Жанр: Научная фантастика
Приют героев
...Тени пошли в дело.
Сперва - по частям.
CAPUT XVII
"Былого тень я в памяти храню - хочу пришить к сегодняшнему дню..."
Раньше Анри никогда не подозревала, что работать бывает так интересно.
Видимо, надо отслужить годы в Тихом Трибунале, по уши увязнуть в "Деле о
сгинувших квесторах", учинить сумасбродную авантюру, внедриться путем обмана в
гнездо орлов истинной некромантуры и так далее, чтобы целый день наслаждаться
сложнейшими мантуалиями, выстраивая комбинации знамений, и сгорать от нетерпения
в предчувствии результата.
Башни Чуриха возводили гениальные зодчие-архитектонты, хорошо знакомые со
строительными чарами. Иначе ничем нельзя было объяснить отсутствие лестниц. Но
вигилла подозревала, что в строительстве тайно участвовали и староверы-хронари
из анафемизированной секты Часов-не-Наблюдающих. Время здесь летело совершенно
незаметно. После демонстрации гроссмейстером достижений "теневой" магии, Анри до
глубокой ночи творила многофигурные дивинации, пытаясь вычленить приметы,
способные бросить отсроченный блик на приживление добавочной тени - части или
целой. Крепыши-близнецы Растиньоль и Растиньяк оказались милейшими ребятами,
покладистыми и трудолюбивыми. Они в сотый раз повторяли одно и то же,
воспроизводя на пупсе-великомученике, сделанном Мускулюсом из воска, пепла и
слюны Фернана Тэрца (герой рискнул плюнуть ради прогресса Высокой Науки!), все
фазы:
- расчленение посмертной личности;
- укрощение тени;
- ампутация умбра-фрагментов;
- и, наконец, трансплантация их живому человеку.
Эксперимент строился на принципах формального подобия, моделируя процесс
согласно аксиоме Паслена Фриксиля, отца мануальной симуляции: "Similia -
similibus". Но этого вполне хватало для ряда выводов.
- Распад псевдоличности прошел успешно! - докладывали братья хором.
- Туманом озеро одето, - бормотала Анри, выглядывая в окно лаборатории, откуда
по ее просьбе сняли эфирную штору-пейзаж с морем, парусом и буревестниками.
Озеро Титикурамба сейчас и впрямь окутывал туман, сизый, как забулдыга с
похмелья. - И это добрая примета...
- Консервация эрзац-умбры завершена!
- Полнеба золотого цвета, - оценивала Анри спектральную ауру заката, сулившую
успех в суде, излечение от глазного ячменя и предстоящую завтра встречу с
нечаянными друзьями. Встречу мантисса отметила для себя, как имеющую особое
значение. - И это добрая примета...
- Укрощение идет без эксцессов! Готовимся к ампутации...
- От воска треснула кювета... и это - добрая примета... Рядом сопел малефик,
высматривая в эфирной фактуре пупса мельчайшие признаки порчи. По сопению
выходило, что порча категорически отсутствует. Иногда Мускулюс ковырял бедолагупупса
ногтем и с удовлетворением мычал погребальный хорал "Лучше нету того
света". Трижды он просил лжестряпчего, как лицо незаинтересованное, косо
взглянуть на пупса: в миг "смерти" объекта, в момент расчленения "спутников" и
сразу после укрощения буйной эрзац-тени. Тэрц долго отказывался, мотивируя тем,
что у сотрудников нотариата, имеющих лицензию и печать, дурного глаза быть не
может ("Закон о благих намерениях", ст. 36), потом согласился и посмотрел так,
что у пупса отвалилась нога.
Пришлось лепить заново.
Увлеченно формируя ногу, Мускулюс в свою очередь бросил косой взгляд на Тэрца:
без признаков сглаза, но со значением. Профос Надзора в ответ еле заметно
покачал головой: нет, дескать, ничего не блокирую, никуда не лезу. Эксперимент
чист от посторонних влияний.
Анри задумалась: "Почему Тэрц не ответил вслух, если он гарантировал свободу
слова в присутствии чурихцев?!" - и решила, что профос увлечен работой не меньше
остальных. Блокация могла нарушить амплитуду колебаний маны, поэтому Тэрц держал
мастерство профоса в ежовых рукавицах, "не обнажая без нужды", как говорят
искусные фехтовальщики.
