Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
...почитали считать себя в политическом смысле
немцами или австрийцами.
А потому язык - в гердеровском смысле языка,
на котором говорит Volk, - не являлся прямо и непос-
1 Геродот. История, VIII, 144. Обсуждая этот вопрос,
Борет указывает: в целом греки считали "язык" и "народ"
взаимосвязанными и поддающимися подсчету, однако Еврипид
полагал, что язык в данном случае не играет важной
роли, а Зенон-стоик был билингвом, пользуясь как
греческим, так и финикийским (ibid. S. 137, 160).
редственно важнейшим фактором в становлении
протонационализма, хотя и мог иметь с этим
процессом косвенную связь. И однако именно языку
было суждено "окольным путем" превратиться в ядро
современного определения нации, а значит, и
массовых о ней представлений. Ибо там, где
литературный или административный язык элиты
уже существует (каким бы незначительным ни было
число его реальных носителей), он способен
превратиться в важный фактор протонацирнального
сплочения. Три причины подобного феномена хорошо
изложены у Б. Андерсона.1 Во-первых, такой язык
служит формированию общности внутри самой
элиты, и если географические пределы этой общности
совпадают или могут совпасть с территорией какоголибо
государства или зоной распространения живого
народного диалекта, то она способна превратиться в
своеобразную модель или "пилотный проект" для
более крупной общности типа "нации". В этом
смысле разговорные языки и в самом деле имеют
связь с будущей национальностью. Мертвые же
языки ("классические" или священные) при всем
своем престиже не годятся для роли национальных
языков, в чем ясно убедились в Греции, где
существовала реальная лингвистическая
преемственность между древнегреческим языком и
разговорным языком тогдаших греков. Вук Караджич
(1787-1864), великий реформатор, а фактически -
творец современного сербохорватского литературного
языка, был, несомненно, прав, когда противился
скороспелым попыткам создать литературный язык из
церковно-сла-вянского (предвосхитившим
конструирование современного иврита на основе
древнееврейского) и строил
1 Benedict Anderson. Imagined Communities: Reflections
on the Origins and Spread of Nationalism. London, 1983.
P. 146-149; о языке более подробно -• гл. 5.
его, опираясь на живые диалекты сербского народа.1
Исходный импульс к созданию современного
разговорного иврита, равно как и конкретные
обстоятельства позволившие ему прочно утвердиться,
слишком уникальны, чтобы служить примером
общего правила.
Но если диалект, на основе которого формируется
национальный язык, действительно используется в
живой речи, то малочисленность тех, кто на нем
говорит, не имеет особого значения, коль скоро данное
меньшинство обладает достаточным политическим
весом. Поэтому французский язык стал существенным
элементом понятия "Франции", хотя в 1789 году 50%
французов вообще на нем не говорили и только 1213%
говорили "правильно", а за пределами
парижского района - даже в области langue d'oui * -
он был обычным средством общения лишь в городах,
да и то не во всяком городском предместье. В северной
и южной Франции практически никто по-французски
не говорил.2 Но
1 Об аналогичных дискуссиях в связи со словацким язы
ком см.: Hugh Seton-Watson. Nations and States: An Enquiry
into the Origins of Nations and the Politics of Nationalism.
London, 1977. P.170-171.
* Имеется в виду территория Франции примерно к
северу от р. Луары, зона распространения диалектов
старофранцузского языка, один из которых (диалект
провинции Иль-де-Франс с центром в Париже) лег в основу
современного французского. Laugue d'oui (старофр.: Langue
d'oil) противопоставляется области langue d'ос (отсюда
- провинция Лангедок), т. е. южной Франции, где
говорили на диалектах провансальского языка. Названия
langue d'oui (langue d'oil) и langue d'oc восходят к
средневековой классификации романских языков Европы
по звучанию латинского слова si ("да"): старофр. oil (фр.:
oui), прованс. ос.
2 Основной источник в этой области - Ferdinand Brunot
(ed.). Histoire de la langue franijaise. 13 vols., Paris, 19271943),
особ. vol. IX; а также: M. de Certeau, D. Julia, J. Revel.
