Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
...м же комплексом
противоречий, разрешимых в конечном счете разве
что путем массового уничтожения или
насильственной массовой миграции: взрывоопасные
проблемы 1988-1992 гг. были созданы в 1918-1921
гг. Именно тогда словаков впервые впрягли в одно
ярмо с чехами; Словению (прежде австрийскую)
объединили с Хорватией (некогда военной границей
против турок) и - через целое тысячелетие
совершенно иного исторического опыта! - с
православной Сербией, еще недавно входившей в
состав Османской империи. Вдвое увеличилась
территория Румынии, что породило конфликты между
ее национальностями. Победители-немцы создали в
Прибалтике три маленьких государства, которые
вообще не имели прецедентов в истории и - по
крайней мере, в Эстонии и Латвии - не являлись для
соответствующих народов предметом скольконибудь
заметных стремлений.1 Государства эти
сохранились благодаря союзникам как часть
"санитарного кордона" против большевистской
России. В период наибольшего ослабления России
германское влияние способствовало созданию
независимых Грузии и Армении, британцы же
обеспечили автономию богатого нефтью
Азербайджана. До 1917 года национализм не
представлял в Закавказье серьезной политической
проблемы - если термин "национализм" вообще
подходит для свойственного азербайджанским низам
антиармянского озлобления. Армяне по вполне
понятным причинам больше тревожились по поводу
Турции, нежели Москвы; грузины поддерживали
номинально марксистскую Всероссийскую партию
(меньшевиков) как свою национальную. Тем не
менее, многонациональная Российская империя, в
отличие от империй Габсбургской или Османской,
благодаря Октябрьской революции и Гитлеру
просуществовала в течение жизни трех последующих
поколений. Победа в гражданской войне исключила
возмож-
1 Это явствует из итогов голосования на выборах во
Всероссийское Учредительное Собрание в ноябре 1917 года;
их анализ см. у О. Radkey. Russia Goes to the Polls. Ithaca,
1989.
ность украинского сепаратизма, а возвращение
Закавказья позволило покончить с местными
националистическими движениями, - правда, будучи
достигнутым отчасти через соглашение с
кемалевской Турцией, оно оставило нерешенными
весьма острые вопросы горючий материал для
будущих национальных волнений, и прежде всего
проблему Нагорного Карабаха, армянского анклава
на территории Азербайджана.1 В 1939-1940 гг. СССР
возвратил почти все, что утратила царская Россия, -
кроме Финляндии (которой Ленин позволил мирно
отделиться) и бывшей русской Польши.
Таким образом, очевидный взрыв сепаратизма в
1988-1992 гг. проще всего определить как
"завершение дела, не оконченного в 1918-1921 гг.".
При этом, однако, следует учитывать, что те старые и
острые национальные проблемы, которые
действительно казались взрывоопасными
европейским правительствам до 1914 года, к
реальному взрыву как раз и не привели. Отнюдь не
"македонский вопрос", хорошо известный ученым и
вызывавший на международных конгрессах
настоящие сражения между специалистами в
1 Армения служит примером того, как трудно увязать
национальность с определенной территорией. Нынешняя
Республика Армения (со столицей в Ереване) до 1914 года
не играла особой роли в истории этого многострадального
народа: тогдашняя "Армения" находилась главным образом
в Турции. Российские армяне Закавказья жили в деревнях,
а также составляли значительную часть городского
населения в этом регионе (в Тбилиси и Баку, по всей
видимости, большинство); кроме того, существовала
многочисленная армянская диаспора в России и за ее
пределами. Можно, пожалуй, сказать так: современная
"Армения" - это все, что осталось после того, как на всех
других территориях, где прежде жили армяне, их вырезали
или подвергли изгнанию.
самых разных дисциплинах, стал причиной распада
Югославии. Напротив, Македонская Народная
Республика всячески старалась держаться подальше
от сербохорватского конфликта, - пока Югославия
не начала разваливаться по-настоящему и ее
составным частям пришлось ради элементарной
самозащиты са-лим позаботиться о своей судьбе.