- Коллеги! - вдруг закричал малефик, дирижируя серебряной иглой. - Эврика! Это
элементарно! Поднятые мертвецы не отбрасывают тени! Значит...
Оказалось, ничего это не значит и давно исследовано Чурихом. Дрейгуры и упыри,
то есть поднятые и восставшие, действительно не отбрасывают тени. Тела таких
особей после отлета души делаются пористыми - они всасывают собственную тень и
тем поддерживают внешний облик в рабочем состоянии. Близнецы в конце разъяснения
ввернули экзотический некротермин: "самоеды" - и минут пять гулко хохотали на
два голоса.
Сама Анри ничего смешного здесь не заметила. Но спорить не стала: в конце
концов, некромантам виднее. А удрученный Мускулюс кинулся истязать пупса с
рвением, достойным будущего лейб-малефактора.
Разогнал их Фрося: гросс явился в пижаме и ночном колпаке, изрек: "Утро вечера
мудреней!" и взашей выпер тружеников из лаборатории. Мускулюса увели спать
отдельно - вигилла подозревала, что в будуар Номочки, для продолжения
экспериментов над судьбой тел. Лжестряпчему отвели жилье неподалеку; Анри
решила, что и ее поселят где-то рядом, но ошиблась. Галантный Эфраим предложил
даме скоротать ночь в его личных покоях, более комфортабельных, нежели гостевые
ячейки. И вигилла готова была поклясться, что в приглашении гроссмейстера не
сквозит ни малейшего интимного намека!
Одно голое гостеприимство.
Даже обидно, право слово...
До харизматов наконец дошло, что сейчас их попросту растопчут в кашу - и жизнь
впервые обрела для паломников смысл, глубокий и сакральный! Бабушка Харизма была
бы довольна шустрыми внучатами: спасаясь от колес и копыт, они брызнули в
стороны, подобно кипятку из котла, куда поваренок-неумеха уронил кусок грудинки.
Конрад чудом, в последний момент, успел принять вправо, уступая дорогу бешено
несущемуся фургону. Кобыла плясала на камнях обочины, топча что-то черное,
похожее на летучую мышь.
"Шоры, сброшенные горбуном", - скорее догадался, чем увидел фон Шмуц.
На козлах старуха пыталась вырвать у Коша вожжи и придержать битюжков. Сзади,
вцепившись мертвой хваткой, на здоровенном хомолюпусе повис Тирулега. От объятий
энитимура Малой храпел, булькал, но вожжей не уступал.
- Стой, орясина! Разобьемся!
- Вы есть безмозги... хуртыг н'е...
Фургон занесло, он едва не опрокинулся, но выровнялся и встал боком, поперек
дороги, отрезав путь графу с мистрис Форзац. Полотно треснуло, наружу вывалился
какой-то тюк. краем зацепив собаку. Лю, задыхаясь от доблести, грозно лаял на
битюжков; лай походил на басовитый кашель тролля. Лошади фыркали, стригли ушами,
косясь на злобного монстра. Встав на стременах и проклиная свой малый рост,
барон поверх крыши фургона приметил горбуна: колотя жеребца пятками, шустрый
Рене удалялся вверх по склону. Это зрелище поразило обер-квизитора в самое
сердце, а также в печень, пятки и душу.
Овал Небес и тридцать два яруса геенны!
Крылись там, в глубине, наитончайшие, отзывчивые, любимейшие струны: служебные.
Вид беглеца вызывал у сотрудников Бдительного Приказа - любых чинов и рангов,
вплоть до прокуратора - чувства однозначные, губительные, схожие с лесным
пожаром. Выбор рассудка: гнать или не гнать? - благоразумно отошел на второй
план, уступив место охотничьему куражу, такому страстному, дикому и
бессмысленному, что харизматы могли гордиться фон Шмуцем, застолбив ему теплое
местечко на Бабушкиной груди.
- Ж-жги-и-и!
Визг мало приличествовал дворянину, но оказался на диво уместен.
Заставив кобылу обогнуть треклятый фургон, барон сильно обидел ее плетью.
