Жанр: Социология и антропология
Нации и национализм после 1780 г
... служивший
1 Franz Pichler. Polizeihofrat P. Ein treuer Diener seienes
ungetreuen Staates. Wiener Polizeidienst 1901-1938. Vienna,
1984. За это указание я выражаю благодарность Клеменсу
Геллеру.
в венской полиции с неизменной преданностью,
которую не сумели поколебать все политические
трансформации 1901-1938 гг., был тогда, а в
известном смысле остался на всю жизнь страстным
немецким националистом, антисемитом и врагом
чехов, хотя он и возражал против отправки всех без
исключения евреев в концентрационные лагеря, как
того желали другие антисемиты.1 В то же время он
был убежденным антиклерикалом и даже либералом в
политике; во всяком случае, сотрудничал в самых
либеральных венских газетах Первой республики.
Национализм и евгенические аргументы сочетаются в
его писаниях с восторгами по поводу индустриальной
революции и - что еще удивительнее - по поводу
создания в результате этой революции сообщества
"граждан мира (Weltburger)... которое... будучи
чуждым местечковому провинциализму и узкому
горизонту церковной колокольни" открывает весь
мир для тех, кто прежде томился в своем глухом
захолустье.2
Такова была теория "нации" и "национализма" в
представлении либеральных мыслителей эпохи
расцвета буржуазного либерализма, совпавшего также
с тем периодом, когда "принцип национальности"
впервые стал важной темой международной политики.
Мы увидим, что в одном существенном отношении
она отличалась от принципа самоопределения наций
президента Вильсона (в теории его разделял и Ленин),
принципа, который с конца прошлого века и вплоть
до наших дней оказывает решающее влияние на
дискуссии по этим вопросам. Либеральная теория
допускала исключения. В этом смысле она
отличалась также и от радикально-демократических
взглядов, выраженных в цитированной выше
Декларации прав человека эпохи
1 Ibid. S.
19. 2 Ibid. S.
30.
французской революции, которая недвусмысленно
отвергала "принцип порога". На практике, однако,
маленькие народы обычно не могли реализовать
гарантированные им права на самоопределение и
образование суверенных государств: тому
противодействовали более крупные и хищные соседи,
да и среди самих этих народов сторонники принципов
1795 года были, как правило, весьма
немногочисленны. Вспомним хотя бы
(консервативные) свободные горные кантоны
Швейцарии, которые наверняка приходили на ум
читателям Руссо, составлявшим в ту пору Декларации
прав человека. Время левого автономизма или
движений за независимость для подобных сообществ
еще не наступило.
С точки зрения либерализма - и не только
либерализма, как показывает пример Маркса и
Энгельса, - положительная роль нации заключалась
в том, что она представляла собой этап в
историческом развитии человеческого общества, а
основанием для создания конкретного национального
государства служило его соответствие историческому
прогрессу или способность - ясно доказанная -
этому прогрессу содействовать, независимо от
субъективных чувств представителей данной
национальности или личных симпатий
исследователя.1 Несмотря на всеобщее буржуазное
восхищение шотландскими горцами,
государственного
1 Ср. Фридрих Энгельс, письмо к Вернштейну, 2225
февраля 1882 г. (Werke, vol. 35. P. 278 ff.), о балканских
славянах: "Если бы даже эти люди обладали такими же
достоинствами, как воспетые Вальтером Скоттом
шотландские горцы, тоже, впрочем, злейшие грабители
скота, мы все-таки могли бы судить только лишь те
методы, которые применяет для расправы с ними
современное общество. Будь мы у кормила власти, мы тоже
должны были бы положить конец укоренившимся у этих
молодцов стародавним традициям разбоя".
статуса для них не требовал, насколько мне известно,
ни один автор - даже из числа сентименталистов,
оплакивавших крах попыток реставрации Стюартов
при Веселом принце Чарли, главной опорой которого
были кланы горной Шотландии.
