Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
...e United States. London, 1937. esp. P. 187-196, 249269.
внутри, так и вне коммунистического движения было
подлинно народным явлением.
Трудно сказать, имел ли место среди левых
подлинный взрыв собственно национальных чувств,
или лее попросту вновь получил возможность выйти
на первый план традиционный патриотизм
якобинского толка, долгое время оттеснявшийся на
обочину официальным антинационализмом и
антимилитаризмом левых доктрин. Подобные
вопросы мало исследованы, хотя они доступны для
серьезного анализа, а имеющиеся у нас в наличии
официальные политические документы эпохи
являются столь же ненадежным путеводителем в этой
области, как и воспоминания современников. Во
всяком случае, очевидно, что новый союз идей
социальной революции и патриотических настроений
был чрезвычайно сложным феноменом, и пока не
появились специальные исследования на эту тему,
можно, по крайней мере, попытаться бегло
обрисовать некоторые его аспекты.
Во-первых, антифашистский национализм возник
в атмосфере международной идеологической
гражданской войны, в ходе которой значительная
часть национальных правящих классов сделала, как
казалось, ясный выбор в пользу международного
правого блока и отождествлявшихся с ним
государств. Таким образом, внутренние партии
правого толка отбросили лозунги патриотической
ксенофобии, в свое время весьма им пригодившиеся.
Во Франции это выражалось так: "Лучше Гитлер,
чем Леон Блюм". Возможно, первоначальный смысл
фразы был таков: "Лучше немец, чем еврей", но ведь
она без труда поддавалась и иной интерпретации:
"Лучше чужая страна, чем своя собственная". А
значит, французским левым было теперь гораздо
проще вырвать национальный флаг из рук правых,
державших его уже не так крепко, как прежде.
Подобным же образом и в Британии оппози-
ция политике умиротворения Гитлера легче давалась
левым, ибо консерваторы не могли не видеть в Гитлере
- и вполне справедливо - скорее мощный оплот
против большевизма, нежели угрозу для Британской
империи. Поэтому подъем антифашистского
патриотизма это в известном смысле свидетельство
того, что мы вправе назвать триумфом определенной
разновидности интернационализма.
Во-вторых, рабочие и интеллигенты также делали
свой международный выбор, но выбор этот в
тогдашних обстоятельствах усиливал национальные
чувства. Недавние исследования британского и
итальянского коммунистических движений 1930-х
годов показали, какую роль сыграла борьба с
фашизмом, и прежде всего гражданская война в
Испании,1 в росте коммунистических настроений в
среде молодых рабочих и интеллектуалов. Но
поддержка республиканской Испании была не просто
актом международной солидарности, подобным
антиимпериалистическим кампаниям в поддержку
Индии или Марокко, размах и влияние которых были
гораздо более ограниченными. В Британии борьба
против угрозы фашизма и войны касалась британцев,
во Франции - французов, но в июле 1936 года главный
ее фронт прошел в окрестностях Мадрида. Так
сложилась история, что вопросы, представлявшие
собой, по существу, внутреннее дело каждого
отдельного государства, решались теперь на полях
сражений страны, столь далекой и неведомой для
большинства рабочих, что единственной ассоциацией,
которую могла она вызвать у среднего британца, была
борьба, ведущаяся на ее территории, и цели этой
борьбы. Кроме того, поскольку фашизм и война
отождествлялись с вполне оп-
1 Hywell Francis. Miners Against Fascism: Wales and the
Spanish Civil War. London, 1984; Paolo Spriano. Storia del
Partite Comunista Italiano, vol. III. Turin, 1970, ch. IV.
!
ределенными государствами, Германией и Италией, то
речь теперь шла не только о внутренних перспективах
Британии или Франции или о мире и войне вообще:
смыслом борьбы становилась защита британской или
французской нации от немецкой агрессии.