(Весьма характерно, что ее официальное признание
до сих пор саботирует Греция, аннексировавшая в
1913 году значительную часть македонской
территории.) Подобным же образом, единственной
частью царской России, где еще до 1917 года
существовало подлинно национальное (хотя и не
сепаратистское) движение, была Украина. Однако
Украина (под контролем руководства местной
компартии) оставалась относительно спокойной,
когда прибалтийские и закавказские республики уже
всерьез требовали выхода из состава СССР, и
смирилась с отделением лишь после того, как
неудавшийся августовский переворот 1991 года
разрушил Советский Союз.
Кроме того, определенное понимание "нации" и ее
чаяний (парадоксальным образом одинаковое у Ленина
и Вудро Вильсона) создало линии разлома, вдоль
которых и раскололись впоследствии
сконструированные коммунистами многонациональные
образования, - точно так же, как колониальные
границы 1880-1950 гг., за отсутствием каких-либо
иных, превратились в границы новых независимых
государств. (Большинство их жителей не имело об
этих границах никакого понятия или просто не
замечало их.) Что касается Советского Союза, то здесь
мы можем пойти еще дальше и утверждать, что
именно коммунистический режим принялся
сознательно и целенаправленно создавать
этнолингвистические территориальные "национальноадминистративные
единицы" (т. е. "нации" в
современном смысле), - создавать там, где прежде
они не
существовали или где о них никто всерьез не
помышлял, например, у мусульман Средней Азии или
белорусов. Идея советских республик казахской,
киргизской, узбекской, таджикской или
туркменской "наций" была скорее чисто
теоретической конструкцией советских
интеллектуалов, нежели исконным устремлением
любого из перечисленных народов.1
Представление о том, что эти народы то ли
вследствие "национального угнетения", то ли по
причине своего "исламского сознания" вынуждали
советскую систему чрезмерно напрягать свои силы,
что якобы и привело к ее краху, есть лишь еще один
пример справедливой неприязни западных
наблюдателей к советской системе и веры в ее
недолговечность. На самом же деле Средняя Азия
оставалась политически пассивной вплоть до распада
Союза - если не считать нескольких погромов
среди национальных меньшинств, сосланных в свое
время в эти далекие края Сталиным. Тот
национализм, который развивается в среднеазиатских
республиках сейчас, есть постсоветский феномен.
А значит, главной причиной начавшихся в 1989
году перемен было отнюдь не национальное
напряжение (которое эффективно контролировалось
даже там, где оно действительно существовало,
например, в Польше или среди народов Югославии),
но прежде всего курс на самореформирование,
который взял советский режим, и то обстоятельство,
что в ходе его реализации он а) отказался от военной
поддержки режимов-сателлитов; б) разрушил
центральную командно-административную систему,
позволявшую ему функционировать, и, следовательно,
в) подорвал основу
' Cf. Graham Smith (ed.). The Nationalities Question №
the Soviet Union, part IV, "Muslim Central Asia". London
and New York, 1990, e. g. P. 215, 230, 262.
для существования даже независимых
коммунистических режимов на Балканах.
Национализм действительно выиграл от этих
процессов, но он не был в сколько-нибудь серьезной
степени их подлинной движущей силой. Отсюда -
всеобщее изумление при виде мгновенного краха
восточно-европейских режимов; краха, которого
абсолютно никто не ожидал (даже в Польше, где
крайне непопулярная власть, тем не менее, доказала
свою способность почти десять лет удерживать под
контролем массовую и хорошо организованную
оппозицию).
Достаточно беглого взгляда, чтобы заметить, к
примеру, существенное различие между двумя
объединениями Германии 1871 и 1990 гг. Первое
воспринималось как долгожданное достижение той
цели, которая так или иначе была ключевой
проблемой для всех сколько-нибудь небезразличных к
политике немцев (даже для тех, кто пытался этому
объединению противиться). Даже Маркс и Энгельс
чувствовали, что Бисмарк "(tut) jetzt, wie im 1866, ein
Stuck von unserer Arbeit in seiner Weise".1* Однако все
главные партии Федеративной Республики вплоть до
осени 1989 в течение долгих лет отделывались от
проблемы объединения Германии лишь дежурными
фразами - и не только потому, что оно оставалось
явно неосуществимым до Горбачева, но и по той
причине, что националистические организации и
националистическая пропаганда были в
политическом смысле маргинальными явлениями.
Стремление к немецкому единству не служило
главным мотивом ни для политической оппозиции в
ГДР, ни для обыкновенных восточных нем-
1 Энгельс - Марксу, письмо от 15 августа 1870 г. (MarxEngels,
Werke, Bd. 33. Berlin, 1966. S. 40).
