Жанр: Научная фантастика
Приют героев
...з тени злого умысла! "Планида такая", - как говаривали, бывало,
астрологи, не в силах внятно истолковать мудреный гороскоп.
- Прошу извинить, сударь. Зовут. Тирулега молча кивнул, качаясь в седле.
Едва Конрад поравнялся с фургоном, из-за спины возницы опасливо выглянул
пульпидор, нелепо вертя головой - точь-в-точь гадкий лебедь-вертишей.
- Я вас слушаю, сударь Кугут.
- За нами следят?
- Не волнуйтесь: всадники скрылись, а я еду так, чтобы заслонить вас в случае
необходимости.
- Мы подъезжаем к рубежам Майората?
- И Чуриха. Осталось немного.
Дорога гадюкой-альбиносом вползала на вершину мелового холма. Из-под копыт
летела белая пыль, мукой оседая на одежде, на полотне фургона, на мордах
карликовых битюгов. Левый битюжок возмущенно чихнул, сбившись с шага.
- В таком случае я желаю переговорить с вами наедине.
- Сударь, мы спешим и не станем делать привал.
- Немедленно! Это вопрос жизни и смерти!
- Да говори как есть, тут все свои! Предложение рыжего Рене проигнорировал.
- Это важно, ваша светлость! - У горбуна дергалось левое веко. - Пока не поздно...
Барон колебался. Случайный попутчик с самого утра был взволнован и теперь,
кажется, решился облегчить душу. Чем? Чистосердечным признанием? А если
откровения "зубаря" яйца ломаного не стоят? Конрад втайне отметил, что
сокрушаться по Генриэтте Куколь, желая, чтобы вигилла оказалась поблизости,
входит у него в привычку. Накрыла бы экраном, и секретничай, сколько угодно.
Как там она, в Чурихе? - молчит, а могла бы дать весточку..,
- Ваша светлость!..
- Вот же банный клещ! Впился в задницу и грызет... - донеслось из недр фургона
ворчание Аглаи Вертенны. - Вы б потолковали с ним, а? Ежели чухню наплетет, так
и в глаз можно... все развлечение...
- Нам не следует задерживаться, сударыня.
- И не надо. Пущай возьмет у вороны плаш со шляпой...
- У кого возьмет?
- У сударя Тирулеги! Переоденется, на коня пересядет - родная мать не узнает.
Мелите языками хоть до завтра! Лишь бы я вас, оглоедов, не слышала...
"Мог бы и сам додуматься, - досадовал Конрад, пришпоривая кобылу. - Переодевания
и конспирация - это по вашей части, господин обер-квизитор! Утерла вам нос
старуха. Стыдитесь! А горбун умеет быть убедительным. Надеюсь, разговор стоит
всех этих ухищрений".
Ловец снуллей согласился без уговоров: видно, уже жалел, что поехал верхом, и не
возражал проделать часть пути в фургоне. Наблюдая, как Кош придерживает
мохноногих лошадок, барон запоздало удивился: рыжий прекрасно управлялся с
битюжками, и те отвечали ему любовью. А ведь лошади боятся оборотней! Это
общеизвестно. Конечно, со временем их можно приучить, но чтоб вот так, сразу...
Переодевание заняло не более пяти минут.
Вскоре из фургона выбрался Рене в балахоне и шляпе энитимура, с шорами на
голове, вскарабкался на вороного жеребца - и фон Шмуц жестом пригласил его
отъехать вперед шагов на тридцать. Мимоходом обернувшись, Конрад обнаружил, что
Аглая Ветренна не спит в фургоне, как обещала, а устроилась на козлах рядом с
хомолюпусом. Руки вредной старухи, как всегда, находились в непрестанном
движении. Правая ловко вертела странную штуку, похожую на веретено, а левая
ладонь жила отдельной жизнью, сжимаясь в кулак и вновь разжимаясь. Вспомнилось
ночное: "Бейте его, гадюку!.. он нашу кобылку воровал!.."
Барон с радостью, недостойной дворянина и кавалера, понял: в случае чего
веретено без промаха полетит в затылок пульпидора.
- Итак, что вы хотели мне сообщить?