В-третьих, антифашистский национализм, как это
стало ясно к концу Второй мировой войны, был тесно
связан не только с национальным, но и с социальным
противостоянием. И для британцев, и для борцов
Сопротивления на континенте будущая победа
казалась неотделимой от социальных
преобразований. И тот факт, что в Британии конец
войны совпал с убедительной победой на выборах
лейбористской партии и провалом Уинстона Черчилля
- обожаемого нацией военного лидера и символа
британского патриотизма, - есть бесспорное
доказательство данного утверждения, ибо, как бы ни
влияла эйфория освобождения на политические
симпатии граждан в прочих странах, британские
парламентские выборы 1945 года как истинный и
точный показатель общественных настроений
сомнению не подлежат. И консерваторы, и
лейбористы стремились к победе в войне, но только
одна из этих партий ставила своей прямой целью и
победу, и социальные преобразования.
Кроме того, для многих британских рабочих
война сама по себе имела определенный социальный
аспект. Не случайно германское нападение на СССР
вызвало мощную волну просоветских симпатий среди
британских рабочих на фронте и в тылу; симпатий, на
которых совершенно не отразилось поведение СССР и
местных коммунистов в период с сентября 1939 г. до
июня 1941 г. И дело было не только в том, что у
Британии, долгое время сражавшейся в одиночку,
наконец-то появился союзник. Тем из нас, кто
пережил этот поворот в качестве рядовых солдат
пролетарских по своему составу частей британской
армии, совершен-
но ясно, что большинство политически сознательных
бойцов в подобных частях (т. е. лейбористов и тред
юнионистов) по-прежнему воспринимали Советский
Союз как в определенном смысле "государство
рабочих". И даже столь твердый и непреклонный
антикоммунист среди профсоюзных лидеров, как
Эрнест Бевин, отказался от подобного взгляда лишь
спустя некоторое время после окончания Второй
мировой войны.1 Слишком сильным было ощущение
того, что сама эта война есть не только конфликт
государств, но и борьба классов.
Таким образом, в антифашистский период
национализм приобрел устойчивую связь с левым
движением - связь, которую впоследствии еще более
укрепил опыт антиимпериалистической борьбы в
колониях. Сближение борцов против колониализма с
левыми партиями происходило различными
способами. Политическими союзниками первых в
странах-метрополиях почти всегда оказывались
левые. Теории империализма (т. е. борьбы против
империализма) уже давно стали неотъемлемым
элементом социалистических доктрин. И тот факт,
что Советская Россия, будучи сама в значительной
степени азиатской страной, воспринимала мир во
многом в неевропейской (а между двумя войнами по
преимуществу в азиатской) перспективе, не мог не
оказать влияния на борцов из (будущего) Третьего
мира. И обратно, со времени ленинского тезиса о том,
что освобождение угнетенных колониальных народов
есть мощный резерв мировой революции,
коммунистические революционеры всеми силами
поощряли эту борьбу, которая была им близка уже
потому, что любое явление, ненавистное для
1 Ср. его речь 1941 года у: A. Bullock. The Life and Times
of Ernest Bevin, vol. 2 (1967). P. 77; H. Felling. The Labour
Governments 1945-1951. London, 1984. P. 120.
империалистов в метрополиях, должно, как они
считали, встречать поддержку у рабочих.
Однако реальные отношения между левыми
движениями и националистическими силами в
зависимых странах оказывались, разумеется, более
сложными, чем это можно заключить из лозунгов и
теорий. Если отвлечься от чисто индивидуальных
идейных предпочтений борцов с колониализмом, то
следует признать: какими бы интернационалистами
ни были эти люди в теории, на практике они
стремились к завоеванию независимости для своей
собственной страны и ни к чему больше. Они плохо
воспринимали рассуждения о том, что им-де следует
видоизменить свои планы или отсрочить их
реализацию вплоть до достижения какой-то более
широкой глобальной цели, например, военной
победы над нацистской Германией или Японией, т. е.
главными врагами их метрополий. В Германии и
Японии многие из них - следуя традиционному
фенианскому принципу - видели союзников своей
нации, особенно в те годы, когда победа этих
государств казалась почти неизбежной. С точки
зрения левых антифашистов трудно было понять
такую, например, фигуру, как Франк Райен: боевик
из ИРА, человек откровенно левых взглядов, он
сражается в составе интербригад за Испанскую
Республику - но этот же самый человек, попав в
плен к франкистам, неожиданно объявляется в
Берлине, где делает все возможное, чтобы в обмен на
поддержку Германии со стороны ИРА выторговать у
нацистов объединение Северной и Южной Ирландии
после победы Гитлера.1 Но с точки зрения
традиционного ирландского рес-
1 См. Sean Cronin. Frank Ryan. The Search for the Republic.
