным рассматривать лозунги
национализма и социализма как
взаимоисключающие и успехи одного считать
бесспорным свидетельством неудач другого. И
действительно, согласно каноническому взгляду
историков, массовый национализм восторжествовал в
ту эпоху над соперничающими идеологиями, а
главное - над опиравшимся на классовое сознание
социализмом; доказательством чего, как принято
считать, стала вспыхнувшая в 1914 году мировая
война (обнаружившая внутреннюю слабость
социалистического интернационализма), а также
полный триумф "принципа национальности" в
договорах, оформивших мирное урегулирование
после 1918 года. И все же, вопреки обычным
представлениям, те принципы, на которых
основывалась политическая притягательность разных
идеологий для масс (и прежде всего - классовый,
конфессиональный и национальный), не являлись
совершенно взаимоисключающими. Более того,
ясной и четкой границы, отделяющей их друг от
друга, не существовало - даже в том случае, когда
обе стороны, а именно религия и атеистический
социализм как бы ex officio настаивали на своей
абсолютной несовместимости. Ведь объект
коллективной самоидентификации люди выбирали
совсем не так, как выбирают они ботинки, зная, что
больше одной пары за один раз надеть невозможно.
Они имели и сейчас имеют различные привязанности,
симпатии и объекты лояльности одновременно, в том
числе и в национальной сфере; их волнуют
одновременно разные стороны жизни, каждая из
которых - в зависимости от конкретных
обстоятельств - способна в тот или иной момент
выйти в их сознании на первый план. В течение
долгого периода эти привязанности и симпатии могут
не предъявлять к данному человеку абсолютно
несовместимых требований, а потому он
может без особого труда воспринимать себя как,
например, сына ирландца, мужа немки, члена
шахтерского сообщества, рабочего, болельщика
футбольного
клуба "Барнсли", либерала, методиста, английского
патриота, республиканца и сторонника Британской
империи.
Проблема выбора возникала только, когда одна из
этих привязанностей вступала в прямое противоречие
с другой (или с другими). Политические активисты,
составлявшие меньшинство, были, разумеется, более
восприимчивы к подобной несовместимости, а значит,
мы можем с уверенностью утверждать, что для
большинства английских, французских и германских
рабочих август 1914 оказался гораздо менее
болезненным опытом, чем для вождей
соответствующих социалистических партий, - по той
простой причине, что поддержка собственного
правительства в войне представлялась обычному
пролетарию вполне совместимой с проявлением
классового сознания и враждебностью к
работодателям (об этом уже отчасти шла речь выше
- см. гл. 3, с. 104-106). Шахтеры Южного Уэльса,
шокировавшие собственных революционно и
интернационалистски настроенных профсоюзных
лидеров тем воодушевлением, с которым встали они под
ружье в августе 1914, с такой же решимостью -
менее чем год спустя! - присоединились ко всеобщей
стачке, совершенно не воспринимая обвинения в
отсутствии патриотизма. Впрочем, даже активисты
могли порой счастливо сочетать то, что теоретики
считали несовместимым: например, многие активные
члены Французской компартии демонстрировали
одновременно и Французский национализм, и
абсолютную лояльность по отношению к СССР.
И действительно, сам факт, что новые массовые
политические движения (националистические, социа-
диетические, конфессиональные и любые иные)
нередко конкурировали между собой в борьбе за одни
и те же массы, наводит на мысль, что их
потенциальные избиратели были готовы воспринять
все эти разнообразные лозунги. Близость
национализма и религии вполне очевидна, в
особенности - в Польше и в Ирландии. Но что
является главным в этом союзе? Ответить на
подобный вопрос нелегко. Гораздо более
удивительным и менее изученным было существенное
совпадение социального и национального
недовольства, которое Ленин со свойственным ему
острым восприятием политических реальностей
сделал впоследствии одним из основных принципов
коммунистической политики в колониальных
странах. В хорошо известных международных
дебатах марксистов по "национальному вопросу"
речь шла не только о влиянии националистических
идей на рабочих, которым надлежит внимать лишь
классовым лозунгам интернационализма. Была еще
одна и, вероятно, более насущная проблема: как
следует относиться к тем рабочим партиям, которые
поддерживают одновременно и националистические,
и социалистические требования.1 Более того, сейчас
уже очевидно (хотя в упомянутых дискуссиях речь об
этом почти не шла), что существовали партии,
возникшие как социалистические, и при этом (или
впоследствии) выполнявшие роль главного
инструмента национального движения своих
народов, - как существовали преимущественно
социально ориентированные крестьянские партии
(например, в Хорватии), которые легко вырабатывали
собственные националистические программы. Короче
говоря, един-
1 Краткое изложение проблемы см. у: G. Haupt, Lowy &
Weill. Les Marxistes et la question nationale. Paris, 1974. P.
39-43. Польский вопрос был самым крупным, но не
единственным вопросом подобного рода.
ство борьбы за социальное и национальное
освобождение о котором Конноли мечтал в
Ирландии - и которого ему не удалось добиться,
- было фактически
достигнуто в других странах.
Здесь можно пойти дальше и утверждать, что
сочетание социальных и национальных требований
сказывалось в целом гораздо более эффективным
способом мобилизации масс на борьбу за
независимость, нежели чисто националистические
лозунги. Влияние последних ограничивалось
недовольными слоями мелкой буржуазии, для которых
националистические идеи были - или казались -
заменой социально-политической программы.
В этом смысле показателен польский пример.
Восстановление государственной независимости (через
полтора века после разделов Польши) было
достигнуто отнюдь не под знаменами какого-либо
политического движения, ставившего перед собой
именно эту и никакую другую цель, но под
руководством Польской Социалистической партии,
чей вождь, полковник Пилсудский, и стал
освободителем страны. В Финляндии национальной
партией финнов стала de facto Социалистическая
партия, завоевавшая 47% голосов на последних
(свободных) выборах перед Русской революцией 1917
года. В Грузии подобную роль играла другая
социалистическая партия - меньшевики, в Армении
- дашнаки, входившие в состав Социалистического
Интернационала.1 Социалистическая идеоло-
1 О неудачных попытках финского национализма конку
рировать с Социалистической партией см.: David Klrby. Rankand-file
attitudes in the Finnish Social Democratic Party (19051918)
//Past and Present, 111, May 1968), esp. p. 164. О Грузии
и Армении см.: Ronald G. Suny (ed.). Transcaucasia: Nationalism
and Social Change. Ann Arbor, 1983, особ, part II, очерки
R- G. Suny, Anahide Ter Minassian and Gerard J. Libaradian.
гия преобладала в национальных организациях
евреев восточной Европы, как в сионистских, так и в
нeсионистских (Бунд). Но это явление было
характерно не только для царской империи, где
практически любая стремившаяся к переменам
идеология и организация вынуждена была
воспринимать себя в первую очередь носительницей
идей социальной и политической революции.
Национальные чувства валлийцев и шотландцев
Соединенного Королевства находили свое выражение
не в особых националистических партиях, но через
ведущие партии общебританской оппозиции -
сначала либеральную, а затем - лейбористскую. В
Нидерландах (но не в Германии) умеренные, но
вполне реальные чувства малого народа
реализовывались главным образом в рамках левого
радикализма. А потому фризы занимают столь же
непропорционально большое место в истории
нидерландского левого движения, как шотландцы и
валлийцы - британского. Трольстра (1860-1930),
самый выдающийся из руководителей Голландской
Социалистической партии на раннем этапе ее
истории, начал свою карьеру в качестве фризского
поэта и лидера группы "Молодая Фрисландия",
занимавшейся возр
...Поділитися у соцмережах