Мгновенно остались позади рясы паломников, вихрем взметнулась меловая пыль, и
вершина холма, так долго издевавшаяся над путниками, ринулась навстречу, подобно
страстной, истосковавшейся в одиночестве любовнице. Силуэт уходящего всадника
кляксой чернил испачкал голубую простыню неба и исчез, скрывшись за холмом.
"Нет уж, сударь!.. я вам не флюс, нахрапом не возьмете..." - сквозь зубы цедил
Конрад, понукая лошадь. Харизматический порыв мало-помалу укреплялся разумной
причиной, лишь усиливавшей желание догнать и по-отечески взять за шиворот.
Ворюга-пульпидор внаглую свел жеребца Тирулеги, за что должен поплатиться.
Быстрее, быстрее! Пока барон скачет в гору, горбун уже мчится вниз, увеличивая
разрыв.
Ага, вот и вершина.
Вид стремительно удаляющегося Рене охладил гончий азарт обер-квизитора. Барон
натянул поводья, останавливая кобылу, и вздохнул: не догнать. Слишком резвым
оказался вороной жеребец. Ладно, на наш век коней хватит, купим нового. Или
станем возить энитимура в фургоне, Тирулега с его агорафобией только спасибо
скажет.
Хотя скакали не зря.
Вид с холма открывался чудесный, на многие лиги вокруг.
Сворачивая от подножия на северо-восток, дорога у рощицы плакучих кипарисов
раздваивалась на манер змеиного жала, образуя достославный перекресток Чума. В
эти края, ведя отряд, барон втайне и стремился. Свое название, мягко говоря
неблагозвучное, перекресток обрел путем слияния первых слогов названий граничных
земель: северней раскинулась Чурихская долина, восточней - земли Майората, ранее
принадлежавшие герцогству Эстремьер. Репутацию перекресток имел самую дурную,
рождая массу сплетен и толков скверного свойства.
За перекрестком, слепя взор, сверкало на солнце зеркало озера Титикурамба, а на
дальней стороне озера, полускрыт шеренгами вечнопушистых тополей-пирамидалов,
виднелся черный замок - пресловутая Цитадель Ордена Зари. Цитадель производила
впечатление игрушки, макета, которым Конрад имел удовольствие любоваться в
"Приюте героев". Словно гадкий джинн-шутник опередил фон Шмуца, перенеся макет
из гостиницы сюда, и теперь сидел в засаде, потирая руки в предвкушении
розыгрыша. Дело было не только в расстоянии: замок оказался действительно
невелик, как и весь Майорат.
Интересно, а когда правит Голубь, всю крепость заново красят белилами?
По правую сторону перекрестка, напоминая кладку яиц Зозули, птицы-исполина,
питающейся сфинксами и элефантами, громоздились серые туши округлых валунов.
Примечательно, что нигде более, сколько хватало глаз, никаких валунов не
наблюдалось. Словно их сюда нарочно набросали, для красоты. За валунами
простирались убранные поля. Сизые дымки мирно курились вдалеке над соломенными
крышами деревни, где хозяйки поджидали муженьков, стряпая обед. Конраду до рези
в желудке захотелось без промедления жениться на какой-нибудь хозяюшке и на
законных основаниях пойти обедать к новоявленной баронессе фон Шмуц - после
легкого завтрака в клиентелле они ехали, не останавливаясь для трапезы. Однако
честь рода воспрепятствовала такому мезальянсу. Да и голод быстро ретировался,
едва взгляд барона скользнул дальше, за деревню, и наткнулся на три лиловых
пальца, завитых стилизованным кукишем.
Кукиш дерзко устремлялся в небо.
Знаменитый Чурих, гнездо некромантов.
Все три башни выглядели целехонькими. Хотя молва и утверждала, что после визита
Просперо Кольрауна одна из них сгорает, рушится или рассыпается прахом каждую
ночь с четверга на пятницу.
Сегодня был вторник.
К яйцам-валунам приближался Рене Кугут, торопя жеребца. Горбатый, в черном
плаще, картинно развевающемся за спиной, беглец походил на нетопыря. Интересно,
куда он свернет? К Майорату или к Чуриху? Или поскачет во чисто поле, без
дороги?
