Жанр: Научная фантастика
Приют героев
...их более скромных коллег. Но ненамного - на треть, иногда на половину
обычного срока жизни. Достаточно, чтобы заслужить зависть; недостаточно, чтобы
заслужить зависть, граничащую с ненавистью.
В роще над озером звенели цикады, Раньше их не было слышно, а сейчас словно
невидимый дирижер вышел к оркестру, постучал палочкой о пюпитр с нотами и
взмахнул руками: начали! Легкий ветер нес аромат хвои, диких лилий, слабой
прели. Ветер собирал все это богатство в ладонях и увлекал над озером к
Майорату, где до сих пор стоял игрушечный замок, высился балкон и остывал в ночи
булыжник двора, на котором умерла Хендрика Землич. Принцесса на бобах, тебя
украл, сожрал и переварил дракон времени, змей сплетен, оставив в людской памяти
смехотворное чудо-чудовище - вот он, автор "Максим" и "Завета", магистр нелепого
ордена, фаворит взбалмошного, глуповатого, эксцентричного герцога...
- Позже, еще до того, как окончательно рассориться, я спрашивал отца: что он
сделал, повинуясь приказу Губерта? Ведь спасти Хендрику не смог бы самый
гениальный медикус! Да и сделанное отцом нельзя назвать спасением... "Я сделал
омфалос", - неизменно отвечал Бруно Клофелинг. Он лгал, верней, говорил не всю
правду: создать омфалос, пуповину личности - каморку с тремя старушечками, как
называла его Хендрика - не под силу магу. Думаю, тут сыграла роль врожденная
способность самой Хендрики к магосемантике...
Рыба плеснула у берега.
Старик замолчал, вслушиваясь: поздний рыболов, чья память переполнена
воспоминаниями о былых удачах и неудачах, и новый улов вряд ли что-то прибавит к
сокровищнице.
- Умирая, она начала проваливаться в собственный омфалос, сводить гибнущую
личность к точке, где рождение и смерть - еще бессмысленные, несуществующие
понятия. Не спрашивайте, как она это делала: я не знаю. Действия гениев порой
напоминают чудо. Это потом приходим мы и разбираем чудо на части, объясняя,
приспосабливая, превращая в обыденность... или не превращая. Точно так же я не
знаю, что сделал мой отец для консервации омфалоса Хендрики Землич. Бруно
Духовидец не уступал мне сегодняшнему в мастерстве, хотя наше мастерство -
разного рода. Могу лишь предполагать, что жизнь Хендрики была замкнута в кольцо.
Раз за разом, запершись в омфалосе, в каморке с троицей древних прях, она
двигалась от рождения к смерти, и снова, и опять, по кругу, как ходит дряхлая
лошадь у ворота маслобойки...
- От рождения к смерти? - внезапно спросил Фернан Тэрц.
- Вы правы. Финальным порогом был момент консервации: до смерти, реальной
смерти, как я полагаю, оставалось минут десять-двадцать. Можно замкнуть жизнь в
кольцо - но только если в оправу кольца не вставлен черный алмаз: смерть. Вы
должны помнить историю Аманды Ланивьер, Принцессы-Грезы, которая таким образом
провела больше года в гробу из зачарованного хрусталя...
- Да, я помню, - со странной интонацией ответил профос Надзора Семерых.
- Медальон, который Губерт Внезапный до конца своих дней носил на груди -
омфалос Хендрики Землич. Однажды герцог проговорился, что хотел бы проспать весь
отведенный ему срок. Потому что видит сны, где Хендрика жива: они вновь
знакомятся в архивах университета, разговаривают, любят друг друга, основывают
Орден Зари, счастливы... Да, разумеется, во снах возлюбленная герцога тоже
умирала, но никогда не умирала до конца - все начиналось сначала. К этому
времени я вдрызг разругался с отцом, изменив семейной традиции и поступив в
Патрихскский университет. Меня интересовало некромальное родовспоможение.
Надеюсь, вы понимаете, отчего...
Рыба плеснула еще раз, позволив гроссмейстеру оборвать фразу на полуслове.
- Вы привели в пример Принцессу-Грезу, - Фернан Тэрц сел на песок, нимало не
заботясь о сохранности одежды или опасности простыть. - Тогда вы должны знать,
что псевдожизнь, замкнутая во внутреннее кольцо, нуждается в охранном коконе.
