Жанр: Научная фантастика
Приют героев
... мальчишки. К счастью, он был хорошо знаком с
"Трактатом о спине" великого Али Хуссейна, убитого турристанскими фанатиками за
излечение еретички Биби-ханум. Костоправ растер больному спину грубой тряпицей,
смоченной маслами фурбийуна, руты и касатика, предварительно согрев пострадавшее
место компрессами, затем наложил повязку из олеандра с бделием, сагапеном и
бобровой струей. Уходя, Тристан рекомендовал в течение двух недель пить отвар
черного нута с аиром.
Следующие полгода запомнились Рене как сплошной кошмар, составленный из
неподвижности, миазмов изувеченного тела, регулярных визитов Тристана и
возвращающейся вместе с ним боли. Медикус представлялся мальчику безжалостным
экзекутором, палачом, через день являющимся пытать жертву.
Однако Тристан Франингер свое дело знал: через полгода Рене встал с кровати.
Доковыляв с помощью отца до большого зеркала, он закричал от отчаяния. Уродливый
горб вспучил, изломал некогда прямую спину, превратив непоседливого мальчишку в
балаганного уродца. Медикус уверял, что со временем, если Рене будет регулярно
выполнять предписания, горб уменьшится и будет не очень заметен - хотя,
разумеется, не исчезнет полностью. Он, Тристан, и так совершил чудо: в девяти
случаях из десятка подобные увечья приковывают людей к постели на весь остаток
жизни.
Годы спустя Рене осознает: его уродство на самом деле не так уж велико, и
выглядит он скорее очень сутулым человеком, нежели горбуном. Но тогда, рыдая и
бранясь, он никак не мог взять в толк: отчего отец с матерью едва ли не молятся
на медикуса, отчего улыбаются сквозь слезы?! Чему радоваться, если жизнь
кончена?!
Он калека! посмешище!!! - навсегда, навеки...
Тем не менее Рене быстро шел на поправку, старательно выполняяя назначенные
Тристаном упражнения. Сперва минутами, длинными и мучительными, а позже - часами
висел на перекладине (подтягиваться медикус запретил категорически!), прогибался
назад до хруста в многострадальной спине, вставая на носки, тянулся к небу
кончиками пальцев, спал на жестких досках... Выходить на улицу долго робел,
опасаясь насмешек, а еще больше - сочувствия недавних товарищей по играм и
проказам. Вместо былых бесшабашных выходок он с головой погрузился в изучение
семейной науки. Эмаль и пульпа, корни и головки зубов, гингива и мандибула,
флюсы и пульпиты, периодонтиты и пародонтозы, неправильные прикусы и изъязвления
полости рта, флюктуации ауры и дентат-наговоры, владение зачарованным
ретрактором и финальный откат-импульс боли, позволяющий восстановить затраты
маны...
Наука оказалась сложной, местами она граничила с настоящим искусством. Но Рене
учился столь же рьяно, сколь упорно продолжал бороться с проклятым уродством.
Отец не мог нарадоваться на сына; временами, когда Кугут-старший думал, что
малыш не видит, на глаза его наворачивались слезы умиления и гордости. Через год
Рене вовсю ассистировал родителю, а к шестнадцати годам блестяще сдал
экзаменацию, став полноправным пульпидором. Теперь он принимал пациентов по
очереди с отцом и старшим братом Петроком.
Юноша ходил по улицам с гордо поднятой головой: все его ровесники трудились
подмастерьями, а он считался мастером, имея пусть небольшую, но собственную
практику!
И тут судьба снова решила поглумиться над Рене Кугутом.
Горбатый пульпидор влюбился. По уши и без остатка, как свойственно молодым
людям. В дочку ювелира Стешеля, юную красавицу Веронику. Ах, эти трепетные
ресницы, ох, эти тяжелые косы цвета спелой пшеницы, эх, эта многообещающая
полуулыбка, что нет-нет, да и снизойдет на губы красотки, ух, этот стыдливый
румянец и девичья грудь, высоко вздымающаяся от волнения...
Короче, вы поняли, да?