Обманув чаяния, Рене из трех вариантов выбрал четвертый. Не доезжая до валунов,
он свернул на едва заметную тропку, которую барон лишь теперь разглядел, да и то
с трудом. Тропка уводила в близкое редколесье, и куда вела дальше, знал лишь
Вечный Странник, да еще, быть может, беглый пульпидор. Недаром же он безошибочно
нашел тропу?
За спиной обер-квизитора заскрипели колеса.
- Ф-фух, забрались! - с облегчением выдохнул Кош Малой, словно он самолично
тащил фургон в гору.
Но барон не спешил оборачиваться к спутникам. Меж деревьев, куда уводила тропа,
ему почудилось смутное движение. Неужели предположения и расчеты оказались столь
точны, что совпали до минуты?! Обер-квизитор боялся верить в случайную удачу. А
вдруг там засада рыцарей Вечерней Зари? Тогда сударю Кугуту не поздоровится:
тропинка перед леском изгибалась коромыслом, брошенным в жухлую траву, по
сторонам росли кусты вездесущего дружинника, и горбун не мог видеть, кто
движется ему навстречу.
Крикнуть? Предупредить?!
Расстояние изрядное, но услышать должен. Особенно если попросить крикнуть рыжего
горлопана Коша.
Из-за деревьев показался первый всадник - белый в яблоках конь, светлый плащ,
открытый шлем сверкает под лучами солнца. Сердце Конрада, никак не согласуясь с
хладнокровием и присутствием духа, столь ценимыми в Бдительном Приказе, учащенно
забилось. Нет, это не черная гвардия! Вечный Странник, снизойди, оглянись...
Барон смотрел, затаив дыхание.
Они выезжали из лесу гуськом. Двое... пятеро... шестеро... Четверо мужчин и две
женщины. У дамы, замыкавшей кавалькаду, от ветра развевались роскошные кудри -
рыже-огненные, знакомого оттенка.
Ошибка исключалась.
- Дамы и господа! - театральным жестом барон простер шуйцу в направлении
всадников, досадуя, что его сейчас не видят три человека: Генриэтта Куколь,
Вильгельм Цимбал и его величество Эдвард II. Именно в таком порядке: вигилла,
прокуратор и король. Потому что сердцу не прикажешь. - Хочу привлечь ваше
внимание. Итак, перед нами - наши дорогие, любимые и до безобразия
предприимчивые родственники! Собственными пустоголовыми персонами, живые и
невредимые. Вся шестерка, можете пересчитать. Прошу любить и жаловать!
Это был триумф Конрада фон Шмуца, обер-квизитора первого ранга.
- Вы уж простите старика, милочка. В наши годы бессонница - ревнивая супруга.
Потом расскажете молодым кавалерам, как дряхлый дед Фрося не давал вам глаз
сомкнуть, терзая воспоминаниями...
Эфраим хрипло, словно ворон, рассмеялся, пригубив из кубка.
- Вы наговариваете на себя, ваше чернокнижие! Один час беседы с вами, поверьте,
стоит десятка бурных ночей любви! Многие очаровательные мистрис посинеют от
зависти, если я при них небрежно упомяну: "Однажды, глубоко за полночь, имела я
честь разговаривать с мэтром Клофелингом..."
Анри стояла спиной к гроссмейстеру, изучая его гордость - обширную коллекцию
эпитафий. Сделанные под заказ столики из каурельской ольхи - дерева, на котором,
согласно поверью, вместо "сережек" растут женские груди и души умерших младенцев
сосут из них кровь с молоком - были сплошь заставлены крохотными надгробьями и
стеллами-мемориалами. Взяв ближайшую стеллу, вигилла прочла, напрягая зрение:
Здесь я лежу, а мог бы ты лежать,
Постели этой нам не избежать,
И глупо ждать, когда придет пора -
Ложись сегодня, как я лег вчера.
Гроссмейстер заново наполнил оба кубка: свой и дамы. Остро запахло гвоздикой и
мускатным орехом, сдабривавшими горячее вино.