Коль скоро единственным исторически
оправданным национализмом был тот, который
соответствовал ходу прогресса, т. е. скорее расширял,
нежели ограничивал сферу действия человеческих
обществ, экономик и культур, то каким же образом
могли себя защитить в подавляющем большинстве
случаев малые народы, языки и традиции, если не
через консервативное по своей природе
сопротивление железной поступи истории? Малые
народы, языки и культуры вписывались в прогресс
лишь постольку, поскольку принимали подчиненный
статус по отношению к какой-то более крупной
общности или же отступали с поля битвы, чтобы
превратиться в хранилище ностальгических чувств
- короче говоря, принимали статус ветхой
домашней мебели, назначенный им Каутским. И,
разумеется, некоторым казалось, что многие малые
общности и культуры уже принимают подобный
статус. Так почему же - мог бы спросить
образованный наблюдатель-либерал, - почему же
носители гаэльского языка должны вести себя иначе,
чем те, кто говорит на нортумберлендском диалекте?
Что же им мешает стать двуязычными? Английские
авторы, писавшие на диалектах, избирали диалект не
в пику литературному общенациональному языку, но
ясно понимая, что и тот и другой имеют свою ценность
и свое особое место и назначение. Если же с течением
времени местный диалект отступит перед
национальным языком или совершенно угаснет, как
это уже произошло с некоторыми мелкими
кельтскими языками (на корнуоллском языке и на
языке жителей острова Мэн
перестали говорить в XVIII веке), то процесс этот,
несомненно, следует считать прискорбным - но,
вероятно неизбежным. Их смерть не останется
неоплаканной, и все же то поколение, которое
придумало слово "фольклор" и разработало его
концепцию, умело отличить живое настоящее от
пережитков прошлого.
А значит, чтобы уловить, чем же была "нация"
для эпохи классического либерализма, следует
помнить, что понятие "становления наций" - при
всей важности этого процесса для истории XIX века
- относилось лишь к некоторым нациям. Требование
обращаться к "принципу национальности" также не
являлось повсеместным. И как международная
проблема, и как вопрос внутренней политики,
принцип этот затрагивал ограниченное число народов
и регионов - даже в пределах многонациональных и
полиэтнических государств, вроде Габсбургской
империи, где он уже явно доминировал в
политической жизни. Не будет преувеличением
сказать, что после 1871 года мало кто ожидал какихлибо
новых существенных перемен на политической
карте Европы (медленно распадавшуюся Османскую
империю мы здесь оставляем в стороне) и видел какиелибо
национальные проблемы, способные их породить
(кроме вечного "польского вопроса"). В самом деле, вне
Балкан единственным изменением политической
карты Европы в период между образованием
Германской империи и Первой мировой войной стало
отделение Норвегии от Швеции. Более того, после
эпохи национальных волнений 1848-1867 гг. можно
было предполагать, что даже в Австро-Венгрии
страсти со временем улягутся. Во всяком случае,
именно на это рассчитывали чиновники Габсбургской
империи, когда согласились (весьма неохотно) с
резолюцией Международного Статистического
Конгресса в Петербурге (1873) о включении вопроса о
языке в будущие переписи населения, но предложили
отсрочить решение до 1880 г., чтобы волнение умов
успело немного успокоиться.1 Едва ли они могли
ошибиться в своем прогнозе более поразительным
образом. Отсюда также следует, что нации и
национализм как правило не представляли тогда
важнейшую внутреннюю проблему для политических
образований, достигших статуса "наций-государств",
какими бы разнородными в национальном смысле ни
являлись они по современным стандартам, хотя
подобные проблемы доставляли немало беспокойства
не-национальным империям, которые не были
(анахронистически) "многонациональными". Ни одно
из европейских государств к западу от Рейна - кроме
Британии с ее вечной ирландской аномалией - еще не
сталкивалось с серьезными осложнениями по этой
части. Сказанное не означает, что политики ничего не
знали о существовании каталонцев или басков,
бретонцев или фламандцев, шотландцев или
валлийцев; в них, однако, видели главным образом
фактор, способный выступить за или против какой-то
общегосударственной политической силы. Так,
шотландцы и валлийцы выступали в роли
подкрепления для либерализма, бретонцы и
фламандцы - как союзники католического
традиционализма. Разумеется, политические
режимы наций-государств по-прежнему с большой
для себя выгодой пользовались отсутствием
демократической избирательной системы, которой
суждено было в будущем подорвать национальную
теорию и практику либерализма - как, впрочем, и
многое другое в либерализме XIX века.
1 Emit Brix. Die Umgangsprachen in Altosterreich zwichen
Agitation und Assimilation. Die Sprachenstatistik in den
zisleitanischen Volkszahlungen 1880-1910. Vienna-CologneGraz,
1982.