Подарки, а также цветы из сада Кугутов - хризантемы и астралии, пионы и формозии
- Вероника принимала благосклонно. Даже несколько раз гуляла с Рене по бульвару
Пронзенных Сердец - известному месту встреч влюбленных пар. Однако когда Кугут
отважился наконец объясниться Веронике в любви, та посмотрела на юношу сверху
вниз, как на курьезный экспонат в музее, и сообщила: она не собирается связывать
свою жизнь с колдуном-дентатом. То есть колдун - это не так уж и плохо. Но
колдун, который намерен до конца дней заглядывать людям в рот? ковыряться в
чужих зубах? Фи! Это пошло и неромантично. Будь Рене военным (разумеется,
офицером!), или боевым магом (лучше - боевым магом трона, победив на
квалификационном турнире Просперо Кольрауна!), или рыцарем (графом, герцогом,
принцем; нужное подчеркнуть), или... Тогда она, Вероника Стешель, пожалуй, слегка
подумала бы.
Но - пульпидор?!
Знала бы жестокосердая красавица, какой тайфун родили ее слова в душе Рене! А
впрочем, даже знай она про это - вряд ли повела себя по-другому. Романтические
девицы все с придурью. Их халвой кунжутной не корми - дай помучить воздыхателя,
бросив в пучину отчаянья, а затем вселив призрачную надежду.
Рене разрывался между обидой - и упрямством: "Ах, так?! Я и ей, и каждому
встречному-поперечному докажу..." Скорее всего, враждебные вихри, что выли в душе,
утихли бы рано или поздно - не через неделю, так через месяц-два. Нашел бы новый
предмет воздыханий, женился бы, остепенился...
Увы, рок распорядился иначе.
В Охломыс вернулся сын соседей Кугутов, Джаспер Самоходек, отсутствовавший на
родине пять лет. В город Джаспер въехал на коне - на сивом мерине, но это
несущественно, тем более что всадник именовал животное "вороным жеребцом". Сам
Джаспер был облачен во все черное, включая вороненые латы и длинный меч в ножнах
цвета свежего угля. Скулу блудного сына украшал косой шрам, несомненно придавая
молодому человеку мужественности. Но самое главное - на груди Самоходекамладшего
сладко позвякивала рыцарская цепь!
Такого не могло быть - семейство Самоходеков никогда не претендовало на
дворянство! Но цепь выглядела настоящей. Да и какой безумец рискнет разгуливать
по городу с фальшивой рыцарской цепью на шее?! За подлое самозванство полагается
десять лет в земляной тюрьме с конфискацией имущества.
Вечером Самоходеки зазвали соседей в гости - и, сидя за праздничным столом,
Джаспер принялся рассказывать. Его действительно посвятили в рыцари - в рыцари
Ордена Зари. Единственного ордена, для вступления в который не требуется
дворянство. Ибо рыцари Ордена Зари стоят на страже Мирового Равновесия. А перед
Светом и Тьмой равны все - простолюдины, дворяне, маги и даже короли!
Подливая себе в кубок, Джаспер говорил о високосном квесте, походах и битвах, о
независимом Майорате, который не подчиняется ни одному государю, зато собирает
подать с любой державы...
Рене слушал с горящими глазами, боясь пропустить хоть слово. Вот оно, о чем
мечталось! Возможность доказать им всем, а главное - Ей, прекрасной гордячке!
Стать рыцарем, сражаться, воевать не с флюсами, а с достойными противниками - и
с триумфом вернуться на коне, в одеянии цвета ночи, с мечом на поясе и рыцарской
цепью на шее!
Почему в черном?
Ну, это проще простого! Тьма с детства простерла над Рене свои аспидные крылья!
Увечье, отказ любимой, мрак и отчаяние в сердце - разве это не знак свыше?! Да и
Джаспер чудесно смотрится в темных нарядах...
О том, почему Самоходек-младший вернулся в тихое захолустье Охломыса, а не
остался в Ордене, верша дальнейшие подвиги во имя фундамента цивилизации,
равнодушной к скромным героям, Рене не задумывался. Но, с другой стороны,
бросить отца, мать, успешную практику, уехать неведомо куда? Примут ли его в
Орден? Кому там нужен увечный пульпидор?! Джаспер не горбун...
