Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
...ождением национальной культуры.1
Подобный феномен отмечался и в последние
десятилетия, хотя его до известной степени
маскировала склонность старых мелкобуржуазных
националистических партий и движений,
первоначально связанных с правыми идеологиями
- например, в Уэльсе, Эускади (Стране Басков),
Фландрии - рядиться в модное платье социальной
революции и марксизма. Тем не менее, ДМК,
превратившаяся в главного выразителя тамильских
национальных требований в Индии, возникла в
качестве региональ-
1 A. Fejtsma. Histoire et situation actuelle de la langue
frisonne //Pluriel, 29, 1982. P. 21-34).
ой социалистической партии в Мадрасе; сходная
тендендия в сторону сингальского шовинизма
обнаруживается, к сожалению, и в левом движении
Шри Ланки.1
Цель этих примеров не в том, чтобы точно
определить соотношение националистических и
социалистических элементов подобных движениях
(проблема, не без оснований волновавшая
Социалистический Интернационал). Они призваны
показать, что массовые движения способны
одновременно выражать такие стремления и тенденции,
которые мы склонны считать несовместимыми, и что
движения, первоначально опиравшиеся на социальнореволюционные
лозунги, могут составить основу для
того, что в конечном счете превращается в массовое
национальное движение данного народа.
И тот самый пример, который так часто приводят
в качестве неопровержимого доказательства
преобладания национальных чувств над классовыми,
в действительности иллюстрирует сложность
отношений между ними. Благодаря недавним
замечательным исследованиям мы теперь довольно
полно осведомлены о положении дел в
многонациональной Габсбургской империи, которое
служит самым показательным материалом для оценки
идейных конфликтов подобного рода.2 В дальнейшем я
кратко изложу результаты весьма интересного анализа
общественных настроений, ко-
1 О сдвиге движения JVI (Janatha Vimukti Peramuna), в
1971 году возглавившего левацкое крестьянское "молодеж
ное" восстание от ультралевых идей к сингальскому шови
низму, см. Китап Jayawardene. Ethnic and Class Conflicts
in Sri Lanka. Dehiwala, 1985. P. 84-90.
2 CM. Z. A. Zeman. The Break-up of the Habsburg Empire,
1914-1918. London, 1961; и сборник статей Die Auflbsung
des Habsburgerreiches. Zusammenbruch und Neuorientierung
in Donauraum (Schriftenreihe des osterreichischen Ost- und
Sudosteuropainstituts, Bd. Ill, Vienna, 1970).
торый провел Петер Ганак. В своей работе он
использовал обширный корпус писем солдат и членов
их семей, подвергшихся цензуре или
конфискованных в Вене и Будапеште во время
Первой мировой войны." В первые ее годы
корреспонденты не обнаруживают сильных
националистических или антимонархических
настроений. Исключением являются письма,
принадлежащие irredenta: * сербам (главным образом
из Боснии и Воеводины), которые в подавляющем
большинстве симпатизируют Сербскому королевству
(как сербы) и Святой Руси (как православные славяне);
итальянцам и - после вступления в войну Румынии -
румынам. Социальная база сербской враждебности к
Австрии явно народная, тогда как большинство
националистических писем итальянцев и румын
исходит от представителей интеллигенции и мелкой
буржуазии. Кроме упомянутых, серьезные симптомы
национального недовольства обнаруживаются только
среди чехов (если судить по письмам военнопленных,
многие из которых, вероятно, дезертировали из
патриотических мотивов). Но и здесь более половины
убежденных противников Габсбургской империи и
добровольцев из чешских частей в России - это
выходцы из среднего класса и интеллигенции.
(Письма к пленным из самой Чехии более
осторожны, а потому представляют меньше ценности
для исследователя).
Последующие годы войны и особенно Февральская
революция в России резко увеличили политический
1 Peter Handk. Die Volksmeinung wahrend des letzten
Kriegsjahres in Osterreish-Ungarn в сб. Die Auflosung. S.
58-66.
* "Невоссоединенный" (итал.). Здесь: представители
национальных групп, живущих вне территории своего
"национального" государства и стремящихся к
воссоединению с ним. - Прим. пер.