Вероятно, именно поэтому серьезные теоретические
исследования по национализму были в либеральную
эпоху немногочисленными и носили какой-то
случайный и нерегулярный характер. Такие
наблюдатели, как Милль и Ренан, довольно
равнодушно относились к составляющим
"национального чувства" (к этносу) - вопреки
страстной увлеченности викторианцев проблемами
"расы" (языком, религией, территорией, историей,
культурой и прочим): ведь то, какой именно из этих
факторов будет сочтен наиболее важным, с точки
зрения практической политики тогда еще не играло
особой роли. Однако начиная с 1880-х годов
дискуссии по "национальному вопросу" приобретают
серьезность и остроту, особенно среди социалистов,
поскольку политическое влияние национальных
лозунгов на массы потенциальных или
действительных избирателей или сторонников
массовых политических движений превратилось
теперь в насущный вопрос реальной политики.
Дебаты по таким вопросам, как теоретические
критерии статуса нации, стали теперь бурными и
страстными, поскольку предполагалось, что любой
конкретный ответ влечет за собой вполне
определенную политическую программу и особую
стратегию политической борьбы. Эти вопросы были
важны не только для правительств, сталкивавшихся
с различными видами национальных движений и
притязаний, но и для политических партий, которые
стремились привлечь избирателей, опираясь на
национальные, не-национальные или альтернативные
национальные лозунги. Социалистам центральной и
восточной Европы было далеко не безразлично, на
какой именно теоретической основе разрабатывается
понятие нации и ее будущего. Маркс и Энгельс,
подобно Миллю и Ренану, считали подобные вопросы
второстепенными. Зато во Втором Интернационале
подобные дискуссии играли решающую роль, и целое
созвездие выдающихся
личностей (или тех, кого знаменитость ожидала в
будущем) - Каутский, Роза Люксембург, Бауэр,
Ленин и Сталин - посвятили им серьезные работы.
Но если подобные проблемы занимали марксистских
теоретиков, то, скажем, для сербов и хорватов,
македонцев и болгар также было чрезвычайно важно
- с практической точки зрения, - какое именно
определение будет дано "южнославянской"
национальности.1
"Принцип национальности", о котором спорили
дипломаты и который изменил карту Европы в 18301878
гг., отличался, таким образом, от феномена
политического национализма, игравшего все более
важную роль в эпоху массовой политики и
демократизации европейских государств. Во времена
Мадзини еще не имело особого значения то
обстоятельство, что для большинства итальянцев
никакого Рисорджименто вообще не существовало,
что и признал Массимо Д'Адзельо в своей знаменитой
речи: "Италию мы уже создали, теперь нам предстоит
создать итальянцев".2 Для людей, изучавших
"польский вопрос", было очевидно, что большинство
польскоязычных крестьян (а тем более одна треть
населения старой Речи Посполитой, говорившая на
других языках) еще не ощущало себя польскими
националистами. Как признал будущий
освободитель Польши полковник Пилсудский: "Не
нация создает государство, а государство - нацию".3
Однако после 1880 г. отношение к национальности
самых обыкновенных людей приобретало все более
1 Cf. Ivo Banac. The National Question in Yugoslavia: Origins,
History, Politics. Ithaca and London, 1984. P. 76-86.
2 Эти слова были произнесены на первом заседании пар
ламента вновь созданного Итальянского королевства См.: Е. La
tham. Famous Sayingsand Their Authors. Detroit, 1970.
3 H. Roos. A History of Modern Poland. London, 1966.
P. 48.
важное значение, поэтому нам важно
проанализировать чувства и мнения простого
народа доиндустриальной эпохи, к которым
впоследствии могли апеллировать новые лозунги
политического национализма. Этому и будет
посвящена следующая глава.