Dublin, 1980; а также: Frank Ryan (ed.). The Book of the XV
Brigade. Newcastle on Tyne 1975, первое издание - Madrid,
1938.
публиканизма в Райене можно видеть человека,
который ведет вполне последовательную политику,
хотя, пожалуй, не всегда выбирает самые продуманные
сред. ства. Можно было бы предъявить претензии и
Субха-су Ч. Босу ("Нетаджи"), герою бенгальских
народных масс и в свое время одному из видных
радикальных деятелей Индийского Национального
Конгресса, который перешел на сторону японцев и
организовал антибританскую Индийскую
Национальную Армию из индийских солдат,
попавших в плен в первые месяцы войны. И все же,
выдвигая подобные обвинения, нельзя ссылаться на то,
что в 1942 году ставка на победу союзников в войне в
Азии была предпочтительнее: напротив, успешное
японское вторжение в Индию казалось тогда вполне
вероятным. Многие лидеры антиимпериалистических
движений - о чем мы теперь не склонны вспоминать
- видели в сотрудничестве с Германией и Японией
(особенно в период до 1943 года) средство избавления
от англичан и французов.
И тем не менее, процесс деколонизации и борьба
за независимость в целом ассоциировались с
социалистическим/коммунистическим
антиимпериализмом, и, вероятно, именно поэтому
очень многие из вновь возникших независимых
государств - а не только те, в освобождении
которых социалисты и коммунисты сыграли
важную роль, - провозгласили себя в том или ином
смысле "социалистическими". Лозунг национального
освобождения стал достоянием левых, и в результате
новым этническим и сепаратистским движениям
Западной Европы пришлось парадоксальным образом
усваивать социально-революционную и марксистсколенинскую
фразеологию, так плохо
гармонировавшую с их духовными истоками (т. е. с
праворадикальными идеологиями начала века), а
также с профашистскими и даже (в ходе войны)
коллаборационистскими эпизодами из биографий
иных акти-
вистов постарше.1 После 1968 года, когда
обнаружилось, что долгожданный золотой век так и
не наступил, в подобные движения устремились
молодые интеллектуалы левацких взглядов; это
послужило новым стимулом к трансформации
националистической риторики, и в итоге отставшие в
своем развитии народы, коим не позволяли
осуществить "естественное право на
самоопределение", оказались зачисленными в разряд
"колоний", борющихся против империалистической
эксплуатации.
Есть основания считать, что в 1930-1960 гг.
идеология национального освобождения отражала
главным образом левые теории и, в частности,
установки марксистского Коминтерна. То
обстоятельство, что альтернативный язык для
выражения национальных чувств оказался настолько
дискредитирован своей связью с фашизмом, что в
течение жизни целого поколения был практически
исключен из публичного обихода, лишь подчеркивало
гегемонию левой идеологии. Гитлер и процесс
деколонизации восстановили союз националистов с
левыми, до 1948 года казавшийся столь естественным.
И лишь в 1970-х годах вновь начинают появляться
иные обоснования национализма. Самые влиятельные
европейские националистические движения этой
эпохи, будучи по существу направлены против
коммунистических режимов, возвращались к более
простым и "утробным" формам национального
самоутверждения, даже тогда, когда они прямо не
отвергали идеологию, исходившую от
господствующих компартий. А в Третьем мире
подъем религиозного фундамента-
1 О коллаборационистском прошлом многих
активистов "этнических" движений во Франции см.: William
R. Beer. The social class of ethnic activists in contemporary
France в кн. Milton J. Estnan (ed.). Ethnic Conflict in the
Western World. Ithaca, 1977. P. 157.
лизма, преимущественно в различных исламских
формах, но также и в иных религиозных версиях
(например буддизм в среде сингальских ультра Шри
Ланки), становился обоснованием как для
революционного национализма, так и для репрессий на
национальной почве. И в этой ретроспективе
гегемония левых после 1930-х годов может показаться
в ретроспективе недолгим отклонением от нормы и
даже иллюзией.