Хрустальный гроб? - допустим. В случае с Грезой мы имели не омфалос, а
полноценное тело, и то - опоздай князь Элоиз на неделю-другую, вместо свадьбы он
обустраивал бы похороны невесты... Что за кокон сохраняет омфалос Хендрики?!
- Это просто, как все гениальное, - печально усмехнулся гроссмейстер. - Вы в
курсе, что медальон - Пуп Земли рыцарей-квесторов? Квинтэссенция деятельности
Ордена Зари? Я бы добавил: объект поклонения... Анри вздрогнула.
Вырезанный из бревна грубый болван, поставленный на попа, жалок и нелеп. Но
проходят годы, десятилетия, века... Квалифицированный маг отлично знает, что такое
- намоленный идол. Спящий до поры вулкан, готовый в любую минуту пролиться
раскаленной лавой. И реальность вокруг бывшего болвана приобретает ряд
дополнительных свойств, вызывающих содрогание у любого мантика.
- Да, милочка, - подвел итог Эфраим, от которого не укрылся испуг вигиллы. - Вы
все поняли верно. Намоленность, виток за витком - вот что бережет омфалос
великой семантиссы. Отец скончался двадцать три года тому назад; думаю, он был
бы рад узнать, что его предположения блестяще подтвердились. Намоленность
сохранила Хендрику Землич на срок больший, чем можно было надеяться.
- Вам не страшно, ваше чернокнижие?
- Страшно, милочка. Поэтому я и стребовал с квесторов, в качестве платы за
услугу, доступ к реликвии. Хотел посмотреть, что случилось с омфалосом за это
время. И уничтожить его, если понадобится, дав покой несчастной женщине.
- Ваш отец предполагал такой исход?
- Вряд ли. В первом завещании герцог Губерт велел похоронить медальон вместе с
ним. Потом, говорят, он переписал завещание, хотя я не уверен, что это правда...
Герцогиня Флора была женщиной мстительной. Она не знала, что кроется в медальоне
мужа, но ревность изобретательна. Ее высочеству наверняка доставило удовольствие
после смерти супруга передать медальон в полную собственность Ордена Зари.
Святыня гулящего муженька, память о жалкой шлюхе, - игрушка дураков и
бездельников. Такой местью можно гордиться.
Осенняя муха вмешалась в разговор, деловито жужжа возле уха Анри. Это невпопад
ожила фасцина, подсаженная барону. Тембр жужжания, низкий и басовитый, говорил о
многом. Но выйти на прямой контакт? Обнаружить взаимную фасцинацию - разоблачить
связь куда более тесную, чем декларировалось вначале...
Служебные заботы казались сейчас мелкими и пустяковыми.
- Что с вами? - одновременно спросили Эфраим Клофелинг и Фернан Тэрц.
- Некисло ты племяша приложил, светлость, - уважительно хмыкнул Кош.
Он швырнул связанную сестру на пол рядом с бесчувственным Германом. Волчица
выворачивалась едва ли не наизнанку, силясь освободиться от пут; по ее звериному
телу бежала крупная рябь, как от ветра - по воде озера. Агнешка страстно желала
превратиться, но мешали веревки, крепко стягивая лапы и пасть. Опровергая
собственную фамилию, волчица выглядела крупной: весом и размерами со взрослую
девицу.
И как с ней Кош справился?
"Видать, сильно вас по физиономии отоварили, сударь! - ехидно отозвался
внутренний подлец-голос. - Сам Кош, судя по его комплекции, в такую зверюгу
превращается, что медведь от страха поседеет!"
- Укусила, зар-р-раза!
Малой еще разок пнул сестру и принялся зализывать рану на предплечье - точь-вточь
как днем Агнешка.
- Давайте перевяжу.
Барон сунулся в саквояж - в поисках прокипяченных бинтов, которые Любек обычно
выдавал господину в немереном количестве.
- Скажите, Кош... А правда, что на хомолюпусах все зарастает, как, простите, на
собаках?
- Брехня. На собаках хужей зарастает.
- Так, может, бинтовать не надо? Я о вашей руке.