Перед уходом он набрался смелости и выпросил у Джаспера "Малый Завет":
аккуратный томик в черно-белом переплете из свиной кожи. Разумеется, на время:
почитать. Ты... вы... короче, я хотел бы узнать побольше.
Когда Рене перевернул последнюю страницу "Завета", решение было принято.
На следующее утро он упросил отставного сержанта Рузеля, старого алебардиста,
взять его в ученики.
CAPUT XXII
"Вот бы сделать таран из возвышенных чувств и ударить в ворота небес..."
Огарок свечи плакал тусклыми слезами, оплывая вдоль подсвечника. Трещал фитиль,
огонек слабо колебался, хотя ветра не было: ночь выдалась тихая. А, какая там
ночь! - с минуты на минуту восток нальется перламутром, словно писарь-разгильдяй
плеснул душистой воды в чернильницу с тушью, оживут птицы в кронах деревьев, изза
вод Титикурамбы, умываясь на ходу, начнет вставать заспанное, румяное солнце...
Что несешь нам, новый день? - спрашивал бард-изгнанник Томас Биннори.
И отвечал всегда по-разному.
Барды, они душой видят.
Сидя на веранде домика рядом с Конрадом фон Шмуцем, Анри слушала, как Рене Кугут
завершает повесть об идеалах и любви, одинаково безумных и одинаково
трогательных. Параллельно с повестью, для горбуна, вне сомнений, самой печальной
на свете, Анри тайком размышляла: "Восход солнца со стороны Майората - к добру
или как?" Выходило, что в данной ситуации - или как. Ничего конкретного. Есть
ситуации, когда наивернейшее знамение не решит за тебя: что делать и кто
виноват? Бич мантиков, кошмар ясновидцев и проклятье сивилл - вот имя таким
ситуациям...
- Соболезную, - сухо сказал барон. - Вам пришлось много пережить. Это,
разумеется, не снимает с каждого из нас ответственности...
- Барон! - с укоризной воскликнула Анри.
Было невмоготу видеть, как лицо беглого Черного Аспида делается пепельным.
Обер-квизитор подумал, расстегнул два верхних крючка камзола - событие,
немыслимое более, чем восход с запада! Затем подумал еще и, решив сразить
вигиллу окончательно, снял треуголку, положив головной убор на стол, возле
подсвечника.
- Прошу прощения, - голос барона звучал иначе, нежели секунду назад. - Рене, я
действительно тронут вашей историей. Увы, я слишком привык к казенным
рецитациям: так и лезут на язык... Служебный порок. Доведись мне объясняться даме
в любви, я вполне мог бы начать: "Сим уведомляю Вас, что дела мои сердечные
пришли в упадок и требуют морального вспомоществования..."
"Он шутит! - поразилась Анри. - Овал Небес! Железный квиз шутит здесь, в
кадавральне Чуриха, выслушав исповедь Черного Аспида! Чудо из чудес!"
Ей пришло на ум, что трудно найти людей более разных, нежели Генриэтта Куколь и
Конрад фон Шмуц. Сдержанный, невозмутимый, чопорный, с манерами аристократа
прошлого века, втайне страдающий из-за малого роста, но даже под пытками не
признавший бы сей порок, барон олицетворял набор качеств, которыми судьба
обделила вигиллу. Словно на одну сворку взяли коренастого бассет-хаунда,
"гончего карлу", "диванного атлета", меланхолика и следопыта, упрямца с мощной
холкой и умопомрачительной родословной, ведущей начало от дю Фулью и
Селинкура, - и беззаконную помесь курцхаара с дворовой пустолайкой,
темпераментную, нервную, вечно голодную, с талантом брать "кровяной след", с
чутьем, но, безусловно, и с дурным нравом.
А что?
Ведь сошлись однажды, если верить гроссмейстеру, во дворе маленького замка Огюст
фон Шмуц и Эсфирь Кольраун, которую вигилла давно считала своей второй матерью!
Еще б знать, с какой целью они сошлись...