элемент в перехваченной переписке. В самом деле,
отчеты цензоров о состоянии общественного мнения
единодушно свидетельствуют о том, что Русская
революция стала первым с начала войны
политическим событием, отзвуки которого дошли
вплоть до низших социальных слоев. Среди
политически активных представителей некоторых
угнетенных национальностей, например, поляков и
украинцев, это событие породило надежды на
реформы - и, может быть, даже на независимость. И
все же господствующим настроением было
стремление к миру и к социальному переустройству.
Политические суждения, которые начинают теперь
появляться даже в письмах женщин из крестьянских
и пролетарских слоев и неквалифицированных
рабочих, удобнее всего классифицировать с помощью
трех взаимозависимых бинарных оппозиций: богатые
- бедные (или помещики - крестьяне, хозяева -
рабочие), война - мир, порядок - хаос. Связь между
этими категориями, по крайней мере, в письмах,
вполне очевидна: богатые живут припеваючи и не
служат в армии; бедные же находятся в полной власти
у богатых и влиятельных, у государства, армии и т. д.
Новый момент состоит не только в возросшей частоте
подобных жалоб или в убеждении, что и на фронте, и
в тылу бедняки терпят несправедливость, но в чувстве
того, что альтернативой безропотной покорности судьбе
становится теперь революционная надежда на
коренные преобразования.
Важнейшей темой в письмах бедняков была война -
война как разрушение естественного строя жизни и
труда. А следовательно, тоска по нормальной,
спокойной жизни порождала стремление к миру и
все более острую враждебность к войне, военной
службе, военной экономике и т. п. Но и здесь мы
видим, как
простые жалобы превращаются в сопротивление.
Вместо прежнего "Ах, если бы Господь
смилостивился и вернул нам мир", читаем: "С нас
хватит!" или "Говорят, социалисты собираются
заключить мир".
Национальный момент проникает в этот контекст
лишь косвенным путем - и главным образом потому,
что "до 1918 года национальные чувства еще не
кристаллизовались в устойчивый компонент
сознания широких народных масс; люди еще не
воспринимали вполне отличие лояльности
государству от верности нации или не успели сделать
между ними окончательный выбор".1 Национальность
выступает по большей части как один из аспектов
конфликта богатых и бедных, в особенности если они
принадлежат к разным национальностям. Но даже
там, где национальные ноты звучат громче всего -
например, в письмах чехов, сербов и итальянцев, -
мы обнаруживаем также мощный порыв к
социальному переустройству.
Я не стану воспроизводить подробные отчеты
военных цензоров о тех переменах в общественных
настроениях, которые происходили в 1917 году.
Однако результаты, полученные Ганаком в ходе
анализа примерно 1500 писем, отправленных в период
с середины ноября 1917 по середину марта 1918 г. (т.
е. уже после Октябрьской революции), представляются
мне весьма поучительными и заслуживающими
упоминания. Две трети писем принадлежат рабочим и
крестьянам, треть - интеллигентам, а национальные
пропорции приблизительно соответствуют
национальному составу Габсбургской империи в
целом. В 18% этих писем на первом плане социальная
тема, в 10% - стремление к миру, в 16% -
национальный вопрос и отношение к монархии. В
56% писем мы находим сочетание этих тем, а именно:
хлеб и мир (если выражаться крат-
ко) - 29%, хлеб и нация - 9% , мир и нация - 18%.
Таким образом, социальная тема присутствует в 56%
писем, тема мира - в 57% и национальная тема - в
43%. Социальные, а в сущности - революционные ноты
с особенной силой звучат в письмах чехов, венгров,
словаков, немцев и хорватов. Мир, который треть
авторов надеялась получить благодаря России, треть -
благодаря революции и 20% - благодаря им обеим,
составляет, естественно, предмет желаний для
корреспондентов всех национальностей (некоторые
уточнения я сделаю ниже). 60% писем на
национальную тему демонстрируют враждебность к
империи и более или менее явное стремление к
независимости; лояльны 40% или, скорее, 28% писем
(если исключить немцев и венгров). 35% авторов
"национальных" писем ожидают независимости в
результате победы союзников, но 12% по-прежнему
верят, что она достижима в рамках монархии.