- Надо. Покусала ведь, стерва!
- Отчего бы вам не сменить облик? Чтоб ускорить процесс заживления? Я, конечно,
повязку наложу, но если есть более действенное средство...
- Облик сменить? Обернуться, значит?
Рыжий богатырь глядел на Конрада, растерянно моргая.
- Дык не умею я, - сокрушенно вздохнул он, с унынием разведя лапищами. - И рад
бы...
- Не умеете?! - опешил фон Шмуц. - А каким же образом вы сестру одолели?
- Не образом, а веревкой. Агнешка в окно скакнуть намылилась, а я сзади
навалился, скрутил и связал. Веревку-то я с собой прихватил. Как чуял:
пригодится.
- Вы были в человеческом обличье?!
- Ну да, в человечьем. Как бы я ей иначе лапы вязал? Ничего, я привычный! Не
одну сеструху заломать могу, коли припрет. Я и папашу, бывало, ломал, и дядьев...
- Но вы оборотень? Хомолюпус?!
Не прекращая разговора, Конрад деловито приступил к перевязке. Следы от зубов
были глубокие, но накладывать швы, к счастью, не требовалось.
- Ага, хомолюпус. Туже бинтуй, не боись! Ежели по родне считать: вовкулака от
дедов-прадедов. Только в семье, оно... Не без урода, значит. У тебя, светлость,
племяш, у нас - я. С волками жить - волком выть, а у меня с этим делом - беда!
Не умею. Я по-другому оборачиваюсь, просто снаружи не видно. То дурак дураком,
то умный - аж страсть! Умным интереснее, зато дураком жить проще. Кручусь
помаленьку...
"Не врет!" - шестым чувством понял барон. Теперь становилось ясным, отчего рыжий
детина морозил глупость за глупостью, а потом вдруг подсказывал такое, до чего
обер-квизитор сам вряд ли бы додумался. Дурак-оборотень, значит?!
- А сейчас вы как? Умный - или?..
- Или дурень?
Кош призадумался, взлохматил шевелюру здоровой рукой.
- Не знаю! - объявил он и подмигнул барону с подозрительной веселостью. - Вот ты
сейчас какой, светлость: умный или глупый?
- Я? Да кто ж вам такое сам про себя скажет, Кош?!
- А я, значит, отвечай? Умный ты, светлость, а дурной, вроде нашего...
- Погодите! Вас же сестра покусала! Значит, вы теперь должны настоящим
хомолюпусом сделаться...
- Не-а, - лениво мотнул Кош кудлатой головой. - Не должен. Кусали меня тыщу раз...
сам просил маманьку: цапни, мол!... никакой пользы...
Волчица тем временем ухитрилась освободить от веревок пасть и исподтишка грызла
путы на передних лапах. Надеялась: не заметят. Наивная! На то и Бдительный
Приказ, чтобы бдить. Да и любимый братец не дремал. Вдвоем с рыжим барон
произвел еще одну "перевязку" - по новой замотав пасть Агнешки, которая отчаянно
сопротивлялась. На сей раз укусов удалось избежать: Конрад воочию увидел, как
дурак-оборотень ломал и папашу, и дядьев, и, наверное, полстаи...
За этой возней оба пропустили шум в коридоре и обернулись, лишь когда в комнату
боком протиснулся Рене Кугут, опираясь на костыль.
- О, зубарь! Не спится?
- Вы с ними... справились?
- Не боись, справились! С чего они сюда ломились, не знаешь?
- Хотели забрать вот это, - барон указал на медальон, видимый в вороте сорочки.
- Медаль? Хвост облезлый! Ох, дурак я, дурак! - Кош звонко хлопнул себя ладонью
по лбу. - Я ж сеструхе самолично рассказал! Как собирались на поиски, как зубаря
встретили... И про медаль тоже! Агнешка мне еще про какой-то... фаллос?..
- Омфалос.
- Во-во, про ам-фаллос брякнула! Он им для мирового счастья шибко нужен.
- Господа, вы в очередной раз спасли крепундию и, скорее всего, мою жизнь. Я в
неоплатном долгу...
- Да чего там... Скрипнула наружная дверь.
- Кого там еще бесы несут?!
В коридоре затопали мерные шаги.