- Сударыня, вы уверены в наложенных вами печатях? - спросил барон. - Мне бы не
хотелось снова вступать в брань с нашими белыми друзьями. Восход - отличное
время для рыцарей Утренней Зари...
Несколько часов назад, с помощью коннекс-пудреницы и ряда проклятий, Анри
опечатала двери домиков, где сейчас находились квесторы. В спектр пломб-ауры она
вплела именные вибрации: выход наружу был закрыт, скажем, для Джеймса
Ривердейла, но Эрнест Ривердейл мог ходить туда-обратно беспрепятственно.
Именные вибрации имели прямое отношение к троице "спутников" личности,
настраиваясь на "номен" объекта во всей совокупности признаков. Наложенная по
правилам, печать Трибунала в течении суток удержала бы на месте даже колдуна или
квалифицированного мага среднего маноуровня. К сожалению, нихиль-спатиум до сих
пор шалил, связь с Трибуналом, с отделом регистрации пломб, оставляла желать
лучшего, прерываясь трижды за сеанс, - печати вышли блеклыми, неустойчивыми,
грозя развеяться по ветру в любой момент. Но это было лучше, чем ничего.
- Будем надеяться, - уклончиво отозвалась Анри.
- А рыцари Вечерней Зари? - не сдавался барон, желая предусмотреть все. - Рене,
ваша гвардия не захочет повторить опыт нарушения экстерриториальности? На их
месте, зная, что вы с Омфалосом находитесь слишком близко к господам квесторам,
я бы рискнул...
Рене Кугут слабо улыбнулся:
- Вы не склонны к пустому риску, ваша светлость. А черные рыцари не так глупы,
как это может показаться при первом знакомстве. Уверен, мои гвардейцы были бы
счастливы, если бы белые квесторы напали на меня в кадавральне, отобрали Пуп
Земли и объявили себя победителями. Наилучший исход из всех возможных.
- Вы сошли... э-э... Вы не ошибаетесь, сударь?
- Ничуть. Вечерняя Заря в силу выбранного идеала склонна к элегантным решениям.
Особенно когда ситуация не торопит, вынуждая, что называется, плыть без руля и
ветрил. Случись захват Омфалоса здесь, и мои бывшие соратники подадут заявление
в канцелярию Ордена, обвинив Зарю Утреннюю в грубейшем нарушении "Завета" -
переносе квеста за территорию Майората. А нарушения, особенно грубейшие, -
прерогатива никак не белых рыцарей. Канцелярия выясняет, что квесторы заполучили
Пуп Земли путем коварства и обмана, добавляет к этому инсценировку покушения,
связь с Чурихом, конфликт с властями...
- И что? - заинтересованно спросил барон, начиная вникать.
- Вашего племянника с компанией сразу перепишут в орденской "Книге Идеалов" по
ведомству Тьмы. И победа обернется поражением. Не согласись они с выводами
канцелярии - им велят вернуть Омфалос и спустя четыре года повторить квест
заново, в рамках соглашений. В любом случае Заря Вечерняя продлевает свой срок
владения Майоратом.
Раньше Анри как-то проще представляла себе мораль двуцветных рыцарей и их
способы борьбы за торжество идеалов. Изящный вариант триумфа, спокойно
изложенный Черным Аспидом, напомнил, что "под луной и на башнях", как писал
Адальберт Меморандум, есть такое, что сделает один дурак и не разгребут сто
мудрецов.
Молодой пульпидор умолк и начал барабанить пальцами по перилам веранды. В тишине
дробь прозвучала с особым вызовом: словно палочки ударили в туго натянутую кожу,
объявляя смертельный номер или начало атаки. Почувствовав это, Рене сбился,
сцепил пальцы в замок и неловко пожал плечами, извиняясь.
- Я очень волнуюсь за крепундию, - будничным тоном произнес он. Чувствовалось,
тон дается ему с трудом. - Они слишком долго ковыряются в ней. Я не подвергаю
сомнению высокое мастерство гроссмейстера или компетентность сударя профоса, но...
Я очень, очень волнуюсь. Они не причинят ей вреда?