* "И теперь, как и в 1866 г., выполняет частицу нашей
работы, делая это по-своему" (нем.). - Прим. пер.
цев, чей массовый исход ускорил крах режима. При
всех своих сомнениях и тревогах о будущем
большинство немцев, конечно, приветствует
объединение двух Германий, и все же сама его
стремительность, равно как и явная
неподготовленность к нему, показывают что,
несмотря на всю публичную риторику на сей счет, оно,
это объединение, явилось побочным продуктом
совершенно неожиданных событий вне Германии.
Что же касается СССР, то он рухнул не под
действием внутренних национальных конфликтов, как
это предсказывали иные советологи 1 (хотя
национальное напряжение в СССР, несомненно,
существовало), но по причине экономических
трудностей. "Гласность", воспринимавшаяся
реформаторско-коммунистическим руководством
страны как непременное условие "перестройки",
породила свободу дискуссий и политической
агитации, а кроме того ослабила централизованную
командную систему, на которой держались и режим, и
общество в целом. Неудача "перестройки", т. е.
ухудшение условий жизни простых граждан,
подорвала доверие к союзному правительству, на
которое была возложена ответственность за все
трудности, и побудила (даже заставила) искать
решение проблем на региональном и местном уровне.
Можно с уверенностью утверждать, что до Горбачева
ни одна советская республика - кроме
прибалтийских - не стремилась к отделению от
СССР, и даже для Прибалтики независимость
оставалась не более чем мечтой. И не стоит думать,
будто СССР держался лишь на страхе и
принуждении, хотя и они, бесспорно, играли свою
роль, не позволяя этническим и общинным трениям в
смешанных районах выродиться до взаимной резни
(как
1 Helene Carrere d'Encausse. L'empire eclate. Paris, 1978;
idem. La gloire des nations, ou La Fin de 1'empire sovietique.
Paris, 1990.
это произошло впоследствии). Местная и
региональная автономия в долгую брежневскую
эпоху вовсе не была утопией. Мало того, русские без
конца жаловались, что в большинстве других
республик люди живут лучше, чем в РСФСР.
Совершенно очевидно, что национальная
дезинтеграция СССР (и, кстати говоря, входивших в
его состав республик, тоже фактически
многонациональных) была следствием событий в
Москве, а отнюдь не их причиной.
Как ни парадоксально, но, пожалуй, именно на
Западе собственно националистические движения в
большей мере обладают способностью ослаблять
существующие режимы, ибо именно там
националистическая агитация расшатывает некоторые
из самых старых национальных государств:
Соединенное Королевство, Испанию, Францию, не
говоря уже о Канаде (в меньшей степени - даже
Швейцарию). Действительно ли произойдет когдалибо
полное отделение Квебека или Шотландии,
остается сегодня (1992) предметом теоретических
предположений. Вне прежнего евро-советского
красного пояса успешные отделения были после
Второй мировой войны чрезвычайно редким
феноменом, а мирные выходы из состава
существующих государств попросту неизвестны. И
однако, перспектива возможного отделения
Шотландии или Квебека, о которой двадцать пять лет
тому назад вообще нельзя было говорить всерьез,
теперь уже может обсуждаться как нечто реальное.
И тем не менее, национализм, при всей его
неизбежности, уже не играет той исторической роли,
которая принадлежала ему в эпоху между
Французской революцией и крахом колониализма
после Второй мировой войны.
Становление "наций", соединявших в себе
национальное государство и национальную экономику,
было, безусловно, ключевым моментом в общем
процессе
исторических преобразований, происходивших в
"развитом мире" в XIX веке, и воспринималось
именно в этом качестве. Что же касается
"зависимого" мира первой половины XX века, то
здесь, и прежде всего по понятным причинам, в
колониальной его части, национальноосвободительные
движения стали основным орудием
политического освобождения, т. е. устранения
имперской администрации и, что еще важнее,
прямого военного господства метрополий, -_
ситуация, которая еще полвека назад показалась бы
немыслимой.1 Теоретическим образцом для
национально-освободительных движений Третьего
мира служил, как мы видели, западный национализм,
однако те государства, которые они стремились
создать, оказывались на практике чаще всего прямой
противоположностью этнически и лингвистически
гомогенным образованиям, считавшимся на Западе
стандартной моделью "национального государства".