- Граница Майората близко, а они, вне сомнений, меня выследили, - Рене нервно
облизал губы. Он попытался оглядеться по сторонам, но шоры решительно пресекли
эту попытку. Ограниченность зрения ничуть не успокоила Кугута. - Я должен сейчас
же передать крепундию представителю Надзора Семерых. Во избежание.
- Передать что?\
- Крепундию!
- Вы говорите о медальоне?
- Да! Да!!!
Маленький отряд двигался по склону холма, и случайному наблюдателю могло бы
показаться издали, что горстка муравьев карабкается по срезу увесистой головки
брынзы. Впрочем, случайных наблюдателей, обладающих поэтическим воображением,
поди поищи, а о чем думали наблюдатели неслучайные, осталось загадкой.
Анри с удивлением смотрела на вставшего Тэрца. По виду лжестряпчего можно было
заподозрить, что он собирается просить о немедленной эвтаназии.
- Молю о снисхождении, ваше чернокнижие. Но рискну подвергнуть сомнению ваши... ээ...
постулаты...
- Смелее, друг мой! - подбодрил его Эфраим. - Помните, вы уже почти член нашей
тесной некробщины!.. на жалованье...
- Благодарю за оказанную честь. Я насчет мяса. Вы утверждаете, что мясо ходячий
мертвец может взять лишь с позволения... Моего двоюродного дядю Ляшвица прошлой
зимой глодал упырь с Ходринского погоста. Ухо отъел, скотина, и полфунта
филейных частей. Без соли, правда, но за мясные потери ручаюсь. Так вот, я со
всей ответственностью заявляю, что дядя добровольно не давал этому мерзавцу
разрешения на употребление в пишу вышеупомянутого мяса. Разве сей факт не
противоречит вашим заявлениям?
- Ничуть, голубчик! Ни в коей степени! Вы просто путаете поднятого и вставшего...
Чувствуете разницу? Одного поднимают силой, отсюда некий ряд ограничений. Другой
встает сам, волей стечения обстоятельств, отсюда иные рамки поведения, иные
стимулы...
Гроссмейстер, не стесняясь, вытер жирные руки о халат. Переодеться он и не
подумал, явившись из будуара в едальню, как был, в халате и тюбетее, что уже
никого не удивляло. Лицо старца пылало от возбуждения: так радуются лишь
невинные дети и истинные адепты Высокой Науки, взгромоздясь на любимого конька.
- Вот смотрите... тем паче, коллеги, это имеет отношение к нашим дальнейшим
совместным изысканиям... Вы в курсе тонкой структуры личности? Три источника, три
составные части? Три "спутника"?
- Тень, Имя, Сияние? - проявил эрудированность малефик.
Придвинув к себе солонку, перечницу и бутылочку с яблочным уксусом, Фрося
возликовал, как если бы нашел сокровенное знание в недрах горы Равенклюхт.
- Именно! Значит, троица "спутников"... - он просыпал чуточку перца на стол и
взгромоздил перечницу, вырезанную в виде сжатого кулака, на черный холмик. - Что
есть тень, она же "умбра"? Тень есть проекция телесной судьбы объекта на ткань
мироздания! Я не слишком сложно выражаюсь, коллеги?
- Ничего, - за всех ответила вигилла. - Мы потерпим.
- Чудненько! Итак, что мы видим в тени личности? А видим мы все этапы
существования физического тела объекта, данные нам в совокупности! От рождения
до горстки праха в конце... Переходим к следующему спутнику, - на горку белой соли
опустился череп-солонка. - Что есть имя, оно же "номен"? Имя есть проекция
личностной судьбы объекта на ткань мироздания. Что мы слышим в имени? В его
тугих вибрациях мы слышим медные трубы успехов, рев огня неудач, хулу и славу...
Ибо "Пипин" в случае булочника вибрирует совсем по-другому, нежели в случае
императора. И, наконец, третий спутник: сияние, или "канденция"!..
В лужицу резко пахнущего уксуса встала бутылочка.