Горбун смотрел вперед, через лужайку, густо заросшую душистыми мирабилисами -
тезками лошака вигиллы, ночными вельможами. Над длинными трубчатыми венчиками
цветов - белых, желтых, пурпуровых, лососевых или малиновых, зачастую разных
оттенков на едином стебле, - кружились мотыльки-бражники, допьяна упившись
хмельным нектаром. Но красоты природы мало интересовали Рене Кугута. На той
стороне лужайки, за вкопанным в землю столиком, на лавке расположился старый
некромант: подсвечивая себе роем мушек-горюшек, Эфраим Клофелинг уставился на
медальон. Иногда маг делал скупой, плохо понятный жест левой рукой - Анри раньше
не сталкивалась с пассами такой высокой степени концентрации - и вновь замирал,
недвижим.
Рядом с гроссом скучал пустой табурет.
Вокруг столика расхаживал профос Тэрц, мурлыча "Сердце красавицы", песенку
весьма похабного, хотя и увлекательного содержания. Профос работал, помогая
Фросе без лишних затрат маны уйти "на глубину". Расстояние на этот раз не мешало
блокатору: его работа была совершенно незаметна постороннему взгляду. Для
стряпчего - беда и разорение, ибо кто заплатит за труд, который не виден? Для
профоса Надзора Семерых - благо и проклятие судьбы.
- А я сперва ухватил его за шиворот, - с унынием вздохнул барон.
И довольно точно напел две строчки зачина "Сердца красавицы".
Конраду было стыдно.
Не распознать во вредоносном болтуне-стряпчем профоса Надзора - полбеды. Но
безобразная сцена, которую барон устроил после сражения с настырными мертвецами,
когда, спасен вмешательством гроссмейстера, увидел бок о бок с вигиллой и
сударем Клофелингом этого... эту... это!.. Да, шиворот имел место. И страстный
монолог, недостойный дворянина, также прозвучал в ночи. И рукоприкладство
намечалось: спасибо Генриэтте, оттащила, успокоила, разъяснила. В высшей степени
замечательная дама: молода, привлекательна, остроумна... Упомянутые качества
нельзя было в полной мере назвать служебными, но фон Шмуц сейчас не брался
разложить все по полочкам, наклеив ярлыки и дав названия. Проверенный годами
метод впервые дал сбой.
А в обозримом будущем маячил курортный Литтерн, куда хотелось бы приехать не в
одиночестве.
Помимо вспышки гнева, барона мучила совесть за эффект, произведенный его
вспыльчивым поступком на Рене Кугута. Увидев, как его светлость, к кому Рене, по
словам горбуна, успел проникнуться крайним душевным уважением, хватает за шкирку
какого-то длинноносого прохвоста, браня на чем свет стоит, Черный Аспид наотрез
отказался признавать в прохвосте - профоса. Небось опять лгут и подличают, желая
выманить сокровенную крепундию. Подставили самозванца, сослались на Надзор
Семерых: вон даже господин барон не верит, драться лезет, а господин барон -
человек мудрый, ответственный, на государственной службе и сердцем чист...
Вооружась костылем и ретрактором, горбун был готов защищать медальон до конца.
Он не сомневался, что фон Шмуц поддержит его в святом деле, а вдвоем они покажут
кузькину мать даже Нижней Маме, явись владычица геенны за крепундией в силе и
славе.
Конфликт разрешился на удивление просто. Фернан Тэрц предложил молодому человеку
прогуляться с ним до края рощи. Поговорить с глазу на глаз. Не сразу, но Рене
согласился: опасности от этого нескладехи он не ждал. Так они и ушли:
опирающийся на костыль горбун-рыцарь - и сутулый, похожий на аиста стряпчийпритворщик.
Что произошло во время краткой десятиминутной прогулки, барон не
знал, да и никто не знал, но только по возвращении пульпидор во всеуслышанье
признал Тэрца профосом, публично вручил ему медальон и извинился за
несдержанность.
- Сударь, а вы можете блокировать наведенную эрозию "пламенного зева"? - спросил
напоследок Рене.