Остается еще один важный вопрос: каким
образом повлиял на судьбы национализма выход
националистических теорий и движений за пределы
того региона, где они впервые возникли? Хотя
европейские наблюдатели уже в 1920-х годах начали
всерьез воспринимать национализм зависимого
мира (на практике - исламских стран и Азии),
вносить какие-либо коррективы в европейские
методы анализа подобных явлений они не считали
нужным.1 Латиноамериканские республики (самый
крупный конгломерат независимых государств за
пределами Европы) особого внимания где-либо,
кроме США, не привлекали, а националистические
движения в этих странах либо рассматривались в
виде пуританских чудачеств, либо приравнивались к
indigenismo, повторному открытию индейских
цивилизаций и культур прошлого, - пока
некоторые местные группы не обнаружили в 19301940
гг. определенных симпатий к европейскому
фашизму, что позволило без долгих размышлений
приклеить к ним привычные европейские ярлыки.
Японии, хотя она, бесспорно, представляла
1 Hans Kohn. History of Nationalism in the East. New
York, 1933; его же. Nationalism and Imperialism in the Hither
East. New York 1932. Эти работы, впервые опубликованные
по-немецки в 1928 и 1930 гг. соответственно, стали
первыми крупными исследованиями данной темы. Особое
внимание к Ближнему Востоку обусловлено, вероятно,
сионистскими интересами автора.
собой явление sui generis *, можно было присвоить
"почетный" западный титул имперской державы, а
следовательно, видеть в ней национальное и
националистическое государство, чем-то напоминающее
западные образцы. Что же касается остальных регионов
Африки и Азии, не находившихся во владении или под
управлением какой-либо метрополии, то - если
исключить Афганистан и, может быть, Сиам (Таиланд)
- там было лишь одно государство, имевшее
реальную возможность для ведения самостоятельной
политики: постимперская Турция.
Практически все сколько-нибудь влиятельные
антиимпериалистические движения можно было
подвести под одну из трех готовых рубрик (в
метрополиях так обычно и поступали): местная
образованная элита, подражающая европейским
теориям "национального самоопределения" (Индия);
простонародная антизападная ксенофобия
(универсальная характеристика, применявшаяся
очень широко, особенно по отношению к Китаю);
прирожденное свободолюбие диких воинственных
племен (Марокко, кочевники аравийских пустынь). В
последнем случае колониальные власти и
интеллектуалы, помнившие о возможности
использовать этих крепких, отважных и обыкновенно
равнодушных к политике молодцов в качестве солдат
имперских армий, обнаружили снисходительность,
приберегая вражду и карательные меры для
городских агитаторов, особенно для тех из них, кто
имел хоть какое-то образование. Ни один из
перечисленных случаев не требовал, казалось,
существенного пересмотра привычных теоретических
подходов, хотя пример народных движений в
исламских странах и даже характер влияния на массы
лозунгов Ганди под-
* Единственное в своем роде; уникальное (лат.). - Прим.
пер.
сказывали, что мобилизующая роль религии была
здесь более значительной, нежели в современной
Европе. И, пожалуй, самым оригинальным моментом
в теоретическом осмыслении национализма Третьего
мира (вне революционного левого движения) стал
всеобщий скептицизм относительно универсальной
применимости понятия "нация". Имперским
наблюдателям казалось, что в зависимых странах
национализм представляет собой чаще всего
импортный интеллектуальный продукт, весьма
популярный среди немногочисленного слоя туземных
evolues, оторванных от основной массы своих
соотечественников, которые держатся совершенно
иных представлений о социальной общности и
политической лояльности. Нередко это были вполне
справедливые оценки, хотя именно они
способствовали тому, что колониальные власти или
европейские поселенцы не замечали роста массового
национального самосознания, когда он действительно
происходил (так, например, сионисты и израильские
евреи явно проглядели его в случае с палестинскими
арабами).