- Оригинал, милочка, стоит в Цирамене, на могиле философа Зенона Басаврюка,
основателя школы "оптимистического материализма". Это он первый ввел в обиход
метафизический термин "sensus", то есть "понятие", и написал аксиоматический
труд "Modus vivendi sensus". Мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем
упрямец-оптимат дал разрешение сделать копию надгробья.
- Дал разрешение?
- А как вы полагали? Здесь только легальные экземпляры! Разве я рискнул бы
держать в доме нелицензированную копию без ведома и согласия покойного
эпитафизанта?! Вы скверно обо мне думаете, сударыня вигилла. Кстати, слева от
вас эпитафия с места упокоения кушарского астролога и поэта Хумера ан-Байбаки.
Истинная жемчужина собрания! Там очень точно замечено, что бывает, если
браконьерствовать на кладбищах без соблюдения прав усопших...
Анри взяла указанную плиточку, выточенную из яшмы:
Нас здесь много в гробах, черепов и костей,
Нам не надо молитв, мы не ждем новостей, -
Приходите почаще к нам в гости, живые,
Или ждите ночами незваных гостей...
Проследив за ходом мысли кушарца, отраженной в четверостишии, Анри поняла две
вещи. Первое: она никогда не станет коллекционировать эпитафии. Второе: если
Вечный Странник позволит благополучно вернуться в Реттию, она сразу же сходит на
могилку к тетушке Эсфири. Просто так - посидит, принесет скромный букетик астр,
расскажет последние сплетни...
- Я не спрашиваю вас, милочка, об итогах сегодняшних изысканий.
Разглагольствовать ночью о работе, будучи наедине с прекрасной женщиной - верх
дурного тона! Полагаю, Номочка тоже даст нашему беглому малефику как следует
отдохнуть, а не замучит насмерть деловыми беседами. Но близнецы доложили, что
работа с обособленной умброй не показала наличия скрытых пороков сердцевины...
- Нет, ваше чернокнижие. В первом приближении - не показала.
- Конечно, сейчас рано делать решающие выводы. Особенно в свете рассказанного
вами: летаргия, путаница с именем... Чутье подсказывает мне, что без опытного
семанта обойтись не удастся. У вас нет на примете семанта с высшей
квалификацией? Надо бы глянуть назначение связей, а у нас с вами для
семантического анализа слишком много маны...
На ум пришла встреча у Гаруспициума. Овал Небес, это случилось позавчера, а
кажется, целую вечность тому назад! Состарившийся жрец гладил твоего лошака,
подруга, а ты стояла и мучилась угрызениями совести.
- Есть, ваше чернокнижие. Лаций Умбрус, представитель Коллегиума Волхвования в
Большом Гаруспициуме. Мой курсовой наставник в прошлом. Мы виделись на днях, и
мэтр Умбрус сообщил, что его нынешний профиль - глобальная семантика.
- Лаций Потрошитель? - гроссмейстер поднял кубок, как если бы собирался
возгласить здравицу в адрес жреца-наставника. - Он перебрался с кафедры в
Гаруспициум? Помнится, в молодости он дивно умел разделывать не только говядину...
Я искренне завидовал твердости его руки! А ножи!.. Знаете, он великолепно точил
ножи! Это мысль: привлечь Лация...
Эфраим вдруг загрустил без видимой причины. Сдвинул ночной колпак на лоб,
ткнулся подбородком в край кубка. Потянул носом, вдыхая винные испарения, и
оглушительно чихнул.
- Здравия желаю, ваше чернокнижие!
- Ах, оставьте! Какое здравие в мои лета? Возраст, дражайшая сударыня, возраст.
Беспощадная штука. Так и лезет на язык: раньше, мол, и травка была зеленее, и
солнышко жарче, и гробы нараспашку. В дни своей бурной юности я знавал... м-м...
великого семанта. Величайшего! И что самое удивительное, этот... э-э... человек был
самоучкой. Ах, где мой давно утраченный пыл?! Я буквально молился на Хендрика
Землича...
Анри показалось, что она ослышалась.
- Вы говорите о Хендрике Високосном? Магистре Ордена Зари?!
- Милочка, вы слышали о нем? Поражен вашей эрудицией. Да, я говорю о... м-м... об
этом человеке. Теперь вы сочтете меня ожившей мумией? руинами прошлого? Увы, я
застал лишь последние годы магистра, незадолго до его... м-м... злополучного падения
с балкона...