Как и следовало ожидать, желание мира
сочеталось со стремлением к социальной революции,
в особенности среди немцев, чехов и венгров. Однако
мир и национальные чувства совмещались с большим
трудом - хотя бы потому, что национальная
независимость многим казалась неотделимой от
победы союзных армий. Именно по этой причине во
время переговоров в Брест-Литовске многие
"националистические" письма не одобряют
немедленное заключение мира. (Это характерно для
писем представителей чешской, польской,
итальянской и сербской элиты.) В период, когда
впервые стало ощущаться воздействие Октябрьской
революции, социальный элемент в общественных
настроениях достиг своего пика, - но в то же самое
время, как признают Земан и Ганак, национальная и
социальная составляющие в стремлении к революции
начали расходиться и противоречить друг другу.
Своего рода поворотным пунктом стали массовые
январ-
ские забастовки 1918 года. Сделав выбор в пользу подавления
революционной агитации и продолжения
проигранной войны, Габсбургская монархия, как
отмечает Земан, в каком-то смысле предрешила
судьбу Европы, которой суждено теперь было стать не
Европой Советов, но Европой Вильсона. Но даже в
1918 году, когда национальная идея вышла,
наконец, в народном сознании на первый план, она
еще не высту. пала отдельно от идеи социальной и не
противопоставлялась ей. Для большинства неимущих
обе эти идеи в период крушения монархии сливались
воедино.
Какие выводы следует нам сделать из этого
краткого обзора? Во-первых, нужно констатировать,
что по-прежнему слишком мало знаем о том, что же
конкретно означала национальная идея для
большинства представителей упомянутых
национальностей. И чтобы это выяснить, потребуется
не только множество специальных исследований,
подобных выполненному Ганаком анализу корпуса
цензурованных писем, но и - прежде чем такая
работа сможет принести свои плоды -
хладнокровный, демистифицирующий взгляд на
терминологию и идеологию "национального
вопроса" эпохи, и особенно в националистическом
его варианте. Во-вторых, формирование
национального сознания нельзя отделять от
становления прочих форм социального и политического
сознания: в ту эпоху это были параллельные и
взаимосвязанные процессы. В-третьих, развитие
национального сознания (если отвлечься от слоев,
связанных с националистическими движениями
крайне правого и фундаменталистского толка) не
является линейным и не обязательно происходит за
счет иных компонентов общественного сознания.
Поставив в центр внимания август 1914, можно было
бы, вероятно, заключить, что лояльность нации и
национальному государству восторжествовала над
все-
ми конкурирующими социальными и
политическими идеями. Но можно ли было
утверждать подобное в перспективе 1917 года? У тех
народов воюющей Европы, которые обладали
независимостью еще до войны, национализм взял
верх, и в итоге движения, отражавшие реальные
интересы неимущих классов, в 1918 году потерпели
неудачу. Когда это произошло, мелкие и средние
слои прежних угнетенных национальностей
получили возможность превратиться в правящую
элиту новых небольших государств, возникших в
результате вильсоновского умиротворения. Таким
образом, национальное освобождение без социальной
революции стало (под эгидой держав-победительниц)
удобной и реальной тыловой позицией для тех, кто
прежде мечтал и о независимости, и о революции. Но
в крупных побежденных или не удовлетворенных
плодами победы (semi-defeated) государствах таких
резервных рубежей не было, и там военная катастрофа
привела к социальной революции. Советы и даже
недолговечные советские республики мы находим не
у чехов или хорватов, но в Германии, немецкой
Австрии и Венгрии, а их тень витала над Италией. И
когда национализм вновь поднял голову в этих
странах, он стал не более умеренным "суррогатом"
социальной революции, но лозунгом, мобилизующим
отставных офицеров, мелкие и средние гражданские
слои на дело контрреволюции. Он стал основой и
питательной средой фашизма.
Глава 5
ПИК НАЦИОНАЛИЗМА, 1918-1950
Е
сли существовал такой момент в истории, когда
"принцип национальности" образца XIX века
одержал победу, то случилось это по окончании
Первой мировой войны, пусть даже подобный исход
был совершенно непредсказуем и вовсе не входил в
планы будущих победителей. В самом деле, к нему
привели два события, на которые никто не
рассчитывал: распад крупных многонациональных
империй центральной и восточной Европы и Русская
революция, побудившая союзников разыграть
вильсоновскую карту против карты большевистской.