Самое интересное в теоретическом осмыслении
национальных проблем зависимого мира появилось в
межвоенный период в недрах международного
коммунистического движения, пусть даже эти идеи и
не вышли за жесткие рамки ленинского варианта
марксизма, окончательно приведенного в систему в эту
эпоху. Однако главным для марксистов был вопрос об
отношениях между классами в рамках широкого
антиимпериалистического движения за
национальное и социальное освобождение (в т. ч. и
теми классами, которые, подобно буржуазии и
пролетариату колониальных стран, должны были, по
мнению марксистов, вести между собой классовую
борьбу), иначе говоря, национальная проблема
интересовала их прежде всего в той мере, в какой
туземные колониальные общества
обладали классовой структурой, поддающейся
анализу в западных понятиях, что создавало для
марксистского подхода новые сложности. С другой
стороны, определение конкретных "наций",
борющихся за свою свободу, обычно попросту
заимствовалось марксистами без всякой критики у
фактически существующих националистических
движений. К примеру, индийская нация представляла
собой население индийского субконтинента, как это
утверждал ИНК; ирландская нация была тем, что
считали таковой фении.1 Впрочем, для наших
нынешних целей нет необходимости углубляться в
эту интересную область.
Лишь немногим из антиимпериалистических
"национальных" движений Третьего мира
соответствовало какое-либо политическое или
этническое образование, возникшее еще до прихода
колонизаторов, и потому развитие национализма в
европейском смысле слова, национализма образца
XIX века, пришлось в этом регионе на эпоху
деколонизации, т. е. главным образом после 1945
года. А значит, реальным противником подобных
националистических движений ока-
1 Die nationals Frage und Osterreichs Kampf um seine
Unabhangigkeit: Ein Sammelband. В предисловии Иоганна
Копелинга (Paris, 1939) документально
засвидетельствовано главное исключение - Австрия. В ее
немецкоязычных жителях марксисты видели членов
немецкой нации, и прежде всего по этой причине
Австрийская социал-демократическая партия была предана
идее объединения с Германией, породившей большие
проблемы после того, как сама Германия оказалась в руках
Гитлера. Социал-демократы по-прежнему держались этого
взгляда столь твердо, что Карл Реннер (впоследствии первый
президент Второй Австрийской республики) фактически
приветствовал Anschluss, тогда как австрийские
коммунисты, желая избежать подобных затруднений,
выработали теорию особой австрийской национальности.
вывались, как правило, не чужеземные
империалистические угнетатели, но недавно
освободившиеся государства, которые заявляли о
своей национальной однородности, не обладая
таковой на самом деле. Иными словами, этот
национализм стал протестом против
территориального деления зависимого мира в
империалистическую эпоху, необоснованного с точки
зрения "национальной", т. е. этнической и
культурной, но порой также и против явного
несоответствия местным условиям тех западных
идеологий, которые заимствовали туземные
европеизированные элиты, унаследовавшие власть
прежних правителей.
Но в самом ли деле эти движения выступали - и
выступают - с подобными протестами во имя чего-то
такого, что соответствует старому "принципу
национальности" и требованию самоопределения? В
определенных случаях они действительно говорят
этим языком, усвоенным, очевидно, уже не прямо у
Мадзини, но косвенно, через марксизм межвоенной
эпохи, который во многих регионах колониального
мира стал для местных интеллектуалов самым
влиятельным идейным течением. Именно так,
очевидно, обстояло дело в Шри Ланке, как с
сингальскими, так и с тамильскими экстремистами,
хотя сингальский комму-нализм, стремясь доказать
превосходство ариев, опирался также и на
соответствующие западные лингвистические/расовые
теории XIX века.1 Но отсюда не следует, что в
межобщинных конфликтах и в соперничестве
этнических групп Третьего мира нужно ви-
1 Kumari Jayawardene. Ethnic and Class Conflicts in Sri
Lanka. Dehiwala, 1985; его же. The national question and the
left movement in Sri Lanka //South Asia Bulletin, VII, 1 and
2, 1987. P. 11-22; Jayadeva Vyandoga. Reinterpreting Tamil
and Sinhala nationalism (ibid., p. 39-46); R. N. Kearney. Ethnic
conflict and the Tamil separatism movement in Sri Lanka //
Asian Survey, 25, 9 September, 1985. P. 898-917.
деть прежде всего процесс становления государств,
логическим итогом которого должно явиться
образование самостоятельного территориального
государства. От поспешных выводов нас должна
удержать неспособность "трайбализма" - во многих
районах Африки имеющего, безусловно, весьма
глубокие корни - "противостоять карательному
аппарату даже относительно неокрепших новых
государств".1 С другой стороны, стоит обратить
внимание и на неспособность тех территорий,
которые, подобно Ливану, распадаются на свои
обширные компоненты, сохранить что-либо, хотя бы
отдаленно напоминающее характер национального или
любого иного государства.