От выпитого или от усталости, но гросс чуть ли не всякий раз запинался перед
упоминанием Хендрика Землича. Словно на язык подворачивалось неправильное, не
соответствующее моменту слово, и приходилось сперва сплевывать обузу, затем
подбирать слово верное, достойное произнесения вслух, и лишь после - озвучивать
находку.
- Мой отец служил при дворе герцога Губерта, пятого из рода д'Эстремьеров. Бруно
Клофелинг, личный маг-духовник его высочества. Губерт любил общество духов:
совещания усопших военачальников, турниры чревовещателей древности... Особенно
герцог обожал конкурсы красоты с участием знаменитых куртизанок. Перед началом
конкурса неизменно исполнялась оратория Франсуа Школяра "Увы, где прошлогодний
снег!". Короче, духовник Бруно был в фаворе. А поскольку в нашей семье бытовала
традиция передачи знаний от отца к сыну... Я, безусый юнец, сопутствовал родителю
везде. Это смешно, но Фросей меня впервые прозвал герцог. Я не слишком утомил
вас мемуарами?
- Ничуть! Я вся внимание!
- Так вот, магистр... э-э... магистр Хендрик числился вторым любимцем его высочества
и ни в чем не знал отказа. Говоря "вторым", я имею в виду лишь время: мой отец
был приближен к герцогу раньше, нежели... м-м.. Хендрик. Но если взять мерой
любовь герцога, Бруно Клофелинг вчистую проигрывал это соревнование.
Современники диву давались, видя, как Губерт осыпает дарами безвестного
идеалиста, отставную крысу архивов: дворянство, майорат, плащ магистра,
учреждение особой подати... Особенно возмущалась ее высочество герцогиня Флора.
Женщина властная и, чего греха таить, катастрофически скупая, она не
претендовала на сердце супруга, но речь-то шла о кошельке! Расточительство
герцога приводило ее в бешенство. Казна д'Эстремьеров оставляла желать лучшего,
а тут сплошные расходы... Наскучив семейными скандалами, герцог большую часть
досуга коротал в главной цитадели Майората, в обществе магистра, пренебрегая
государственными заботами. Отца он брал с собой, а отец брал меня. Человек
тонкой души, Губерт Внезапный тем не менее был лишен возможности постичь смысл
идей... э-э... гения-самоучки, всю тонкость умозаключений, всю глубину погружений
великого семанта в структуру личности. Да-да, сударыня, Хендрик Високосный
интересовался "спутниками" задолго до чурихских изысканий! Вы спросите, почему
аристократу не наскучило общество ученых... э-э... мужей? Ответ прост: герцог внимал
магистру, как человек, внезапно открывший для себя сам факт существования мира,
отличного от повседневности. О, аромат terra incognita сведет с ума кого угодно!
Были и другие обстоятельства, но мне бы не хотелось о них вспоминать, тем более
ночью...
- Почему?
- Считайте это прихотью сентиментального старика...
- ...Барон! Вы знали и молчали?!
- Предполагал. Если бы я знал и молчал, вы бы, граф, имели полное право вызвать
меня на дуэль и опозорить хоть сто раз подряд. Но зря обнадеживать, чтобы после
ввергнуть в еще более глубокую пучину горя, - сам того не замечая, фон Шмуц
заговорил любимым балладным слогом, ибо момент располагал, - бесчестно и подло.
Впрочем, мои умозаключения, как обычно, блестяще подтвердились!
Горделиво подбоченясь, обер-квизитор вертелся в седле, раскланиваясь на манер
оперного тенора-любовника. Вспоминал, как, оставив цирюльню, он явился на место
происшествия и разглядывал издали "Приют героев". Еще тогда первое впечатление
подсказывало: гостиница ни капельки не похожа на сцену трагедии. Ай да Конрад,
ай да гений сыска! Трагедия обернулась драмой, а там и фарсом. Первые ощущения,
какими бы нелепыми они ни казались, в финале белеют парусом на горизонте... Четыре
кита, всплыв из вод следствия, били хвостами, пускали фонтаны и подставляли
спины под блестящее, целиком оправдавшееся умозаключение. Что обнаружилось после
обыска в номерах гостиницы?