- Да, - скромно ответил Фернан Тэрц.
- Еще на стадии мелких порченых везикул?!
- Да.
Обер-квизитор отметил, как переглянулись гроссмейстер Эфраим с вигиллой Куколь:
наверное, что-то поняли в волшебных словах, в отличие от самого фон Шмуца.
В дальнейшем Конрад мало чем мог быть полезен: в дело вступили мэтры Высокой
Науки. Втайне барон надеялся, что мэтры за полчаса расколят крепундию, как сам
Конрад - фальшивомонетчика на допросе. Детская, полузабытая уверенность во
всемогуществе чародеев, давно остыв в душе, вспыхнула опять, чтобы угаснуть,
коптя и дымя. Мэтры возились, копались, ковырялись, их лица не выражали радости
или облегчения. Аура безнадежности - в аурах такого рода барон не ошибался -
висела над столиком с Омфалосом.
Время шло.
- Генриэтта, вы говорили о намоленности реликвии, - барон не заметил, что
обратился к вигилле по имени, оставив казенное "сударыня". - В смысле защитной
оболочки... Признаться, я мало что понял. Какая защита идолу Пагану Многогрешному
в земных поклонах фанатиков? Какая опасность кроется в желании взять топор и
испытать идола на прочность? Или для понимания этого надо закончить Универмаг с
отличием?
- Не обязательно, - улыбнулась вигилла. - Конрад, вы воевали?
- Воевал. Вернская цитадель, Шепеттаур, осада Сегюра... Потом ушел в отставку и
согласился на предложение Вильгельма Цимбала, поступив на службу в Бдительный
Приказ.
- Тогда вы поймете. Намоленность - это стены крепости, и войска в крепости, и
запасы провианта, и боевые маги-защитники, вместе взятые. У них есть силы,
противостоящие агрессии, есть принципы, несовместимые с принципами нападающих,
есть представление о жизни внутри крепости, которое противоречит чужим
представлениям... Только войска видны невооруженным глазом, и стены видны, а
намоленность в большинстве случаев не заметна. Если ринуться напролом, вслепую...
Вы понимаете, что означает атаковать невидимые войска, в которые ты не веришь,
штурмовать невидимые стены, которые, как тебе кажется, не существуют; ударить
топором по бревну, которое окажется спящим драконом?
Анри умела быть убедительной.
Конрад вспомнил городок Матхельт, где мужчины выкопали из земли статую Бассарея
Пьяницы и начали ей поклоняться. Спустя месяц любой матхельтец, сплясав вокруг
статуи, без видимых причин делался пьян и счастлив. Жены и дочери гуляк трижды
покушались на Пьяницу, желая утопить или разбить на части хмельного идола, - но
всякий раз вблизи идола почтенные матроны и скромные девицы теряли рассудок, а с
ним - и стыд, предаваясь пляскам и разврату.
Позже, когда статую изъял Коллегиум Волхвования, поместив в музей под
заговоренный "колпак", понадобилось вмешательство опытных психотов, чтобы
вернуть матхельтцам ясность ума и трезвость памяти.
- Намоленность, как броня, укрывает сердцевину от внешних разрушительных
воздействий, - продолжила вигилла, лепя из мягкого воска свечи, натекшего на
стол, фигурку, смутно похожую на мантикору. - Мягкую, слабую, человеческую
сердцевину. В сердце любого идола - мечта людей об идеальной жизни. Часть этой
мечты, одна из ее сторон. Достань у нас сил взорвать броню намоленности - нагая,
сердцевина погибнет. Но и мы сами можем пострадать под обломками, пасть от
слепой ярости защитников крепости, которым больше нечего терять...
- Хендрика Землич погибнет в любом случае, - сказал гроссмейстер Эфраим, устало
массируя виски. Он подошел неслышно, возник, будто призрак, измученный дух на
исходе запасов "сияния". - Сегодня, завтра, через год или пять... Вы, молодой
человек, были абсолютно правы: она умирает. Момент консервации располагался за
десять-двадцать минут до реальной смерти; теперь он сместился. С каждым новым
витком, переживая себя заново, омфалос Хендрики опасно приближается к гибельному
барьеру. Сейчас до реальной смерти осталось минуты три-четыре, и разрыв
стремительно сокращается. Если оставить все как есть... Однажды мы получим сильно
намоленную святыню с мертвой сердцевиной. Сударыня, вы понимаете, чем это
грозит?