Разумеется, после 1945 года возникали такие
государства, которые явным образом делились на
несколько (от двух до четырех) регионов, весьма
несходных по своим социальным, культурным,
этническим и прочим политически значимым
характеристикам; и если бы не влияние
международных факторов, то они могли бы
расколоться на части вдоль этих трещин, как это
порой и случалось (Западный и Восточный Пакистан,
турецкий и греческий Кипр). В пример можно
привести Судан и Чад (мусульманский/арабский Север
- христианский/негритянский, анимистский Юг) и
Нигерию (мусульмане и хауса на севере, йоруба на
юго-западе, ибо на юго-востоке). И однако весьма
показательно, что после неудавшейся попытки
провинции Биафра (ибо) выйти из состава государства
(1967) общая напряженность ситуации в Нигерии явно
уменьшилась вследствие замены прежнего
трехчастного деления страны на 19 менее крупных
штатов, позволившей административно разделить
каждую из трех главных общин и, между прочим,
подчеркнуть тот факт,
1 Fredrick Earth (ed.). Ethnic Groups and Boundaries.
Boston, 1989. P. 34.
что хауса, йоруба и ибо составляют не более 60% всего
населения Нигерии. Ясно также, сколь нестабильно
внутреннее положение тех государств, где власть
принадлежит одной общине, тем более если последняя
еще не установила полный контроль над всей
территорией страны. Это, очевидно, относится к
Эфиопии, где за образованием империи, опиравшейся
на христианское меньшинство, - говорящие на
амхарском составляют 25% населения, которое в
целом делится на 40% христиан, 40% мусульман и 20%
прочих, - последовали краткий период итальянского
колониального господства, восстановление и
расширение империи и революция 1974 года. И однако,
территориальное единство этой несчастной, измученной
голодом и войной страны едва ли подверглось бы
серьезной угрозе, если бы не попытка присоединить
Эритрею. Последняя, сначала в качестве итальянской
колонии, а затем, находясь под британским
управлением, успела выработать собственную
территориальную идентичность и самостоятельные
политические движения, прежде чем ее из
соображений международного "удобства"
присоединили к Эфиопии, в состав которой Эритрея
никогда прежде не входила.
Внутри многих вновь возникших независимых
государств, как африканских, так и азиатских,
существует, бесспорно, масса этнических, племенных
и общинных трений и конфликтов, и однако - даже
если оставить в стороне страны, уже, очевидно,
выработавшие достаточно успешно действующий
полиэтнический modus vivendi *, - далеко не
очевидно, что каждый из соответствующих народов
или даже их вождей и лидеров действительно
стремится к сепаратизму.
Реальные проблемы этнических и общинных групп,
особенно тех, которые, не будучи подготовлены исто*
Способ существования (лат.). - Прим. пер.
рией, оказались перед лицом резких социальноэкономических
перемен, совершенно иные. В гораздо
большей степени они связаны не с образованием
новый наций, а с массовой миграцией в старые (или
новые) индустриальные страны: как адаптироваться
к новой жизни в полиэтническом обществе - вот в чем
настоящая проблема. Естественно, подобные
иммигранты объединяются в группы с другими
выходцами из "исторической родины"; в данном
случае ими движет чувство незащищенности или
ностальгии, необходимость взаимопомощи, реакция
на враждебность извне и, не в последнюю очередь,
мощный организующий фактор выборов (если таковой
существует). Любому североамериканскому политику
известно, как горячо отзываются они на этнические
лозунги и сколь активно поддерживают
"национальное дело" стран их происхождения,
особенно если миграция носит отчасти политический
или идеологический характер (поддержка ИРА
ирландцами, идея восстановления прибалтийских
государств среди латышей, враждебность к Ясиру
Арафату среди евреев и т. д.). Но всякому политику
известно и другое: поднимать при случае
соответствующий шум по поводу сталинизма, Шинн
Фейн или Организации Освобождения Палестины -
это лишь малая часть политической задачи
представителей подобных групп: главное - блюсти
интересы этих избирателей как американцев или
канадцев. В поли
...Поділитися у соцмережах