если французский язык уже имел, по крайней мере,
государство, "национальным языком" которого он мог
со временем стать, то единственной основой
объединения Италии был итальянский язык,
связывавший куль-турную элиту полуострова в качестве
читателей и писателей, хотя, согласно подсчетам, на
момент образования единого итальянского государства
(1860 г.) лишь 2 5% жителей страны использовали
этот язык в повседневном обиходе.1 Эта крошечная
группа была тогда в реальности "одним из
итальянских народов", а потенциально -
единственным итальянским народом. Точно так же и
"Германия" оставалась в XVIII веке чисто
культурным понятием, ибо только в этой сфере
существовала "истинная Германия" как нечто
отличное от множества больших и малых немецких
княжеств и государств, разделенных религией и
политическими интересами. Эту "Германию"
составляли самое большее 300-500 тысяч читателей2
книг на литературном немецком; тех же, кто
действительно использовал
Une politique de la langue: La Revolution Franchise et les
patois: 1'enquete de 1'Abbe Gregoire. Paris, 1975. О
превращении официального языка меньшинства в
общенациональный язык во время Французской революции
и в позднейшую эпоху см. превосходную работу: Rene
Balibar. L'lns-titution du francais: essai sur le co-linguisme
des Carolingiens a la Republique. Paris, 1985; а также: R.
Balibar & D. Laporte. Le Franc,ais national: politique et
pratique de la langue na-tionale sous la Revolution. Paris,
1974.
1 Tullio de Maura. Storia linguistica delPItalia unite. Bari,
1963. P. 41.
2 Вплоть до "начала девятнадцатого века", т. е. в тече
ние 30-40 лет, все произведения Гете и Шиллера, как в
собраниях сочинений, так и в отдельных изданиях, разош
лись тиражом не более 100 000 экземпляров. Н. V. Wehler,
Deutsche Gesellschaftsgeschichte 1700-1815. Munich, 1987.
S. 305.
"Hochsprache", или культурный язык, в повседневном
обиходе, наверняка было гораздо меньше.1 Главным
образом, это были актеры, которые исполняли
(новые) пьесы, ставшие классикой немецкой
литературы, ибо в отсутствие опирающегося на
государственные институты образца (каким,
например, в Англии был "королевский", т. е.
образцовый, литературный английский) именно в
театре вырабатывались и устанавливались языковые
нормы.
Вторая причина состоит в том, что общий язык,
именно потому, что он не возникает "сам собою", но
1 Было бы, пожалуй, некоторым преувеличением
утверждать, что где-либо за пределами Швейцарии "anche
oggi il tedesco (Hochdeutsch)", ancor piu che 1'italiano, e una
vera e propria lingua artificiale di culture, sovradialettale
"sotto" о insieme con la quale la maggior parte degli utenti si
servono anche di una Umgangsprache locale" (Lorinczi
Angioni. Appunti. P. 193n.).* Но в начале XIX века это было
действительно так. Например, Мандзони, чей роман
Promessi sposi ** заложил основы итальянского как языка
художественной прозы, не использовал его в повседневной
жизни: с женой-француженкой он общался на ее языке (на
котором, вероятно, говорил лучше, чем по-итальянски), а с
другими - на своем родном миланском диалекте. И
действительно, в первом издании знаменитого романа все
еще присутствовали многочисленные следы этого
диалекта, - недостаток, от которого Мандзони
методически стремился избавиться во втором издании.
Этими сведениями я обязан Конору Фахи.
* "до сих пор немеций язык в еще большей степени,
чем итальянский, является самым настоящим
искусственным языком культуры, языком наддиалектным,
параллельно которому (или "под" которым) большинство
использует также и какой-нибудь из местных говоров"
(итал.). - Прим. пер.
** "Обрученные" (итал.). - Прим. пер.
создается искусственно, а в особенности после
того, как он становится языком печатной
литературы, приобетает повышенную устойчивость и
начинает казаться более "неизменным", а значит
(вследствие своеобазного обмана зрения), и более
"вечным", чем он был на самом деле. Отсюда -
важная роль, которую играет не только изобретение
книгопечатания само по себе (в особенности там, где
перевод священных книг на народный язык заложил
основы литературного языка, а это происходило
довольно часто), но и деятельность знаменитых
борцов за чистоту и норму, которые появляются в
истории каждого литературного языка, причем
всякий раз уже в эпоху печатного слова. В
большинстве языков (за исключением малого числа
европейских) эти явления приходятся в основном на
период с конца XVIII до начала XX вв.