Глава II
НАРОДНЫЙ ПРОТОНАЦИОНАЛИЗМ
К
ак и почему понятие "национального патриотизма",
столь далекое от реального жизненного опыта
большинства людей, могло так быстро превратиться в
чрезвычайно мощную политическую силу? Ссылки на
универсальный опыт человеческих существ, которые
так или иначе принадлежат к определенным группам
и сознают друг друга членами определенных
коллективов или общностей, а всех остальных,
соответственно, воспринимают как "чужаков", -
подобные ссылки явно недостаточны. Ведь источник
возникшей перед нами трудности в том и состоит, что
современная нация - и как отдельное государство, и
как народ, стремящийся подобное государство создать,
- по своей природе, величине и сложности
структуры отличается от действительно
существовавших сообществ, с которыми люди
отождествляли себя на протяжении большей части
истории, и предъявляет к ним совершенно иные
требования. Это (по удачному выражению Бенедикта
Андерсона) "воображаемая общность", и ею,
несомненно, можно заполнить эмоциональный
вакуум, возникший вследствие ослабления, распада
или отсутствия реальных человеческих сообществ и
связей, - но перед нами по-прежнему стоит вопрос:
почему, утратив реальную общность, люди склонны
"воображать" именно такой тип компенсации?
Вероятно, одна из причин заключается в том, что во
многих регионах мира государства и национальные
движения могли использовать в собственных целях
определенное чувство коллективной
принадлежности; чувство, которое уже существовало
и обладало, так сказать, потенциальной способностью
действовать на новом, макрополитическом уровне,
соответствующем современным нациям и
государствам. Подобные связи я буду называть
"протонациональными".
Есть два типа этих связей. Во-первых, существуют
надлокальные формы массовой идентификации: они
возвышаются над формами, ограниченными той
реальной территорией, на которой люди проводят
большую часть своей жизни. Так, культ Девы Марии
объединяет неаполитанских католиков со всем
миром (хотя в большинстве случаев затрагивает
верующих города Неаполя как отдельную общность);
между тем поклонение святому Януарию, чья кровь
должна истекать (и, по непреложно
гарантированному чуду, действительно истекает)
каждый год, если городу не грозит какое-либо
бедствие, имеет более прямое и конкретное значение
именно для Неаполя. Во-вторых, существуют
политические отношения, идеи и понятия,
свойственные узким группам и более тесно связанные
с определенными государствами и институтами, -
при этом, однако, способные к последующему
обобщению, массовому распространению и широкой
популяризации. С современной "нацией" они
имеют больше общего. И все же ни первый, ни
второй тип "протонациональных" феноменов мы не
вправе отождествлять с современным национализмом
как с их якобы прямым продолжением, поскольку
они не имели или не имеют необходимой связи с
единым территориально-политическим образованием
-
важнейшим критерием того, что мы сегодня
понимаем под "нацией".
До 1945 года (а отчасти и до сих пор) носителями
различных диалектов немецкого языка, а также его
литературной формы, присущей, скорее, правящему
классу, были горожане и крестьяне, жившие не
только в центрально-европейском регионе, но и по
всему востоку и юго-востоку континента.
Существовали также небольшие немецкие колонии в
Северной и Южной Америке. Несомненно, все эти
люди считали себя в известном смысле "немцами",
подчеркивая свое отличие от других народов, среди
которых им приходилось жить. Между немцами и
другими этническими группами часто возникали
трения и конфликты, преимущественно там, где
немцы монополизировали важнейшие социальные
функции (как, например, землевладельческий
правящий класс в Прибалтике), - и однако, вплоть
до XIX века не было, насколько я могу судить, ни
одного случая, чтобы крупные политические
проблемы возникали из-за того обстоятельства, что
эти немцы жили под властью правителей иной
национальности. Точно так же и евреи, жившие в
рассеянии по всему миру в течение нескольких
тысячелетий, всюду неизменно воспринимали себя
как особый народ, отличающийся от всевозможных
язычников, их окружавших, - однако подобная
самоидентификация никогда (по крайней мере, со
времен возвращения из вавилонского плена) не
предполагала серьезного стремления к образованию
собственных государственных структур, а тем более
территориального государства, - пока в самом
конце XIX века по аналогии с новомодным западным
национализмом не был изобретен национализм
еврейский. А значит, духовную связь евреев с
праотеческой землей Израиля, ценность
паломничества в эти места или надежду на
возвращение туда с приходом Мессии (ибо, по
мнению
евреев, он, бесспорно, еще не явился) было бы
совершенно неправомерно отождествлять с желанием
объединить всех евреев в одно территориальное
государство современного типа, расположенное на
Святой Зем-ле, С таким же успехом можно
утверждать, что правоверные мусульмане, высшей
мечтой для которых является путешествие в Мекку,
совершая его, на самом деле хотят провозгласить себя
гражданами страны, известной как Саудовская
Аравия.