- Умоляем простить за прерванный здоровый сон, - прозвучало из-за двери. Слегка
запоздалый, раздался вежливый стук. - Малые неживые товарищи просят у малых
живых товарищей разрешения войти. Скажите малым неживым товарищам: добро
пожаловать!
- Мертвецы! - дернулся Рене, едва не оглушив волчицу костылем.
- Дрейгуры, - с видом знатока поправил барон. - Не бойтесь, они мирные. Я
сегодня имел удовольствие командовать парочкой: исключительно трудолюбивые и
законопослушные ребята. Небось хозяева Чуриха прислали справиться, что за шум.
Входите!
- Скажите малым неживым товарищам: добро пожаловать! - упорствовали в коридоре.
- Добро пожаловать!
На пороге возник щуплый и костлявый дрейгур, как обычно, в одной набедренной
повязке. Глаза ходячего покойника неприятно блестели. Виной тому, скорее всего,
был лунный свет.
За спиной парламентера маячили тени еще нескольких.
- Убедительно просим малых живых товарищей вернуть важный предмет... предмет...
важный. Предмет называется Пуп Земли. Омфалос. Да, Омфалос. Отдать. Просим.
Очень убедительно. Настоятельно, да. Крайне.
- Хрен вам, а не ам-фаллос! - рявкнул на незваных гостей Кош. - Пшли вон!
- Малым неживым товарищам не нужен хрен. Хрен есть. Нужен Омфалос. Просим
отдать. Настоятельно...
Дрейгур шагнул вперед, освобождая дверной проем. Вслед за ним в комнату начали
заходить, толкаясь, остальные мертвецы.
- Приказываю немедленно покинуть помещение! Понадобилось усилие, чтобы голос
прозвучал достойно.
- Не то вышвырну, - набычась и закатывая рукава, хмуро добавил Кош.
- Малые неживые товарищи не могут покинуть. Нужен Омфалос. Отдайте.
Мертвецы заполнили большую часть комнаты, вкрадчивыми шажками надвигаясь и
окружая "малых живых товарищей". Они очень старались не наступить на связанную
волчицу и Германа, по-прежнему остававшегося без памяти. От этой
предупредительности мороз бежал по коже.
- Сделайте же что-нибудь! - завизжал Рене. Не устояв на ногах, он повалился на
кровать барона. - Ее нельзя отдать этим трупам!
- Прекратить панику! - отрезал барон, не чувствуя, однако, особой уверенности. -
Сейчас они уйдут...
- Они не уйдут, - поправил разговорчивый дрейгур. - Они хотят Омфалос. Они
хотят, и они хотят.
- Мало ли чего вы хотите! Убирайтесь вон!
- Я говорю волшебное слово. Дайте, пожалуйста. Благодарю за внимание...
"Анри, где ты?! Навалятся скопом, задавят... Чары, ходячие покойники - сударыня
вигилла, это по части Тихого Трибунала! А "двух Т" вечно нету, когда они
требуются... Прорваться к дверям? прыгнуть в окно, унося медальон?.. Ах, Анри,
блудная чародейка..."
Привыкнув в служебных делах не рассчитывать на помощь других, барон удивлялся
несуразной надежде на всемогущество Генриэтты Куколь.
Совсем нервы расшатались...
Неожиданно рыжий дурак-оборотень взревел ужаленным под хвост несвезлохом, сгреб
в охапку ближайшего дрейгура и швырнул его в остальных. Двое упали, сбитые на
пол, но остальные надвигались. Сразу две руки потянулись к крепундии. Бить
усопших было неловко, стыдно, а главное - бесполезно; но ничего другого не
оставалось. Мертвецы отшатнулись от ввязавшегося в драку барона, стараясь
достать медальон издали. Рядом буйствовал Кош, расшвыривая чурихскую обслугу,
как игрок - чушки в "забойнике", но упрямые "товарищи" вставали и шли к цели.
В правом ухе мерзко зажужжала сердитая муха, отвлекая внимание. Конрад
выругался, стряхивая с себя особо настырного дрейгура, и жужжание оформилось в
членораздельный вопрос:
- Барон, что у вас происходит?! Голос вигиллы Куколь звенел тревогой.
Белые мухи роились в ночи.