Ибо, как мы могли убедиться выше, не
национальное самоопределение, но, скорее,
социальная революция представляла собой лозунг,
действительно увлекавший массы в 1917-1918 гг.
Можно, конечно, поразмышлять о том, какое
воздействие на национальности континента оказала бы
победоносная общеевропейская революция, но это
будут пустые спекуляции. Послевоенное
восстановление Европы (если исключить Россию)
проходило отнюдь не на основе большевистской
национальной политики. В первый и последний раз в
своей истории европейский континент превратился
в "картинку-загадку", составленную попреимуществу
из государств, каждое из которых
определялось и как нация, и как некий вариант
буржуазной парламентской
демократии. Но этот порядок вещей оказался
весьма недолговечным.
Межвоенная Европа стала свидетелем триумфа еще
одного аспекта "буржуазной" нации (о котором речь
шла во второй главе) - нации как "национальной
экономики". Хотя большинство западных
экономистов, промышленников и правительств
мечтало о возвращении к мировой экономической
системе 1913 года, это оказалось невозможным. Но
если бы даже нечто подобное произошло, уже не
могло быть подлинного возврата к экономике,
основанной исключительно на принципах частного
предпринимательства, свободной конкуренции и
свободной торговли, представлявшей собой идеал, а
отчасти даже реальность в мировом хозяйстве той
эпохи, когда Британия находилась в зените своего
могущества.
Уже в 1913 году капиталистическая экономика
быстрыми темпами двигалась к созданию системы
крупных корпораций, поддерживаемых, опекаемых и
даже до известной степени руководимых
правительствами. Война сама по себе резко ускорила
тенденцию к формированию такой
капиталистической экономики, управление и даже
планирование которой осуществляет государство. И
когда перед Лениным встала проблема плановой
социалистической экономики будущего (о которой
социалисты до 1914 года практически не
задумывались), он взял за образец военную
экономику Германии 1914-1917 гг. Разумеется, если
учесть вызванное войной радикальное
перераспределение экономической и политической
власти в западном мире, то станет ясно, что даже
возврат к подобной хозяйственной системе,
основанной на союзе государства с крупным
капиталом, не смог бы вернуть Европу к положению,
существовавшему в 1913 году. И в сущности, любая
попытка вернуться в 1913 год оказывалась утопией.
Межвоенный экономический
кризис явным образом способствовал формированию
замкнутых "национальных экономик". В течение
нескольких лет казалось, что сама мировая
экономика стоит на грани краха: мощные потоки
международной миграции иссякли, превратившись в
тонкие ручейки, высокие стены валютного контроля
препятствовали международным платежам,
международная торговля сокращалась и даже
международные инвестиции обнаруживали одно время
признаки скорого и полного краха. А после того как
даже британцы вышли в 1931 году из Организации
Свободной Торговли, представлялось очевидным, что
все государства отчаянно стремятся окружить себя
редутами протекционизма, - столь мощными, что это
уже напоминало курс на полную автаркию (несколько
смягчаемую двусторонними соглашениями). В
общем, когда мировое хозяйство потрясла
экономическая буря, мировой капитализм искал
спасения в отдельных хижинах национальных
экономик. Был ли этот процесс неизбежным? В
теории - нет. Ведь реакцией на глобальные
экономические ураганы 1970-х и 1980-х годов
подобное бегство (пока еще) не стало. Однако в
межвоенный период автаркия, вне всякого сомнения,
наблюдалась.
Таким образом, положение вещей, сложившееся
между двумя мировыми войнами, предоставляет нам
отличную возможность оценить как потенциальную
силу, так и слабость национализма и национальных
государств. Но прежде чем обратиться к этой
проблеме, бросим взгляд на ту модель национальногосударственного
устройства, которая была навязана
Европе Версальским мирным договором и другими
связанными с ним соглашениями. (Ради удобства и по
логическим основаниям мы включаем сюда и англоирландский
договор 1921 г.) Самый беглый взгляд
мгновенно обнаруживает, что принцип Вильсона
оказался совершенно неспособным привести
государственные
границы в полное соответствие с границами
национальными и языковыми. А между тем мирные
соглашения 1918-1919 гг. действительно попытались
претворить этот принцип в жизнь, насколько это
вообще было возможно (исключением стали
некоторые политико-стратегические решения
относительно германских границ и вынужденные
уступки экспансионизму Польши и Италии). Как бы
то ни было, ни до, ни после Версаля, ни в Европе, ни
где-либо еще не предпринимались столь же
целенаправленные и систематические попытки
перекроить политическую карту по национальному
принципу.