Еще в Реттии барон навел справки, выяснив, что Генриэтта Куколь - член
Королевского Реального Общества, объединяющего магов с общими интересами в
области идологии псиреалий. Что это значило, он уточнять не стал, споткнувшись
на зубодробительном термине. Вот, вспомнилось: ночью, когда вигилла встала
навстречу утомленному старику.
- Я понимаю, - согласилась она.
О да, она понимала.
Намоленность - в первую очередь мольба об изменении реальности. Иначе незачем
падать к стопам кумира, взывая, сетуя или благодаря. Дай денег! - у меня денег
нет, а я хочу, чтоб были. Верни здоровье! - раньше я был крепче дуба, а стал
чахлой былинкой, и мне это не по душе. Порази моего врага! - сам я не в силах, и
ненависть ищет выхода. Умирает мать - спаси! Лишился работы - о, наставь на
путь! Ушло вдохновение - вдохнови! Измени мир вокруг меня, по моему хотению, по
твоему велению...
Иная реальность клубилась вокруг намоленного идола.
Другие законы, другие правила игры.
Иногда в такой концентрации, что идол становился недоступен для обычных и
магических воздействий, выходя за очерченные Вечным Странником пределы бытия. В
частности, Жженый Покляпец, кошмар магов, уничтоженный великим Нихоном
Седовласцем, говорят, начинался с мелкой кумирни в захолустье.
Идология псиреалий, которую часть авторитетов Высокой Науки полагала
шарлатанством, а другая часть - панацеей, изучала намоленность и свойства ее
обратной связи с реальностью. Результаты оставляли желать лучшего, да и закон
охранял объекты поклонения от посягательств чародеев - иначе ученые мужи
разобрали бы всех кумиров по досточкам, по камешкам.
Но кое-что удалось выяснить.
Именно нежная сердцевина идола - мечта всегда нежна! - удерживала намоленность в
рамках, позволяя расширять ореол вторичного воздействия лишь в ограниченных,
безопасных масштабах. Самая широкая сфера влияния искусственно созданных
псиреалий на действительность наблюдалась в божнице Дерриха Чадолюбца. Бездетные
просители так намолили Дерриха своими истерическими просьбами, что прирост
населения в окружающем божницу городе крыл обычный уровень рождаемости по
стране, как бык - овцу. Зачинали глубокие старухи, старцы приставали к снохам и
золовкам; девицы теряли невинность раньше, чем узнавали, как это называется;
зрелые горожане с утра до ночи предавались семейным утехам, а с ночи до утра
толпами валили в бордели, доводя себя до полного измождения. Бабки-повитухи и
лекари-амурологи трудились не покладая рук. Но за городскими стенами "эффект
Дерриха" начинал быстро рассеиваться и уже в окрестных деревнях сходил на нет.
Ряд теоретиков - в том числе корифей идологии Мартин Люрцик, декан факультета
интенсивного экзорцизма, и артефактолог Редрик Фишер, владелец знаменитой
коллекции в Цюнихе, - рассматривали и гипотетическую возможность гибели
сердцевины объекта поклонения при сохранении самого поклонения и,
соответственно, высокого уровня намоленности. Упрощая, это можно было сравнить с
дрейгуром-чародеем. К счастью, пример выходил не вполне корректным: поднятый
мертвец, будь он при жизни самим Нихоном, не обладал более запасами свободной
маны и не мог ее концентрировать в "карманах", как делал при жизни. Этот
природный ограничитель был описан в статье "Мертвые не колдуют" за авторством
Наамы Шавази, при участии Эфраима Клофелинга. Там же рассматривалось и
единственное исключение из правила: "Тавро Ревитала", на которое способны
некроты Пятого круга, но не более чем на сутки-двое...
Даже в теории мертвец-волшебник вы
...Закладка в соц.сетях