Кружились над берегом озера, над черной водой, над песком, просеянным сквозь
пальцы времени; звенели крылышками, сучили лапками, опустившись на гальку, и
вновь отправлялись в полет. Басовитое жужжание складывалось в "Et incarnatus
est" - пятиголосный хор из трагедии "Заря", полный тихой, глубокой печали, когда
плавная скорбь темы движется в сопровождении вздохов скрипок и мерной поступи
органа. Мухи сбивались в снежные хлопья, начиная вертеться колесом, колесо
вытягивалось в овал наподобие зеркала, всасывая бледно-желтый свет луны.
Зеркальце пудреницы в руках вигиллы ловило блестящие, шустрые зайчики и
отправляло в ненасытный овал, способствуя укреплению структуры.
Мало-помалу в "зеркале" проступила картина: комната, тесно набитая мертвыми и
живыми, как тыква - семечками.
Только семечки не дерутся между собой.
Сняв криптование с подсаженной барону "мушки" и разворачивая фасцину для
панорамного обзора, Анри сама, своими руками ломала об колено легенду
проникновения в Чурих. Даже сельский дурачок легко поймет: бывает, что два
сотрудника особых служб Реттии, случайно знакомые по прошлым делам, оказываются
в одном месте. Но взаимная фасцинация ясно говорит про умысел, сговор, тайную
цель: здесь требуется разрешение высокого начальства. А гроссмейстер Эфраим -
никак не тупица...
К счастью, гроссмейстер не стал заострять внимание на скользкой теме. Что там
подумал Эфраим Клофелинг, что отметил и приберег на будущее - неизвестно, но он
вглядывался в "бледное зерцало" так, словно от этого зависело существование
Чуриха. Лоб старца пересекла вздутая вена, раздваиваясь на манер рогатки у
границы тюбетея; поджатый рот превратился в шрам. Рядом с гроссмейстером стоял,
напряженно сутулясь, Фернан Тэрц. Комично, но сейчас профос Надзора очень
напоминал стряпчего, озабоченного иском в пользу хозяина "Приюта героев", жертвы
коварства гостей.
- Кто-то перехватил контроль над дрейгурами, - наконец произнес гроссмейстер.
Вена на его лбу грозила лопнуть. - В чурихской кадавральне... над моими
дрейгурами...
Ледяной и ровный, его голос был похож на стилет, готовый войти под ребра.
- Ищите! - велел профос Тэрц, берясь за жужжащую раму обеими руками. - А я пока
займусь нитями... Извините, вигилла, тут слишком большое расстояние...
Рама под его пальцами деформировалась, выгнулась, превращаясь в арфу. Прямо
поверх изображения комнаты, где творилось непотребство, натянулись струны:
частью - жильные, частью - серебряные. Ногти профоса страшно удлинились,
становясь плектрами: такие "когти" арфисты надевают на пальцы для усиления
звука, но в случае с Тэрцем это вызывало содрогание. В доме малефика, когда Анри
пришла "арестовывать" Мускулюса и застала лжестряпчего во время безмолвной
схватки, ничего похожего не происходило. Видимо, пространство действительно
сказывалось на мастерстве блокатора: у малефика дело вершилось на расстоянии
вытянутой руки, а здесь между профосом и дважды восставшими дрейгурами
раскинулась роща криптомерии.
Анри готова была поклясться, что профос не творит никакого волшебства: он
вторгался в сердцевину чар вигиллы, перекраивая их для своих целей. Ничего не
создавая, он видоизменял и использовал.
Струны запели, обращая мушиный хор вспять.
Мелодическая тема двинулась из конца в начало, искажаясь по дороге.
Происходящее казалось сном, воплотившимся кошмаром: мятеж поднятых мертвецов в
сердце Чуриха. "Видишь арфу во сне, - запоздало вспомнила Анри, - в несчастье
будешь утешен..." "Лобный сновник" сейчас не вызывал доверия. Зато безусловное и
почти детское доверие вызывал гроссмейстер Эфраим: черпая лунный свет ладонями,
он струил пленные лучи себе под ноги, и на песке образовывалась мерцающая лужа.