Но принцип этот попросту не работал. Ввиду вполне
объективных этнических реальностей большинство
новых государств, воздвигнутых на обломках прежних
империй, оказались - совершенно неизбежным образом
- столь же многонациональными, как и старые
"тюрьмы народов", которым они пришли на смену. В
пример можно привести Чехословакию, Польшу,
Румынию и Югославию. Немецкое, словенское и
хорватское меньшинства в Италии заняли место
итальянского меньшинства Габсбургской империи.
Главное отличие заключалось в том, что новые
государства обладали, как правило, меньшими
размерами, и "угнетенные народы" именовались
теперь "угнетенными меньшинствами". Логическим
следствием попытки создать континент, аккуратно
разделенный на самостоятельные государства, каждое
из которых имело бы этнически и лингвистически
однородное население, стало массовое изгнание и
уничтожение меньшинств. Именно таким было, есть
и будет кровавое reductio ad absurdum *
национализма в его территориальной версии, пусть
даже это стало вполне очевидным лишь в 1940-х го-
* Сведение к нелепости, доведение до абсурда (лат.). -
Прим. пер.
дах. Впрочем, массовые высылки и даже геноцид имели
место у южных границ Европы уже в ходе Первой
мировой войны и сразу по ее окончании, когда турки
устроили в 1915 году резню армян, а после грекотурецкой
войны 1922 года изгнали 1,3-1,5 млн. греков
из Малой Азии, где последние жили со времен Гомера.1
Позднее Адольф Гитлер - в этом смысле вполне
последовательный националист вильсоновского толка
- принимал меры к переселению в Германию тех
немцев, которые жили за пределами "фатерлянда"
(например, в итальянском Южном Тироле) - и
выступал за поголовное истребление евреев. А после
Второй мировой войны, когда на обширном
пространстве между Францией и внутренними
районами СССР евреев практически не осталось,
пришел черед немцев, и теперь уже их высылали en
masse из Польши и Чехословакии. После всего этого
уже можно было понять, что создание однородного
национального государства представляет собой цель,
которую могут осуществить только варвары или, по
крайней мере, только варварскими средствами.
Одним из парадоксальных результатов открытия
того факта, что полное совпадение государств с
национальностями недостижимо, стала устойчивость
границ, предусмотренных Версальским миром
(абсурдных даже по стандартам Вильсона). Границы эти
изменялись только в исключительных случаях, в угоду
интересам великих держав: Германии - до 1945 г. и
СССР - после 1940 г. Различные попытки
перекроить границы государств, образовавшихся
после распада Австро-Венгерской и Турецкой
империй, не привели к прочным
1 См. С. A. Macartney. "Refugees" in Encyclopedia of the
Social Sciences. New York, 1934, vol. 13. P. 200-205;
Charles B. Eddy. Greece and the Greek Refugees. London, 1931.
Справедливости ради следует упомянуть и о 400 тысячах
турок, изгнанных из Греции.
результатам, и сейчас они проходят примерно там же,
где и после Первой мировой войны (если не считать
адриатических территорий, после 1918 года
присоединенных к Италии, а затем переданных
Югославии). Но вильсоновская система породила и
некоторые другие результаты, весьма знаменательные
и не вполне ожидаемые. Во-первых, она
продемонстрировала, - и этому не нужно удивляться
- что национализм малых наций может быть так же
нетерпим к меньшинствам, как и тот вариант
национализма, который Ленин называл
"великодержавным шовинизмом". Для знатоков
Габсбургской Венгрии это, конечно, не стало особым
открытием. Более важным и действительно новым
явилось осознание того факта, что "национальная
идея" в формулировке ее официальных поборников
не обязательно совпадает с истинным самоощущением
соответствующих народов. Плебисциты,
организованные после 1918 года на территориях со
смешанным населением и призванные определить,
гражданами какого из претендующих на эти земли
национальных государств станут их жители,
выявили значительное число лиц, которые пожелали
присоединиться к иноязычному государству. Данный
факт можно было порой объяснять политическим
давлением, подтасовками при голосовании или вовсе
отделаться от проблемы ссылками на
необразованность масс, их политическую незрелость
и т. п. В принципе ни одна из этих гипотез не
является абсолютно неправдоподобной. Тем не менее,
наличие поляков, предпочитающих жить не в
возрожденной Польше, а в Германии, или словенцев,
избравших не вновь возникшую Югославию, но
Австрию, сомнению не подлежало, пусть даже это
обстоятельство было a priori непостижимо для дюдей,
твердо веривших, что представители любой
национальности непременно должны ощущать своим
то государство, которое объявило себя ее
политическим воплощением. Но подобная теория и в
самом деле быстро завоевывала новых сторонников.