В-третьих, официальный язык правящего слоя или
язык культурной элиты обычно превращался в
реальный разговорный язык современных государств
посредством общественного образования и других
централизованных административных механизмов.
Как бы то ни было, все это факторы довольно
поздние. В эпоху, предшествовавшую возникновению
национализма, а тем более - во времена всеобщей
неграмотности, они едва ли могли влиять на язык
простого народа. Разумеется, мандарин связывал
воедино огромную Китайскую империю, многие
народы которой не понимали язык своих соседей, -
однако делал он это не непосредственно через язык, но
с помощью централизованной государственной власти,
которая использовала единый комплекс идеограмм,
служивший средством общения элиты. И
большинству китайцев было бы все равно, если бы
даже мандарины перешли на латынь, как для
большинства жителей Индии не имел никакого
значения тот факт, что в 1830-х годах Ост-
Индская компания заменила английским персидский
прежде служивший административным языком в
Империи Моголов. Оба языка были для них в равной
степени чужими, а поскольку сами индийцы ничего
не писали и даже не читали, то языки эти не могли
иметь к ним никакого отношения. К великому огор.
чению позднейших националистических историков,
безжалостное офранцуживание общественной и
государственной жизни в эпоху революции и при
Наполеоне отнюдь не восстановило фламандское
население будущей Бельгии против французов, и
даже Ватерлоо не породило "во Фландрии скольконибудь
заметного движения в поддержку
фламандского языка и фламандской культуры".1 Да и
почему это вообще должно было случиться? Ведь для
тех, кто совершенно не понимал французского
языка, даже режим фанатиков от лингвистики
должен был делать на практике административные
уступки. И неудивительно, что наплыв иностранцевфранкофонов
в сельские общины Фландрии вызывал
раздражение не по причинам лингвистического
свойства, а скорее потому, что они не желали ходить
по воскресеньям к обедне.2 Короче говоря, если
оставить в стороне особые случаи, то у нас нет
оснований полагать, что язык был чем-то большим,
нежели одним из многих критериев принадлежности
к определенной человеческой общ-
1 Shepard В. Clough. A History of the Flemish Movement
in Belgium: A Study in Nationalism. New York, 1930, repr.
1968. P. 25. О медленном росте языкового самосознания
см. также: Val R. Lorwin. Belgium: religion, class and
language in national politics in: Robert A. Dahl. Political
Opposition in Western Democracies. New Haven, 1966,
P. 158 ff.
2 S. B. Clough. A History of the Flemish Movement in
Belgium. P. 21-22.
ности. И совершенно ясно, что в ту эпоху язык
еще не имел политического потенциала. В 1536
году француский комментатор рассказа о
Вавилонской башне
заметил:
"В наше время на земле существует больше, чем
LXXII языка, ибо сейчас стало больше отдельных
государств, нежели в те времена".1
Новые языки появляются вместе с новыми
государствами, а не наоборот.
А как обстоит дело с этносом? В обыденной речи
это слово почти всегда связывается со смутной идеей
общего происхождения, которое, как
предполагается, обусловило общие свойства и
характеристики членов определенной этнической
группы. Ясно, что чувство "родства" и "крови" лучше
многого другого помогает членам группы сплотиться
и отделить себя от чужаков, а потому для
этнического национализма оно имеет решающее
значение. "Культура (Kultur) не приобретается через
образование. Культура - в крови. Лучшее тому
доказательство - нынешние евреи, которые
способны лишь воспринять нашу цивилизацию
(Zivilisation), но никогда не могут усвоить нашу
культуру". Этими словами национал-социалистский
крайсляйтер Инсбрука Ганс Ганак (забавная деталь:
его имя свидетельствует о славянских корнях)
поздравлял в 1938 году местных нацисток с тем,
что попытки евреев подорвать их "высокий и
почтенный статус" проповедью равенства мужчин и
женщин имели лишь временный успех.2 И все же
чисто генетический подход к этносу явно не имеет
отношения к сути дела, поскольку основные
признаки этнической группы как формы
1 Borst. Der Turmbau von Babel.
2 Цит. по Leopold Spira. Bemerkungen zu Jorg Haider //
Wiener Tagebuch, October 1988. S. 6.