- Что есть сияние, спросите вы? Сияние есть проекция духовной судьбы объекта на
ткань мироздания! Пламя, которое оставит по себе глубоко выжженный отпечаток или
так, легкую гарь и дурной запах... Итак, "спутники" на пересечении их проекций
дают нам полный судьбоносный срез объекта в контексте бытия! - уж простите
старика за пафос...
- Это при жизни, - вмешалась Анри. - А после смерти?
Вигилла никогда не числила себя по ведомству теоретиков, сюсюкающих над
колыбелью Высокой Науки, но сейчас ее одолевал интерес. Очень уж ловко гросс
связал троицу структуральных "спутников" личности в виде объемной картины
судьбы: словно треножник подставил под хрупкую лампадку, и мерцание огненного
язычка обрело устойчивость. Тень - проекция судьбы тела, имя - проекция судьбы
личности, сияние - проекция судьбы духа...
Железная Фея поставила бы высший балл.
- В том-то и дело, милочка, что отлет души вовсе не означает мгновенный распад
структуры! Возьмем пример, предложенный нашим мудрым стряпчим... Я имею в виду
упыря. Позвольте...
Гроссмейстер Эфраим плеснул в тарель киселя. При помощи двузубой вилочки,
ножичка и пристального взгляда кисель вспух, затрепыхался и быстро превратился в
крошечного големчика, неприятно похожего на Фернана Тэрца.
Лжестряпчий сделал вид, что такое внимание гросса ему льстит.
- И без брачного венца, и без мамки, без отца, - немилосердно фальшивя, мурлыкал
старец под нос, - без кроватки и без свечек у нас вышел человечек...
Горка соли, горка перца и лужица яблочного уксуса зашевелились, шустро лавируя
меж посудой, вскарабкались на тарель и окружили големчика тремя его точными
подобиями: черным, белым и желтоватым.
- Умбра, номен, канденция... Чудненько! Теперь наш маленький дружок после трудной
и продолжительной жизни изволили сыграть в ларчик...
Кисельный големчик упал на спину, брыкнул ножками и замер.
- Закопали его, надпись написали...
Эфраим завалил "дружка" холмиком из гречневой каши, позаимствовав ее у малефика,
и набросил сверху простенький морок. Не мудрствуя лукаво, он воспроизвел картину
со знакомого панно: кладбищенская стена, правда без любопытных деда и внука, за
стеной - могилки, надгробия, оградки... "Очень мило", - оценила вигилла, наблюдая,
как из черной "тени" начинает сыпаться перчик, из белого "имени" - кристаллики
соли, а желтенькое "сияние" неприлично мочится под кубок стряпчего тоненькой
струйкой.
- Внимание! - Эфраим торжествующе воздел к потолку указующий перст. - Объект
скончался, и "спутники" мало-помалу начинают разрушаться. Но не сразу! Судьба
физического тела еще сильна в тени, обеспечивая определенную сохранность. Память
близких и знакомых успешно поддерживает существование имени, а остаточные
эманации духа обеспечивают робкое сияние - так тлеют угли погасшего костра.
Рассматриваем первый случай: наш объект встает в виде упыря вульгарис...
Слова не расходились у Фроси с действием: холмик гречки зашевелился, и оттуда
выполз големчик, приобретя вполне зверский вид. Он попытался цапнуть
лжестряпчего за палец, но промахнулся и затих. Тэрц отгородился от кисельного
монстра салфеткой и вздохнул с облегчением. В то же время среди "спутников"
началось движение. Уксусное "сияние" почти целиком стекло на стол, черная "тень"
приблизилась к упырю вплотную, а белое "имя" колебалось, словно выбирая:
рассыпаться или, напротив, уплотниться.
- Итак, коллеги! Комплекс внешних обстоятельств: горбатый вяз, фаза луны, угол
падения лунного луча, захоронение на чужбине - все это привело к неестественному
возбуждению одного из угасающих "спутников". Тень усилилась! А в тени, как мы
уже выяснили, кроется судьба физического тела. Поэтому наш упырчик - практически
сплошное тело! Голодное, злое, тупое... Дикий зверь, не побоюсь этого слова! Дух
на исходе, поэтому большей частью упырь спит в могилке, сберегая жалкие крохи
"сияния" для периодов активности, для охоты, - а имя, как концентрат личности,
находится в постоянной опасности распада. Упырчик жаждет мяса, крови, поскольку
такой рацион идеален для поддержки имени! В "номене" расположены корни
личностной памяти, без памяти упырю плохо, он цепляется за воспоминания о себебывшем,
боясь стать абсолютным телом, жрущим и спящим, - а значит, еще крови!