Двадцать лет спустя именно она побудила британское
правительство интернировать en bloc * большинство
выходцев из Германии, в т. ч. евреев и эмигрантовантифашистов,
поскольку предполагалось, что любой
человек, родившийся в Германии, сохраняет
абсолютную лояльность этой стране.
Еще более серьезное расхождение между теорией и
действительностью обнаружилось в Ирландии. Вопреки
Эммету и Уолфу Тону большинство жителей шести
графств Ольстера не желали считать себя
"ирландцами" в том же смысле, что и основная масса
населения двадцати шести остальных графств (и даже
незначительная протестантская община к югу от англоирландской
границы). Предположение о том, что в
Ирландии существует единая ирландская нация, или,
скорее, что все жители острова мечтают о единой
независимой фенианской Ирландии, оказалось
ошибочным, и хотя в течение полувека после
образования Ирландского Свободного Государства (а
затем Республики) фении и их сторонники объясняли
раздел страны британским имперским заговором или
глупостью ольстерских юнионистов, одураченных
британскими агентами, два последних десятилетия
доказали, что корни ирландского раскола следует
искать отнюдь не в Лондоне.
Подобным же образом с основанием Югославского
королевства обнаружилось, что его жители вовсе не
обладают общим "югославским" самосознанием,
которое пионеры иллирийской идеи (хорваты)
постулировали еще в начале XIX века, и что на них
гораздо сильнее действуют иные лозунги,
апеллирующие не к "югославам", а к хорватам,
сербам или словенцам, и
* Здесь: без разбора, не входя в подробности (фр.). -
Прим. пер.
достаточно влиятельные для того, чтобы довести дело
до бойни. В частности, массовое хорватское
самосознание развилось лишь после возникновения
Югославии, и направлено оно было как раз против
нового королевства, точнее, против (реального или
мнимого) господства в нем сербов.1 А в новоявленной
Чехословакии словаки упорно уклонялись от
братских объятий чехов. Впоследствии сходные
процессы (и по сходным причинам) еще более
очевидным образом дали о себе знать во многих
государствах, возникших в результате освобождения
от колониальной зависимости. Народы не
отождествляли себя с "нацией" именно так, как это им
предписывали вожди и вообще те, кто выступал от их
имени. Индийский Национальный Конгресс,
преданный идее единого субконтинента, вынужден
был в 1947 году согласиться с разделом Индии, точно
так же и Пакистану, основанному на идее общего
государства всех мусульман субконтинента,
пришлось в 1971 году смириться с отделением
Бангладеш. Когда же индийская политика перестала
быть монополией узкого слоя англизированной или
европеизированной элиты, ей пришлось столкнуться с
требованием административного деления по
языковому принципу, о чем прежде никто в
национальном движении и не помышлял. (Впрочем,
некоторые индийские коммунисты начали обращать
внимание на эту проблему незадолго до начала
Первой мировой войны).2 Именно благодаря
соперничеству между местными языками
официальным языком Индии до сих пор остается
английский, хотя говорит на нем лишь
1 Mirjana Gross. On the integration of the Croatian nation:
a case study in nation building //East European Quarterly,
15, 2 June 1981. P. 224.
2 CM. G. Adhikari. Pakistan and Indian National Unity.
London, 1942. Passim, esp. p. 16-20. Это был отход от преж-
ничтожная доля 700-миллионного населения страны:
все прочие национальности не желают соглашаться с
господством хинди, родного языка для 40% граждан.
Версал
...Поділитися у соцмережах