Так в чем же истинная сущность народного протонационализма?
Вопрос необыкновенно сложный, ибо
он требует проникновения в мысли и чувства людей
неграмотных, вплоть до XX века составлявших
громадное большинство населения земного шара. Мы
знакомы с идеями той части образованного слоя,
которая не только читала, но и писала (по крайней
мере, некоторых подобных лиц), но переносить наши
выводы с элиты на массу, с грамотных на
неграмотных мы, безусловно, не вправе, пусть даже
два эти мира и невозможно совершенно отделить друг
от друга, а писаное слово влияло даже на тех, кто умел
лишь говорить.1 То, как воспринимал Volk * Гердер,
нельзя считать бесспорным свидетельством о мыслях
вестфальского крестьянина. Потенциальную глубину
этой пропасти между образованными и
необразованными иллюстрирует следующий пример.
Немцы, составлявшие в Прибалтике класс феодалов,
горожан и людей образованных, разумеется,
чувствовали, что "над их головами висит Дамоклов
меч национального мщения", поскольку, как
выразился в своей "Ливонской Истории"
'1 См. Roger Chartier. The Cultural Uses of Print in Early
Modern France. Princeton, 1987, Введение; а также: Е. J. Hobs
bawm. Worlds of Labour. London, 1984. P. 39-42, о
взаимодействии народной и господствующей культур. *
Народ (нем.). - Прим. пер.
важнейшим критерием того, что мы сегодня
понимаем под "нацией".
До 1945 года (а отчасти и до сих пор) носителями
различных диалектов немецкого языка, а также его
литературной формы, присущей, скорее, правящему
классу, были горожане и крестьяне, жившие не
только в центрально-европейском регионе, но и по
всему востоку и юго-востоку континента.
Существовали также небольшие немецкие колонии в
Северной и Южной Америке. Несомненно, все эти
люди считали себя в известном смысле "немцами",
подчеркивая свое отличие от других народов, среди
которых им приходилось жить. Между немцами и
другими этническими группами часто возникали
трения и конфликты, преимущественно там, где
немцы монополизировали важнейшие социальные
функции (как, например, землевладельческий
правящий класс в Прибалтике), - и однако, вплоть
до XIX века не было, насколько я могу судить, ни
одного случая, чтобы крупные политические
проблемы возникали из-за того обстоятельства, что
эти немцы жили под властью правителей иной
национальности. Точно так же и евреи, жившие в
рассеянии по всему миру в течение нескольких
тысячелетий, всюду неизменно воспринимали себя
как особый народ, отличающийся от всевозможных
язычников, их окружавших, - однако подобная
самоидентификация никогда (по крайней мере, со
времен возвращения из вавилонского плена) не
предполагала серьезного стремления к образованию
собственных государственных структур, а тем более
территориального государства, - пока в самом
конце XIX века по аналогии с новомодным западным
национализмом не был изобретен национализм
еврейский. А значит, духовную связь евреев с
праотеческой землей Израиля, ценность
паломничества в эти места или надежду на
возвращение туда с приходом Мессии (ибо, по
мнению
евреев, он, бесспорно, еще не явился) было бы
совершенно неправомерно отождествлять с желанием
объединить всех евреев в одно территориальное
государство современного типа, расположенное на
Святой Земле. С таким же успехом можно
утверждать, что правоверные мусульмане, высшей
мечтой для которых является путешествие в Мекку,
совершая его, на самом деле хотят провозгласить себя
гражданами страны, известной как Саудовская
Аравия.
Так в чем же истинная сущность народного
протонационализма? Вопрос необыкновенно сложный,
ибо он требует проникновения в мысли и чувства
людей неграмотных, вплоть до XX века
составлявших громадное большинство населения
земного шара. Мы знакомы с идеями той части
образованного слоя, которая не только читала, но и
писала (по крайней мере, некоторых подобных лиц),
но переносить наши выводы с элиты на массу, с
грамотных на неграмотных мы, безусловно, не
вправе, пусть даже два эти мира и невозможно
совершенно отделить друг от друга, а писаное слово
влияло даже на тех, кто умел лишь говорить.1 То, как
воспринимал Volk * Гердер, нельзя считать
бесспорным свидетельством о мыслях вестфальского
крестьянина. Потенциальную глубину этой пропасти
между образованными и необразованными
иллюстрирует следующий пример. Немцы,
составлявшие в Прибалтике класс феодалов, горожан и
людей образованных, разумеется, чувствовали, что
"над их головами висит Дамоклов меч национального
мщения", поскольку, как выразился в своей
"Ливонской Истории"
1 См. Roger Chartier. The Cultural Uses of Print in Early
Modern France. Princeton, 1987, Введение; а также: E. J. Hobsbawm.