Но даже в этом отношении национализм Третьего
мира имел с западным национализмом либеральной
эпохи de facto больше сходства, нежели различий. Оба
являлись, как правило, объединительными и (социально)
освободительными движениями, хотя в последнем
аспекте достигнутые ими результаты соответствовали
поставленным целям гораздо реже, чем в первом.
Что же касается современных сепаратистских и
вообще "разделительных" по своей сути "этнических"
движений, то они не имеют подобного рода
положительной программы или перспективы. Это
явствует уже из того факта, что ввиду полного
отсутствия у
1 После Второй мировой войны широкомасштабные
войны с использованием всех видов оружия, кроме
ядерного и химико-биологического (Корея, Вьетнам),
оказывались для сверхдержав гораздо менее успешными, чем
это можно было бы предположить, исходя из опыта
прежней истории.
них реальной исторической программы они пытаются
реанимировать первоначальную мадзиниевскую модель
этнически и лингвистически гомогенного государства
("каждой нации - собственное государство, не более
одного государства для любой нации"). Позиция, как
нетрудно заметить, нереалистичная и полностью
противоречащая основным тенденциям языкового и
культурного развития конца XX века (см. выше - с.
190-193). В дальнейшем мы увидим, что она
совершенно не соприкасается с реальными
проблемами эпохи и, не будучи в силах дать для них
универсальное или хотя бы локально применимое
решение - разве что по редкому стечению
счастливых обстоятельств, - лишь еще более
усложняет их и запутывает.
И все же нельзя отрицать силу тех эмоций,
которые побуждают "нас" идентифицировать себя в
качестве "этнической" лингвистической группы,
отличной от "них", чуждых и несущих угрозу "нам".
Менее всего следует это делать сейчас, в конце XX
века, когда воображаемые "мы" (британцы) и
символические "они" (аргентинцы) под бурные
патриотические рукоплескания устроили безумную
войну за гнилое болото и дикое пастбище, затерянные
где-то в Южной Атлантике, и когда самой массовой
идеологией в мире стала ксенофобия. И однако
ксенофобия, легко и незаметно переходящая в
откровенный расизм, - в нынешней Америке и
Европе он распространился шире, чем в эпоху
фашизма, - способна представить исторически
обоснованную перспективу даже в меньшей степени,
чем национализм мадзиниевского толка. И
действительно, сама ксенофобия редко пытается
изобразить из себя нечто большее, нежели крик
ярости или отчаяния. И даже те, кто романтически
сочувствует лозунгам полной независимости для
отдельных малых народов, кажется, не слишком
часто утверждают, что у Национального Фронта Ле
Пена, словно у Януса,
два лица. Лицо у него только одно, и большинство из
нас предпочитает, чтобы и этого лица не было.
Но какова же природа этого вопля страдания и
ярости? В который уже раз подобные движения в
защиту этнической идентичности оказываются, по
всей видимости, лишь реакцией слабости и страха,
отчаянной попыткой возвести баррикады на пути сил
современности, напоминающей в этом смысле скорее
возмущение пражских немцев, загнанных в угол
чешской иммиграцией, нежели чувства наступающих
чехов. Но так обстоит дело не только с небольшими
языковыми общинами, уязвимыми даже для самых
незначительных демографических сдвигов, -
например, с немногочисленными обитателями
горного и приоб-режного Уэльса, которые до сих пор
говорят по-валлийски, или с Эстонией с ее
миллионом или около того эстоноязычных
(критическим пределом, который и при любых иных
обстоятельствах с трудом обеспечивал бы этой стране
сохранение современной лингвистической культуры
на всех уровнях). Не удивительно, что самой острой
проблемой в этих районах стала неконтролируемая
иммиграция моноглотов-носителей соответственно
английского и русского языков. Однако подобная
реакция имеет место и среди гораздо более
многочисленных групп, чье
лингвистическое/культурное своеобразие не
подвергается какой-либо угрозе. Самый абсурдный ее
пример - движение, требующее объявить английский
единственным государственным языком США (в
конце 1980-х годов получившее в некоторых штатах
политический оттенок). Ибо, хотя испаноязычная
иммиграция действительно приобрела в некоторых
регионах США достаточно массовый масштаб, чтобы
сделать общение с иммигрантами на их родном языке
желательным, а порой - необходимым, сама мысль о
том, что господство анг-
лийского в США подвергается или может
подвергнуться какой-либо опасности, есть
политическая паранойя. Горючим материалом для
подобной защитной реакции против истинных или
мнимых угроз служит сочетание процессов
международной миграции с фундаментальными,
беспрецедентными и необычайно стремительными
социально-экономическими преобразованиями, столь
характерными для третьей четверти нашего века.