социальной организации скорее культурные, нежели
биологические.1
Кроме того, население крупных территориальных
государств (даже если оставить в стороне результаты
современной иммиграции) почти всегда слишком гетерогенно,
чтобы претендовать на общие этнические
корни; во всяком случае, из демографической
истории обширных регионов Европы нам известно,
насколько разнородным может быть происхождение
этнических групп, особенно в тех областях, чье
население резко сокращалось, а затем вновь
увеличивалось за счет новых волн переселенцев, как
например, на обширных пространствах центральной,
восточной и юго-восточной Европы и даже в
некоторых районах Франции.2 Точное соотношение
дорийского иллирийского слоя, римлян, греков,
разного рода славянских переселенцев и
многочисленных волн центрально-азиатских
завоевателей, от аваров до турок-османов, - а именно
эти элементы образуют этнически состав любого
народа юго-восточной Европы - является предметом
нескончаемых споров (особенно в Румынии). Так,
черногорцы, которые прежде считались сербами, а
ныне объявлены особой "национальностью" и имеют
свою республику в составе Югославии, представляют
собой, очевидно, результат смешения сербских
крестьян (осколков древнесербского королевства) с
валахскими пастухами, переселившимися на
обезлюдевшие после турецкого завоевания земли.3
Разумеет-
1 Я опираюсь на убедительные доводы Frederik Barth.
Ethnic Groups and Boundaries.
2 Theodore Zeldm. France 1848-1945. Oxford, 1977, vol. I.
P.46-47.
3 Ivo Banac. The National Question in Yugoslavia. P. 44.
Эти факты заимствованы из обширной ученой работы Istonja
Crne Gore. Последняя, однако, была опубликована в 1970 г.
ся, нельзя отрицать, что, скажем, венгры XIII века
рассматривали себя как этническую общность,
поскольку они имели (или могли претендовать на)
общее происхождение от центральноазиатских
кочевников говорили на диалектах языка,
совершенно не похожего на языки соседних
народов, занимали особую
территорию, создали самостоятельное государство и,
без сомнения, имели общие обычаи и традиции. Но
подобные случаи довольно редки.
И однако этнос в Геродотовом понимании являлся
порой в прошлом, кое-где является сейчас и может
явиться в будущем фактором, способным объединить в
некое подобие "протонации" те группы, которые
живут на обширной территории (и даже в диаспоре) и
не имеют общего государства. Это замечание можно
отнести к курдам, сомалийцам, евреям, баскам и
другим народам. И все же подобного рода этническая
общность не имеет исторической связи с тем, что
служит важнейшим признаком современной нации, т.
е. с образованием национального государства или, если
угодно, государства вообще, как доказывает пример
древних греков. Можно даже утверждать, что именно
те народы, которые обладали самым сильным и
прочным чувством "племени", не просто оказывали
сопротивление навязывавшемуся им извне государству
современного типа, национальному или какому-то
иному, но очень часто не желали принимать
государство как таковое. Примеры легко приходят на
ум: пуштуязычные народности в Афганистане и
сопредельных странах, шотландские горцы до 1745
года, берберы Атласа и т. д.
в столице республики, само существование которой
основывается на тезисе о различии сербов и черногорцев, а
потому читатель должен постоянно помнить о возможной
ангажированности авторов. (Это относится к балканской
историографии в целом.)
И напротив, "народ", разделенный изнутри
этническими (и лингвистическими) границами,
какими бы явными они ни были, мог порою
отождествлять себя с определенным государством.
Среди жителей "святой земли Тироль", поднявшихся
под руководством Андреаса Хофера против французов
в 1809 году, были немцы, итальянцы и, без сомнения,
те, кто говорил на ла-динском диалекте.*1
Полиэтническим, как известно, является и
швейцарский национализм. И даже если
предположить, что греческие горцы, которые в эпоху
Байрона восстали против турок, являлись
"националистами", - а это маловероятно, - мы не
сможем не отметить, что самые грозные бойцы из их
числа были не эллинами, но албанцами (сулиотами).
Кроме того, следует подчеркнуть, что и среди
современных национальных движений лишь очень
немногие изначально основываются на обостренном
чувстве этноса, хотя, пройдя определенный этап в
своем развитии, нередко стимулируют его
искусственно и в откровенно расистских формах.