еще мяса!..
Анри огляделась. Нет, никто в едальне не заинтересовался возбужденно
ораторствующим гроссом. Дрейгуры мирно подкреплялись, сменяя друг друга за
дальними столами; редкие некроманты из числа обитателей Чуриха и вовсе не
обращали на Фросю никакого внимания. Похоже, демонстрации такого рода были здесь
обычным явлением. Ну и хорошо, потому что у малефика разгорелись глаза - коллегу
Андреа сейчас от гроссмейстера за уши не оттащишь.
А ведь гросс, подруга, не ради аплодисментов публики речь толкает. Он искренне
хочет, чтобы слушатели поняли, вникли... К совместному эксперименту готовит?
Пожалуй.
- Вот второй пример, - отобрав у вигиллы недоеденную фасоль и кусочек шницеля,
Эфраим ловко соорудил развалины замка. - Не упырь, но призрак. Ходит по ночам,
стенает, требует мести за коварное убийство...
Големчик потерял упыриный облик, став зыбким и просвечивающим, как листок бумаги
перед свечой. Он вскарабкался на руины, принял величественную позу и заголосил
тоненьким фальцетом, похожим на комариный писк. Из писка временами пробивалось:
"О-о, ужас!... о-о, помни обо мне!.." - чтобы снова скатиться в невнятицу.
- В данном случае мы также имеем ряд внешних влияний - насильственная смерть,
привязанность к месту, проклятие или страсть-доминанта, - приведших к
неестественному возбуждению духа. Тень распалась, призраку земная плотскость ни
к чему, вполне достаточно эфирного подобия... А дух все стенает, терроризируя
окружающих, с единственной целью: поддержка угасающего "имени"! Для него чужая
память, верней, эрзац-память в виде слухов, сплетен и легенд - как мясо для
упыря. Помнят, следовательно, существую!..
Големчик утомился стенать и грустно присел на край тарели. Рядом топталась его
желтенькая копия, маня пальцем белую и презрительно фыркая в сторону черной
горки перца.
- Третий случай, то есть активизация посмертного имени, элементарен и в
иллюстрациях не нуждается, - подвел итог раскрасневшийся Фрося. Если бы великому
скульптору Джерому Лустрелли понадобилась модель для статуи Мыслителя
Счастливого, открывающей композицию "Врата ада", гросс подошел бы идеально. -
Это одержимость! Тот уникальный вид одержимости, который даже опытные экзорцисты
трактуют как помешательство. Тень распалась, и физический облик невосстановим.
Дух иссяк, и явление призрака исключено. Но имя! сохранившееся имя! мощное в
силу былых подвигов, или славы, или народной памяти... Процветая и после смерти
объекта, оно завладевает рассудком постороннего человека. Жертва отныне считает
себя Нихоном Седовласцем или Адольфом Пельцером, присваивает факты чужой
биографии, меняет образ жизни... "Номен"-паразит частично возбуждает распавшуюся
структуру двух прежних партнеров: одержимый именем становится внешне похож на
выбранный идеал, дух одержимца усиливается вторичными эманациями духа идеала... Мм...
Коллеги, вам не кажется, что я увлекся?
- Что вы! Ни капельки! - ответил малефик.
- Кажется, - ответила вигилла.
- А вы любой кисель оживить можете? - спросил лже-стряпчий. - Или только
овсянку?
Гроссмейстер Эфраим встал из-за стола.
- Тогда будем считать завтрак оконченным, и пойдем поработаем! - бодро возгласил
он.
Конрад с трудом припомнил, что crepundia на старореттийском - амулет. С какой
стати пульпидору вздумалось именовать свой медальон древним, полузабытым словом,
да еще женского рода - оставалось загадкой. Впрочем, Рене - юноша с причудами.
- Очень прошу вас выражаться яснее. Во избежание чего?