Она пенилась, булькала, рождала пузыри, которые оформлялись крохотными домиками,
флигельками, пушистым краем рощи - так ребенок возводит из мокрого песка
цитадель. Образ-макет кадавральни рос, как на дрожжах. Впервые Анри видела, как
буквально за минуту строят "Via Lactea", "Млечный путь", прокладывая тропу по
вектору чужого воздействия с тремя переменными.
- Ага... - бормотал гросс, по-детски закусив губу. - Чую...
Арфа внезапно заиграла плясовую, в которой от трагического хора осталась разве
что партия басов. Сквозь струны-прутья, словно вигилла заглядывала не в комнату,
а в темницу с заключенными, стало видно: дрейгуры оставили попытки забрать у
барона медальон. Бойкие покойники мялись, ритмично топая; один механически
выкрикнул: "Ходи боком, ходи живо!..", до смерти напугав горбуна, скорчившегося
на разобранной постели, и замолчал. Еще двое дрейгуров начали приседать,
косолапо выбрасывая вперед то левую, то правую ногу.
- Есть! - смешным фальцетом взвизгнул Эфраим, указывая на крайний юго-восточный
домик, где над коньком крыши сверкала мутная жемчужина-звезда. - Вот он!
Быстро сопоставив макет с истинным расположением жилищ, Анри сообразила: в
указанном домике находится Мария Форзац с бесчувственным Кристофером, квесторомнекромантом.
- Кристофер очнулся? - спросила она.
- Нет, - пробормотал Эфраим. - Если бы очнулся, мне было бы проще...
- Тогда почему?
- На него что-то давит... что-то белое, в искрах, как сугроб... давит и требует...
Плохо слышно, я вне этих требований, меня как бы нет...
Последние слова гроссмейстер произнес так, что Анри посочувствовала белому
сугробу, который наивно полагает, будто Эфраима Клофелинга нет. Было жалко
молодого некроманта. Маг, творя чары в бесчувственном состоянии, очень тяжело
переносит чужое вмешательство, особенно враждебное. В беспамятстве защитные
барьеры становятся хрупкими, крошатся, как черствый хлеб; мана-фактура обнажена,
болезненно реагируя на спектральные изменения. Если учесть, что квестор серьезно
пострадал в стычке...
Видимо, о том же думал и гроссмейстер, собираясь перед вмешательством. Он присел
над кукольным домиком, сотканным из лунного света, поплевал на ладони, словно
мастеровой перед работой, и, стараясь не прикоснуться к огоньку, свел ладони по
бокам жемчужной звезды.
Было заметно, как снежно-белые искорки сочатся наружу между старческих пальцев.
- Они еще пляшут? - спросил Эфраим, имея в виду непокорных дрейгуров.
- Да, - выдохнул Тэрц, ускоряя темп игры. - Поторопитесь... здесь какое-то
побочное влияние... Трудно отследить назначение: оно почти бессмысленно!..
- Хорошо...
Ничего хорошего Анри не видела.
Подтверждая ее пессимизм, откуда-то раздался собачий вой. Тоскливый, протяжный,
вой нес явную угрозу. В заунывных вибрациях чувствовалась гармония: нездешняя,
инфернальная, пронизанная странным ритмом, местами схожим с ритмом плясовой
Тэрца, но более глубоким. Эфраим отдернул ладони от звездочки, будто обжегся, и
снова заключил огонек в объятия. Сбился профос, ища среди струн арфы нужную и не
находя. Вигилла не сразу поняла, что вой идет издалека, из-за рощи, и в то же
время из "Via Lactea", из образа домика, где замерзал под сугробом квесторнекромант,
безрассудно стараясь подчинить дрейгуров своей - своей ли? - воле и
направить на цель, как тупую, кривую, плохо оперенную, но все-таки стрелу.
Вой усилился, достиг кульминации и смолк, оборван в зените.
Жемчужина в ладонях старца погасла.
За оградой струн арфы замерли дрейгуры. Миг, другой, и "условно живые"
потянулись к выходу из комнаты, нестройно бормоча: "Спасибо за внимание!..
спасибо... за..." Походка у них разладилась, руки болтались невпопад, но комната
пустела с приятной быстротой. Скоро там остались только безусловно живые, в
разной степени потрясения.