Worlds of Labour. London, 1984. P. 39-42, о
взаимодействии народной и господствующей культур.
* Народ (нем.). - Прим. пер.
(1695 г.) Кристиан Кельх (Kelch), эстонские и
латышские крестьяне имели множество причин их
ненавидеть ("Selbige zu hassen wohl Ursache gehabt").
И все же у нас нет оснований думать, что эстонские
крестьяне мыслили в подобных национальных
терминах. Во-первых, они, по всей видимости, еще не
сознавали себя отдельной этно-лингвистической
группой. Само слово "эстонец" вошло в употребление
только в 1860-е годы, а до этого крестьяне называли
себя попросту "маарахвас", т. е. "деревенскими
людьми". Во-вторых, основным значением слова saks
(саксонец) было "господин" или "владыка", а значение
"немец" оставалось вторичным. Один видный
эстонский историк высказал весьма правдоподобное
предположение: там, где люди образованные (немцы)
читали в письменных памятниках "немец", крестьяне
скорее всего имели в виду просто "помещика" или
"господина":
"С конца XVIII века местные священники и
чиновники имели возможность читать сочинения
просветителей о покорении Эстонии (эстонские
крестьяне подобных книг не читали); слова крестьян
они толковали соответственно собственному образу
мыслей".1
А потому мы начнем с работы покойного Михаила
Чернявского Царь и народ2 - одной из немногих
попыток выяснить взгляды тех, кто редко
формулирует свои мысли по общественным
вопросам в системати-
1 Факты и цитаты заимствованы у: Juhan Kahk. Pea
sants' movements and national movements in the history of
Europe //Acta Universitatis Stockholmensis. Studia Baltica
Stockholmensia, 2, 1985: National movements in the Baltic
Countries during the 19th century. P. 15-16.
2 Michael Cherniavsky. Tsar and People. Studies in Russian
Myths. New Haven and London, 1961. См. также: Jeffrey
Brooks. When Russia Learned to Read. Princeton, 1985, ch. VI,
Nationalism and national identity, esp. P. 213-232.
ческой форме и никогда их не записывает. Среди
прочего Чернявский исследует в этой книге понятие
"Святой Руси", или "святой Русской земли", для
которого он находит не так уж много параллелей
(самая близкая - "Святая Ирландия"). Пожалуй, он
мог бы прибавить к ним и "das heil'ge Land Tirol"
(святая земля Тироль), что дало бы повод для
некоторых интересных сопоставлений.
Согласно Чернявскому, земля становится "святой"
только тогда, когда получает возможность
претендовать на исключительную роль в деле
всеобщего спасения, т. е. в случае с Россией - не
ранее середины XV века, когда попытки
воссоединения церквей и положившее конец Римской
империи падение Константинополя сделали Россию
единственной в мире православной страной, а Москву
- Третьим Римом, иначе говоря, единственным
источником спасения для человечества. Так, по
крайней мере, должны были думать цари. И все же
данное замечание Чернявского, строго говоря, не
вполне уместно, поскольку выражение "Святая Русь"
вошло в широкое употребление не раньше "смутного
времени" (начало XVII века), когда ни царя, ни
государства в России фактически не было. Более
того, если бы даже они продолжали существовать, то
никак не могли бы способствовать распространению
этого термина, ибо ни царь, ни бюрократия, ни
церковь, ни идеологи московской власти, судя по
всему, никогда - ни до, ни после "смутного
времени" - подобный оборот не использовали.1
Короче говоря, понятие "Святой Руси" возникло, повидимому,
в народе и отражало народные
представления. Его смысл хорошо иллюстрирует
поэтическое творчество донских казаков середины
XVII века, например, "Сказание об
1 Chermavsky. Tsar and People. P. 107, 114.
...Поділитися у соцмережах