- Да что ж вы жилы из меня тянете?! - взвизгнул горбун и привстал на стременах,
сделавшись выше ростом. - Нельзя допустить, чтобы она попала в руки Черной
стражи! Нельзя допустить возвращения крепундии в Майорат! Если со мной случится
беда, умоляю: пусть Надзор разберется!
- Успокойтесь, они не посмеют напасть. Нас больше, мы хорошо вооружены...
- Вы думаете, их всего четверо? - Рене с горечью хмыкнул.
"Что ж ты раньше молчал, сукин сын?!" - хотел сказать барон, но прикусил язык.
Выдержка фон Шмуцев, исключая братца Хальдрига, славилась испокон веков.
Неудивительно, ибо на гербе рода, где изображалось червленое поле брани и
стальные ножницы, сиял рассудительный девиз предков: "Сто раз отмерь!"
Волей-неволей приходилось соответствовать.
Дорога по-прежнему медленно ползла в гору. Казалось, до вершины холма рукой
подать - ан нет, вершина маячила впереди, чудесным образом отдаляясь по мере
приближения к ней путников. Над головами, в вышине, кружил орел-скоропад,
высматривая добычу.
- И сколько их?
- Неважно! Важно, чтобы крепундия досталась Надзору Семерых. Это дивная
сущность; думаю, единственная в своем роде. Она похожа на зуб. Я посредственный
чародей, но я все-таки пульпидор. Понимаете: зуб!
Барон машинально кивнул, стараясь не раздражать вспыльчивого горбуна.
Чего тут непонятного? - зуб, он и есть зуб...
- Снаружи - твердая кость, внутри - мягкая пульпа. Живая! И она умирает. А я не
в силах проникнуть внутрь, помочь, излечить... Это главное из умений пульпидора,
но я не могу! Вместо этого она по ночам сама приходит ко мне. Сводит с ума,
навевает сны; я заперт в темнице кошмара. Я вынужден проживать ее жизнь снова и
снова, зная трагический финал заранее!
Рене вколачивал фразы, как гвозди. Он повернул голову к барону: даже шоры не
сумели обезобразить взволнованное, сосредоточенное лицо. Резко обозначились
скулы, брови упрямо сведены к переносице. Овал Небес! Горбун не врет: медальон
действительно навевает чужие сны. Ночью он был на шее Конрада. Так вот откуда
явился пойманный Тирулегой снулль!
- Она умирает, я чувствую. Ей надо помочь! Это невероятная ценность, но если она
вернется в Майорат или попадет в дурные руки... Умирать, служа идолом для тупых
сорвиголов и посмешищем для окружающего мира? Умирать, будучи предметом изучения
для холодных, равнодушных мэтров Высокой Науки? Это хуже всех ярусов геенны,
вместе взятых! Вот почему я настаиваю на передаче крепундии Надзору Семерых.
Здесь надо спасать, а Капитул Надзора лучше других понимает, как это непросто:
спасать. Я также готов дать любые необходимые показания...
Рене осекся и тихо добавил:
- Если останусь в живых.
"Он повысил голос, когда завел речь о возможной смерти артефакта, - отметил
барон. - Он говорил о медальоне так, словно у него на руках умирает любимая
женщина или ребенок. Живое существо. А горбун, не в силах помочь, в отчаянии
ищет спасителя, цепляясь за соломинку надежды. Чтобы заполучить помощь, он
пойдет на все..."
Из-за гребня холма показалась вереница белых фигур, и по спине барона пробежало
стадо мурашек. Истерика Рене, нелепая крепундия, похожая на зуб, а теперь -
загадочные странники, которые изрядно смахивали на процессию зловещих мертвецов
в саванах!
Учитывая близость Чуриха, откуда эти господа объявились...
Через мгновение Конрад расхохотался и трижды сплюнул через левое плечо - благо
серьезный, как смерть, пульпидор ехал по правую руку от него. Именно так
полагалось оказывать уважение паломникам-харизматам из знаменитого ББС: Бледного
Бессмысленного Сонма. Главным догматом Сонма являлось отрицание всяческого
смысла в чем бы то ни было. Харизматы утверждали, что лишь осознав полную
бессмыслицу собственного существования и любых своих действий, человек способен
обрести приют на обширной груди Бабушки Харизмы.