Примером этого сочетания мелкобуржуазного
языкового национализма с массовым шоком перед
лицом будущего служит французская Канада. На
бумаге положение французского языка кажется
достаточно прочным: это родной язык для четвертой
части населения страны (составляющей примерно
50% по отношению к коренным англофонам Канады),
его статус обеспечивается официальным двуязычием
федерации, он пользуется поддержкой из-за
границы, со стороны французской культуры, во
франкофонных университетах учится более 130 000
студентов (данные 1988 г.) и т. д. И тем не менее,
квебекский национализм - это отражение позиции
народа, который в панике отступает под давлением
сил истории, и даже успехи его воспринимаются
скорее как симптом внутренней слабости.1 В самом
деле, желая занять круговую оборону внутри
автономной и даже сепаратистской провинции
Квебек, квебекский национализм фактически
предоставил собственной судьбе значительное
франкоязычное меньшинство в Нью-Брунсвике и
Онтарио. Свойствен-
1 Хороший пример - "Leon Dion, The mystery of Quebec"
(Daedalus, vol. 117/4, Fall 1988, p. 283-318): "Новое поколение
не обнаруживает твердой решимости держаться за французский
язык, которая была свойственна его отцам, - отчасти потому,
что чувствует себя защищенным "..." Хартией французского
языка "..." отчасти потому, что англоязычные канадцы стали
относиться к французскому более терпимо" (р. 310).
* S-.
ное Canadiens * чувство неуверенности проявляется в их
убеждении в том, что ставшая теперь официальной
"многокультурность" Канады есть лишь заговор,
имеющий своей целью "раздавить особые требования
Francophonie ** политическим прессом
многокультурности".1 Эту неуверенность, разумеется,
усиливает то обстоятельство, что явное большинство из
3,5 миллионов иммигрантов, прибывших в страну после
1945 года, предпочли, чтобы дети их получали
образование на английском, который открывает гораздо
более широкие перспективы для карьеры в Северной
Америке, нежели французский. Впрочем, на бумаге
угроза со стороны иммиграции выглядит для
франкофонной Канады менее серьезной, чем для
англоязычной части страны, поскольку в 1946-1971 гг.
лишь около 15% вновь прибывших поселились в
провинции Квебек.
За неуверенностью и страхом франко-канадцев
стоит, без сомнения, глубокий социальный катаклизм,
симптомом которого стал стремительный упадок
католической церкви. Это произошло в обществе, которое
так долго оставалось консервативным,
католическим, клерикальным и имело высокий уровень
рождаемости (причем не только среди крестьян, но и в
городах). В течение же 1960-х годов число лиц,
регулярно посещающих церковь, упало в провинции
Квебек с 80% до 25%, а коэффициент рождаемости стал
одним из самых низких в Канаде.2 Что бы ни скрывалось
за столь разительной переменой в квебекских нравах,
она не могла не породить дезориентиро*
канадцы (фр.). - Прим. пер.
** франкоязычное население, франкоязычные
территории (фр.). - Прим. пер.
1 R. F. Harney. So great a heritage as ours. Immigration and
the survival of the Canadian polity //Daedalus, vol. 117/4, Fall,
1988. P. 75.
2 Gerard Pelletier. Quebec: different but in step with North
America //Daedalus, vol. 117/4, Fall, 1988. P. 271; Harney.
So great a heritage as ours. P. 62.