Короче говоря, не стоит удивляться, если донские
казаки исключили этнос, или общее происхождение,
из определения того, что делало их сыновьями Святой
Руси. И между прочим, казаки были правы, поскольку
они - как и многие другие сообщества свободных
крестьян-воинов - имели чрезвычайно сложные
этнические корни. Кроме великороссов, среди них
было множество украинцев, татар, поляков, литовцев;
и объединяло их не общее происхождение, но вера.
Так неужели этнические, или "расовые"
характеристики не имеют никакого отношения к
современному национализму? Это, конечно, не так, ибо
порою несход*
Ретороманский диалект. - Прим. пер.
1 John W. Cole & Eric R. Wolf. The Hidden Frontier:
Ecology and Ethnicity in an Alpine Valley. New York and
London, 1974. P. 112-113.
ство внешних физических данных слишком бросается
в глаза, и его слишком часто использовали для того,
чтобы обозначить или подчеркнуть различие между
"нами"
и "ими" (в т. ч. и различие национальное). По поводу
подобных различий следует лишь сделать некоторые
замечания. Во-первых, исторически они выполняли
роль не только "вертикальных", но и "горизонтальных"
границ, а в эпоху, предшествовавшую современному
национализму, обычно отделяли друг от друга
социальные слои, а не целые сообщества. В реальной
истории различие по цвету кожи чаще всего
использовалось таким образом, что внутри одного и того
же общества людям с более светлой кожей
приписывался более высокий социальный статус
(например, в Индии), хотя массовая миграция и
социальная мобильность способны были чрезвычайно
запутать дело или даже совершенно изменить эту связь.
В итоге "правильная" расовая классификация может
теперь определяться общественным положением
независимо от физических данных, как например, в
андских странах, где переходящие в класс мелкой
буржуазии индейцы автоматически меняют расовый
статус и становятся "метисами", или cholos, независимо
от своего внешнего вида.1
1 И напротив, те, кому неизвестен социальный статус
данного человека, - вероятно, потому, что он лишь недавно
переселился в большой город, - судят об этом статусе
исключительно по цвету кожи, а значит, бывают склонны
его принижать. Очевидно, именно возмущение по этому
поводу и служило главной причиной политической
радикализации студентов Лимы в 1960-1970-х гг., когда
массы выходцев из семей провинциальных cholos, имевших
тенденцию к социальному росту, хлынули в быстро
растущие университеты. Здесь я выражаю благодарность
Николасу Линчу, в неопубликованной работе которого о
маоистских студенческих лидерах университета СанМаркое
и доказывается это положение.
Во-вторых, "визуальные" этнические
характеристики склонны приобретать негативный
оттенок, так как они гораздо чаще используются для
описания "чужой", а не своей этнической группы.
Отсюда общеизвестные расовые стереотипы
("еврейский нос"), относительная невосприимчивость
колонизаторов к различиям цвета кожи у тех, кого
огульно причисляют к "черным", и обычная фраза:
"для меня все они на одно лицо", основанная,
вероятно, на избирательном социальном восприятии
того, что, как принято думать, является общим для
"других", например, узкие глаза и желтая кожа. Там,
где на этническо-расовой гомогенности своей
"национальности" делают упор (а это происходит
далеко не всегда), последняя принимается на веру, пусть
даже самый поверхностный взгляд способен внушить
на этот счет сомнения. Ибо "нам" кажется вполне
очевидным, что наша "национальность" охватывает
широкий спектр различных форм, величин и внешних
особенностей, но при этом все ее члены имеют
известные общие характеристики, к примеру,
определенный тип темных волос. И только для "них"
все мы выглядим одинаково.
В-третьих, подобное негативно окрашенное
восприятие этноса имеет отношение к
протонационализму, в сущности, лишь тогда, когда
этнос ассоциируется или может быть ассоциирован с
чем-то вроде государственной традиции, как это,
вероятно, имеет место в Китае, Корее и Японии.
Последние представляют собой чрезвычайно редкие
примеры исторических государств, население
которых почти или совершенно однородно в
этническом отношении.1 В таких случаях
1 Так, среди (неарабских) государств Азии нынешние
Япония и обе Кореи гомогенны на 99%, а 94% населения
КНР составляют ханьцы. Эти государства сохранили в той
или иной мере свои исторические границы.