В ответ на вопрос, зачем стремиться к бабушкиной груди, если смысла все равно ни
в чем нет, братья, как правило, без лишних слов закатывали рукава ряс и лезли
драться. Посему сотрудникам Бдительного Приказа рекомендовали избегать
философских диспутов с этими, большей частью безобидными, чудаками. Главное, не
наступать харизматам на любимую теологическую мозоль, а экстравагантность - она
интересам державы не противоречит.
Приблизясь, члены сонма, как по команде, выхватили из-под одежд разноцветные
бубны и, приплясывая в меловой пыли, ритмично затянули:
- Хари-хари-ризма-а! Хари-хари-ризма! О, бабуся, к тебе стремлюся! Хариз-м-а-аа!..
Барон по достоинству оценил усердие паломников: в бессмысленности их действий
трудно было усомниться.
- Так вы возьмете крепундию? - упрямствовал пульпидор.
- Но почему я?!
- Я знаю, профосы Надзора свято блюдут конспирацию. Но мне вы можете довериться
с чистым сердцем.
- Овал Небес! С чего бы это я стал вам доверяться? И кто вам сказал, что я -
профос Надзора?!
- Мир не без добрых людей...
Рене потупился, не желая открывать имена добрых людей, но барон уже все понял.
Случайно подслушанный разговор за стенкой: "Он в этом... как его... в Надзоре
служит..."
Удружил рыжий, нечего сказать!
- Выслушайте меня, сударь Кугут. Вас ввели в заблуждение. Кош ошибся, он ужасный
путаник, а вы его неправильно поняли, - барон старался говорить внятно и
медленно, будто с тупым ребенком. - Будь я профосом Надзора Семерых...
- Хорошо, можете сохранять инкогнито! - горячо прервал барона Рене. - Я не
настаиваю. Тем не менее возьмите крепундию себе. Вы не имеете права отказаться!
Потому что это - Омфалос! Пуп Земли! Святыня Черно-Белого Майората!
И горбун победно воззрился на обер-квизитора.
В кабинете, куда гросс привел беглую троицу, возились двое крепеньких, ладно
скроенных чародеев-близнецов. Внешним видом они скорее напоминали кабацких
вышибал или подмастерьев кожемяки, чем некромантов и знатоков Высокой Науки. Эта
парочка снова пробудила в памяти вигиллы рассказ вора Гвоздилы, и она
пристальней вгляделась в братьев, запоминая на будущее. На первый взгляд чародеи
занимались перестановкой лампад на стенных полках, - бессмысленное занятие в
помещении, и так освещенном более чем достаточно - но, когда Эфраим жестом
отослал обоих, и Анри начала рассматривать убранство кабинета, она поняла, что
никакие это не лампады.
На полках стояло десятка два флаконов - фигурно вытянутых, в форме надгробного
обелиска, высотой с указательный палец. Удивительно прозрачные, слегка льдистые,
сделанные из странного, млечно-бледного стекла, флаконы были закупорены
пробками-светляками. Каждый светляк давал лучик синеватого, неприятно острого
света, направленный строго вниз, в центр донышка. В месте, куда падал луч,
образуя мерцающий пентакль, сидел, скорчившись, крохотный человечек - много
разных человечков, мужчины и женщины, тосковали в ледяных казематах, закрыв
руками голову и ткнувшись лицом в коленки.
Синий колышек неумолимо долбил их тельца.
Флакон экранировал потоки эманации, но при первичном осмотре становилось ясно:
это не големчики, подобные кисельному "объекту", и не гомункулы, созданные в
реторте с питательной кашицей. Пропорции тел позволяли утверждать, что это не
маковые эльфики с ампутированными крыльцами, не цверги, отловленные в недрах
гор, не злыдни после насильственного самообогащения, не амулетные сидельцы, не
чуры или пенатные лярвы... Анри мысленно выругала себя: можно долго и плодотворно
рассуждать, кем не являются пленники, но это ни на шаг не приближает к
пониманию, кто они есть на самом деле.