У Джеймса Ривердейла - слишком дешевое оружие.
У Лайзы Вертенны - слишком новый гардероб.
У Агнешки Малой - слишком бесполезные снадобья.
У Германа фон Шмуца - слишком старые книги.
Возжелай барон притвориться мертвым и убедить в этом окружающих, он бы тоже
оставил после себя самые ненужные, самые бесполезные вещи, которые не жалко
потерять. Дорогое оружие квестор Джеймс взял в поход, привычный гардероб
красовался сейчас на квесторе Лайзе, верные зелья хранились у квестора Агнешки,
а полезные книги, если квестор Герман вообще брал в дорогу лишнюю тяжесть,
покоились в седельных сумках молодого стратега-универсала.
- Ты меня совсем с толку сбил, светлость... А что ж тогда в приюте стряслось?
- Инсценировка, любезный Кош. Театральное представление.
- Ты проще говори, светлость. У меня и без твоих словес башка пухнет...
- Лицедейство. Притворство. Обман. Называйте, как угодно, но нашим милым родичам
требовалось, чтобы их сочли погибшими или похищенными. Дабы скрытно и без помех
добраться до Чуриха. Не удивлюсь, если они, уже числясь, так сказать, "в нетях",
отправили в столичную канцелярию Ордена подтверждение - и канцелярия, этот цвет
истинного рыцарства, сочла квест законным вовсе не из-за наших наивных
хитростей. Нас просто уведомили задним числом. Мы вполне могли бы сидеть в
Реттии без ущерба для авантюры.
- Но почему вы сказали, что квесторы едут в Чурих? В лапы к некротам?!
- Потому что я никогда не лгу без веских причин.
- Зачем им стремиться в Чурих?
- Вы слишком много от меня хотите, мистрис Форзац. Я не всеведущ. Я всего лишь
сделал вывод из анонимных писем.
- Да я сеструхе ухи оборву!.. за такие шутки!..
- Надо дать им знать, что мы здесь...
- Смотрите!..
Рене Кугут наконец увидел всадников, едущих навстречу, и придержал коня.
Предводитель квесторов, Герман фон Шмуц, тоже остановился, вглядываясь, - и
вдруг что-то крикнул своим товарищам, указывая на горбуна. Сообразив, что дело
неладно, пульпидор стал поспешно разворачивать вороного, ибо кавалькада явно
собралась ринуться вперед.
И намерения квесторов вряд ли сулили Рене теплую дружескую встречу.
- Что у них творится?!
- Он им тоже зубы не так повыдергал?
- Да не стойте вы! Там деточки... деточки наши!..
- Н-но, родимые! Выноси, кривая!
- Бросьте пороть горячку, сударь Кош! Никуда вас кривая не вынесет, разве что к
Нижней Маме. Опрокинете фургон на здешней крутизне, лошадей покалечите... Сударь
Тирулега, сударыня Вертенна, вас это тоже касается! В нашем возрасте опасно
валяться под тюками...
- Деточки!..
Глаз Аглаи Вертенны едва не вылез из орбиты, следя, как внизу безвременно
ожившие квесторы гонят шустрого пульпидора в сторону перекрестка. Погоня
напоминала травлю лиса, только без собак. Лю с презрением глядел на это
посмешище, чихая и вертя лобастой башкой.
- Вон они, наши героические деточки, - брезгливо поджал губы Конрад. - Хитрецымолодцы.
Разыграли собственную гибель, чуть всех нас до удара не довели, тайком
отправились в Чурих, поди пойми, зачем... Теперь вшестером за одним горбатым
прохвостом скачут. Вы опасаетесь за их судьбу? Я тоже: шесть на одного может
оказаться маловато... для наших отчаянных деточек...
- Вы совершенно правы, барон, - кивнул Эрнест Ривердейл. Шляпа свалилась с
головы неуклюжего графа, в пыль, под копыта, но старик не обратил на это
внимания. - Радость встречи затуманила мне рассудок. Не кажется ли вам, что
молодежь поступает... э-э-э... не слишком благородно? Я имею в виду: преследуя целым
отрядом единственного чел
...Закладка в соц.сетях