отождествление этнической принадлежности и
политической лояльности вполне возможно. Особое
значение династии Мин для происходивших в Китае
после свержения восстаний - а ее реставрация была
и, возможно, до сих пор остается целью
влиятельных тайных обществ - связано с тем, что в
отличие от своих предшественников-монголов и
преемников-маньчжуров эта династия была чисто
китайской, или ханьской. Следовательно, самые явные
этнические различия оказывали в целом весьма
незначительное воздействие на генезис современного
национализма. После испанского завоевания
латиноамериканские индейцы остро чувствовали свое
этническое отличие от белых и метисов, тем более что
испанская колониальная система, разделив население
на касты по расовому признаку, еще сильнее его
подчеркнула и придала ему официальный статус.1 И
однако, насколько мне известно, это чувство ни разу не
выливалось в какое-либо националистическое
движение, и, если исключить ин-теллектуаловindigensta,
крайне редко порождало сознание
паниндейской общности.2 Далее, относитель-
1 Образцовый труд по данному вопросу - Magnus
Morner. El mestizaje en la historia de Ibero-America. Mexico
City, 1961; см. также: Alejandro Lipschutz. El problema racial
en la conquista de America у el mestizaje. Santiago de Chile,
1963, особ. гл. V. "Хотя в Leyes de Indias нередко упомина
ются касты, понятия и терминология остаются весьма не
устойчивыми и противоречивыми" (Sergio Bagu. Estructura
social de la Colonia. Buenos Aires, 1952. P. 122).
2 Важнейшее исключение, подтверждающее выводы на
стоящей главы, - см. ниже, с. 216-218 - это историческая
память об империи инков в Перу, которая вдохновляла ми
фы и (местные) движения, ставившие своей целью рестав
рацию этой империи. См. антологию Ideologia mesianica del
mundo andino, ed. Juan M.Ossio A. (Lima, 1973) и Alberto
Flares Gallndo. Buscando un Inca: identidad у Utopia en los
но темный цвет кожи является общим признаком
африканцев, живущих к югу от Сахары, и именно он
отделяет их от белых завоевателей. Ощущение
negritude * действительно существует, и не только в
среде черных интеллектуалов и элиты: оно возникает
всякий раз, когда группа лиц с более темной кожей
имеет дело с людьми светлокожими. Это чувство
способно превратиться в фактор политики, и однако
само по себе сознание цвета кожи не стало причиной
образования ни одного африканского государства, -
даже Ганы и Сенегала, основатели которых
вдохновлялись панафриканскими идеями. Подобное
чувство не могло повлиять и на фактические
границы африканских государств, унаследованные от
бывших европейских колоний, единственным
источником внутренней цельности которых были
несколько десятилетий колониальной
администрации.
А значит, у нас, в сущности, остается два
критерия - те самые признаки Святой Руси, как ее
понимали казаки XVII века: религия и верховная
власть (государство).
Связь между религией и национальным
самосознанием может быть очень тесной, как это
доказывает пример Польши или Ирландии. Она
крепнет по мере
Andes (Havana, 1986). И однако, из проделанного Флоресом
превосходного анализа идеологии индейских движений и
состава их участников явствует, что а) выступления
индейцев против mistis имели по существу социальный
характер;
б) "национальная" окраска оставалась им чужда, - хотя
бы потому, что лишь после Второй мировой войны индей
цы Андов начали ощущать себя жителями Перу (с. 321) и
в) что тогдашние интеллектуалы - indigenista - практи
чески ничего не знали о реальных индейцах (с. 292).
* Принадлежность к чернокожей расе; негритюд, дух
чернокожей расы (фр.). - Прим. пер.
того, как национализм из идеологии
меньшинства и отдельных групп активистов
превращается в массовую силу. В героическую эпоху
палестинского Йишува сионистские боевики предпочли
бы, скорее, демонстративно есть бутерброды с
ветчиной, нежели носить ритуальные головные уборы,
как это делают ревностные иудеи в современном
Израиле. В арабских странах национализм сегодня
настолько прочно отождествляется с исламом, что и
друзьям, и врагам бывает чрезвычайно трудно
включить в его рамки арабские христианские
меньшинства - коптов, маронитов и грековкатоликов,
- которые были главными его
зачинателями в Египте и Турецкой Сирии.1 Все более
тесная идентиф
...Поділитися у соцмережах