ванное поколение, жаждущее новых истин взамен
терпящих крах старых. Некоторые даже утверждали,
что резкий подъем воинствующего сепаратизма
представляет собой суррогат утраченного традиционного
католицизма, Эта гипотеза (а она едва ли поддается
окончательному подтверждению или опровержению) не
кажется лишенной оснований, по крайней мере, тому,
кто, подобно автору этих строк, наблюдал, как в одном
из районов Северного Уэльса в среде молодого
поколения зарождается воинствующий валлийский
национализм, лежащий совершенно вне традиции, а
если учесть пристрастие его сторонников к пиву и
алкоголю, то и совершенно ей противоречащий. Когда
опустели церкви и молельни, проповедник и ученыйсамоучка
перестали быть голосом общины, а падение
престижа трезвого образа жизни уничтожило самый
простой и очевидный способ, посредством которого
индивид мог некогда демонстрировать свою
принадлежность к пуританской культуре.
Мобильность широких масс населения естественным
образом обостряет это чувство дезориентации; к тому же
ведут и экономические сдвиги, причем некоторые из них
не лишены связи с подъемом местного национализма.1
1 Рост квебекского национализма привел в 1970-х гг. к
массовому исходу деловых людей из Монреаля (прежде -
самого большого города Канады и важнейшего центра
канадского бизнеса), чем воспользовался к своей выгоде
Торонто. "Город теперь ожидает более скромная судьба -
регионального центра провинции Квебек и восточной
Канады". Но хотя Монреаль испытывает со стороны
языковых меньшинств гораздо меньшее давление, нежели
другие канадские города, это, похоже, никак не отражается
на местной языковой непримиримости. В Торонто и
Ванкувере англопротестанты уже не являются
большинством, тогда как в Монреале 66% населения
приходится на франкоканадцев. Cf- F.J.Artibise. Canada us
an urban nation //Daedalus, vol. U7/4, рац, 1988- p. 233-264.
В урбанизированных обществах мы на каждом
шагу встречаем вырванных из родной почвы
мужчин и женщин, напоминающих нам о хрупкости
наших собственных семейных корней.
Что касается бывших коммунистических стран
Европы, то здесь утрата социальных ориентиров
усугубляется крахом того образа жизни, к которому
привыкло и так или иначе приспособилось
большинство их жителей. Национализм - если
воспользоваться словами Мирослава Хроча о
нынешней Центральной Европе - "служит в
распадающемся обществе субститутом
интеграционных факторов. Когда терпит крах
общество последней опорой начинает казаться
нация".1
В социалистических и постсоциалистических
экономиках, которые в значительной мере были
"экономиками дефицита",2 национальность, подобно
родственным связям и иным механизмам
покровительства и обмена услугами, уже
выполняла весьма конкретные функции. Она
"предоставляла членам одной группы определенные
преимущества перед "другими" группами" 3 в борьбе
за скудные ресурсы и, соответственно, отграничивала
"других", чьи права усту-
1 М. Hroch. Nationale Bewegungen fruher und heute. Em
europaischer Vergleich (unpublished paper 1991). P. 14. Едва
ли стоит добавлять, что, по убеждению Хроча, явный
всплеск националистических настроений в Центральной и
Восточной Европе представляет собой (как правило) не про
должение старой националистической традиции, но своего
рода заново изобретенную традицию, "Illusion der Reprise".
"К примеру, чешские патриоты XIX века рядились в гу
ситские одежды, - примерно так же современные восточ
ноевропейские национальные движения подражают патри
отам прошлого века" (р. 11).
2 J. Kornai. The Economics of Shortage. Amsterdam, 1980
3 Katherine Verdery, неопубликованные наброски "Natio
nalism and the Road to Democracy". P. 36.
пали "нашим". Там, где, как в бывшем СССР,
прежняя единая государственная власть и общество
в целом совершенно дезинтегрируются, "человек со
стороны", "чужак", оказывается беспомощным.
"Города, [административные единицы], республики,
защищаясь от мигрантов, отгораживаются друг от
друга"; лестные продуктовые карточки
раскалывают рынок ga отдельные мини-экономики,
"не допуская к имеющимся благам "..."
"посторонних"".1
И тем не менее, этнические и национальные
характеристики представляют собой в
посткоммунистических странах в первую очередь то
средство, с помощью которого можно четко определить
сообщество "невинных" и идентифицировать
"виновных", несущих ответственность за "наши"
несчастья (особенно теперь, когда роль козлов
отпущения уже не могут играть коммунистические
режимы). По поводу Чехословакии кто-то сказал:
"Страна буквально кишит всякого рода "другими".
Каждый без устали показывает пальцем на "других"
и ругает и
...Поділитися у соцмережах