Единственное, что вигилла знала доподлинно: рядом с человечками она испытывала
неловкость, какую испытывает здоровый, сильный человек рядом с калекой. Или
живой - рядом с мертвецом, положенным во гроб. Причина неловкости оставалась
загадкой, дурно пахнущим вопросом без ответа.
- Ага... вот ты, мой красавец!.. - Эфраим взял один из флаконов, водрузил на
высокий медный поставец и с видимым удовольствием принялся изучать. - Свежачок,
бодрячок... Сударыня, не будете ли вы так любезны передать мне комплект лучинок?
Лучинки, связанные шелковой нитью в аккуратный пучок, лежали на ближайшей полке.
Анри передала их гроссмейстеру, тот вытащил самую длинную, щелчком пальцев зажег
и воткнул перед флаконом в пористый камешек-подставку. Пробка-светляк,
натужившись, родила капельку внешнего огня, капля сползла по стеклу снаружи, по
той стороне, где стояла зажженная лучина - так, чтобы свет живого пламени
смешался с синеватым лучиком. На противоположной стене возникло пятно: млечнобледное,
как стекло флакона, оно наводило на странные ассоциации. Словно флакон,
мигом опустев, вывернулся наизнанку и размазался по стене, мерцая, - а пленный
человечек превратился в тень, большую, ростом с настоящего человека, мужчину
средних лет.
Тень убрала руки от головы и уставилась перед собой. Внезапно, зашипев от ярости
- звук пронзил Анри иглой, заставив вздрогнуть, - тень кинулась вперед,
оставаясь на стене и увеличиваясь в размерах, как если бы хотела дотянуться до
людей, и в первую очередь до ненавистного гроссмейстера Эфраима.
- Подержите! - Фрося скинул на руки вигилле свой халат, оставшись совершенно
нагим, не считая тюбетея. Движение было настолько естественным, что Анри не
сразу задумалась о приличиях. Тем временем гросс зажег еще одну лучинку, бросив
ее за левое плечо с наговором. Крошка-факел повис в воздухе, тень отпрыгнула
назад, испугавшись, и рядом с ней образовалась вторая тень - костлявый старец в
тюбетее. Зашипев вдвое громче, тень кинулась на незваного гостя, норовя
вцепиться в глотку. Но старец оказался ловчей: сбив захват, он пнул тень коленом
в пах, затем подсечкой опрокинул и принялся топтать ногами. Самое удивительное
было то, что настоящий Эфраим во время "теневой" экзекуции не шевелился, не
делал ни единого движения и лишь дышал все тяжелей и тяжелей.
- Шалишь... я т-тебя угомоню... ф-ф... я т-тебя...
Тень сопротивлялась, дважды вскакивала, кидаясь в бой. Старец на стене являл
чудеса рукопашной, - вигилла чуяла исходящую от подлинного гросса тяжкую ауру
маны, кипящей в горниле беззвучных заклятий. Было непривычно видеть такое
отражение метаморфоз маны - в виде драки теней, грубой и вульгарной.
Она оценила мощь гроссмейстера: смешной старик оказался из тех, кто обычно
смеется последним. Но поединок явно изматывал главу Совета.
- С-сударь... - выдохнул Эфраим, переступая с ноги на ногу. - С-сударь... малефик...
Не присо... кх-х.. единитесь ли?.. колле... га?..
К чести Мускулюса, он не колебался ни секунды, ведом корпоративной
солидарностью. Скинув халат - вигилла покорно предложила себя в качестве
вешалки, начиная привыкать, - малефик зажег вторую лучинку и кинул за левое
плечо, подражая гроссу. Сразу же в схватку на стене вмешалась третья тень:
мощная, плечистая, как и все последователи "Нихоновой школы", практикующие
"Великую безделицу", изнурительную для адептов иных направлений. Приложив
злобную тень с правой так, что пленник улетел к краю светового пятна, "темный"
Мускулюс всемерно, тумаками, пинками и плюхами, поддержал собрата по Высокой
Науке.
- Бла... благод-дарю, коллега!..
- Не за что...
- Есть... Вы меня оч-ч... ч-чень об-бязали...
Сосредоточась, они приняли
...Закладка в соц.сетях