- Настоящий са-пэй! - бледный от усталости и восторга, произнес гроссмейстер. -
Овал Небес, я много читал об этих собаках, но увидеть са-пэя в действии! Защищая
сына хозяйки, он сбил ауру влияния... Фантастика! Все некротальные акценты
подавлены до 6-го слоя. Думаю, сейчас Кристофер благополучно спит.
- А вот нам вряд ли удастся вздремнуть, - без особой радости сообщил Фернан
Тэрц. - Ну что, коллеги, двинулись обратно?
Арфа профоса развеивалась дымом по ветру. Дохлая муха валялась на песке у ног
вигиллы.
SPATIUM XXI. НИСХОЖДЕНИЕ ВО ТЬМУ, или ЖИТИЕ РЕНЕ КУГУТА, ПУЛЬПИДОРА И ИДЕАЛИСТА
Склонность к чародейству, как природное умение накапливать и трансформировать
ману, редко передается по наследству. Шанс, что сын колдуна тоже уродится
колдуном, не так велик, как думают профаны. Это только у дремучей ведьмы с
хутора Волохачи дочь или внучка - ведьма, и баста. Бабы - дело тонкое, особенно
из простых. У простых дите и в снегу здоровым родится, а у других и в теплой
спальне чахнет. Да, если оба родителя не чужды волшбы, шанс получить наследникачародея
заметно повышается. И все же династий, где из поколения в поколение
рождаются исключительно детишки, расположенные к Высокой Науке, кот наплакал.
Сотня семей на всю Реттию.
В соседних государствах - не гуще.
Род Кугутов числился среди упомянутой сотни. Семь колен умелых пульпидоров у
мужчин, семь колен чутких герба-медисс у женщин. Великими познаниями в теории,
дипломами и аттестатами, равно как особыми излишками маны Кугуты похвастать не
могли. Тем не менее пару веков подряд, начиная с пращура Петрока Забияки, они
успешно заговаривали землякам зубы и лечили понос с золотухой. Спасение от флюса
- и слабящий отвар упокойника бодрого, замуровывание дупла в гнилом клыке - и
мазь radicula spumare, снабженная горячительной отвадкой; высаживание зубной
рассады - и сухая смесь киннамума, звездолиста, а также piperis kayana, которая
в сочетании с рунной "шептухой" гонит прочь соломенную лихоманку.
На жизнь хватало, и жизнь, заметим, безбедную.
Рене родился в Охломысе, городке на юго-востоке Реттии, рядом с крупным портовым
Навиполисом. Здесь появлялись на свет и все предыдущие Кугуты. Вихрастый,
черноглазый Ренька рос сорванцом и хулиганом, не спеша вникать в премудрости
семейной науки подобно старшему брату Петроку, названному в честь знаменитого
предка. Он предпочитал гасать со сверстниками по тенистым улочкам Охломыса,
лазать через заборы - воровать соседские груши и орехи, швыряться шипастыми
каштанами в заезжих "лапотников", приехавших торговать медом и мукой; до
посинения плескался в речке Хохлушке, чистой и холодной, запускал в открытые
окна местным куртизанкам мелких черепашек-летяг, до последнего рубился с
дружками в "буц", тратя на игру монетки, подаренные матерью, - или ходил драться
с такими же, как он сам, охломонами с северной окраины, именуемой в народе
"Варяженка".
Отец смотрел на художества отпрыска сквозь пальцы: подрастет - перебесится, за
ум возьмется. Так оно в итоге и случилось, но при весьма грустных
обстоятельствах.
Удирая из сада булочника Розенблюма и спасаясь от разъяренного пса, Рене спиной
навернулся с высоченного забора на булыжник мостовой. Домой его отволокли
приятели, смирные и испуганные. Сам Ренька идти не мог. Умений матери хватило
лишь на то, чтобы унять боль, рвущую спину, с помощью заговоренного отвара мака.
Спешно послали за Тристаном Франингером, лицензированным медикусом-костоправом,
что жил за два квартала от дома Кугутов.
К чародейству Тристан дара не имел, зато имел диплом лекарской гильдии.
Высокий и стройный медикус, больше похожий на гвардейского капитана, долго цокал
языком и тяжко вздыхал, осматривая Рене. Хмурился, отводил глаза, не желая
встречаться взглядом с родителями
...Закладка в соц.сетях
