Жанр: Научная фантастика
Профилактика
..., а
потом - через кухонный комбайн. Голова разламывалась от боли в висках.
Надо мной стояли два милиционера. В одном из них я узнал своего старого знакомого
Мишу.
Прямо перед моим носом обнаружилась грязная урна, из которой воняло нечистотами. А
лежал я на грязном бетоне, точнее - на ворохе старых газет.
- Достали уже эти бомжи! - пожаловался Миша своему напарнику в чине
лейтенанта. - Стоило похолодать - и они со всего города стекаются в метро. Взять бы их всех
да вывезти куда-нибудь подальше, в чисто поле!.. - Он замахнулся на меня дубинкой. - Ну,
поднимайся, кому говорю? А то разлегся тут, как в Крыму на пляже!..
Я с трудом сел. Потом кое-как встал. По телу пробежала болезненная судорога, но я ее
превозмог.
Оглядел себя - ну, так и есть: типичный бомж. Живописные лохмотья, дырявые грубые
башмаки - явно со свалки, руки, покрытые многодневным слоем грязи. И какой-то на редкость
вонючий перегар изо рта. Неудивительно, что Миша меня не узнал, даже если в этой
реальности наши с ним пути пересекались.
- Давай-давай, шагай отсюда! - ткнул меня в спину дубинкой сержант. - Пробздись на
свежем воздухе!..
С противоположного конца бетонного туннеля тянуло стылым сырым воздухом. Шаркая
подошвами, я побрел туда без особой спешки. Было раннее утро, и навстречу мне попадались
лишь редкие прохожие, спешившие в метро. Они шарахались от меня, как от чумного,
скользили по мне презрительными взглядами и отворачивались, морща нос. Видимо, от меня
разило, как из помойной ямы. Хотя - почему "как"? В этом мире мне было суждено стать
ходячей помойкой, без имени, фамилии и крыши над головой. Бомж - вот все, что могли бы
сказать обо мне окружающие, и этого им было достаточно.
Ну и плевать! Круговерть по-прежнему не хочет меня отпускать из своих цепких липких
объятий. Ей не важно, как я себя веду, что чувствую и делаю в каждом варианте самого себя.
Вот уже полтора года она вертит мною как хочет, гадина! И, скорее всего, намерена
продолжать измываться до бесконечности.
Круговерть лишила меня остатков человечности, благодаря которым в моей душе жила
надежда на лучшее. Она отняла у меня и любовь, и ненависть, и страх, и смелость, и надежду, и
отчаяние. Только отупляющая усталость - вот что у меня осталось.
Сейчас я отдал бы все за возможность умереть. Но мне не дают умереть. Этакий Вечный
Жид в новой интерпретации неизвестного автора-садиста - вот кто я такой.
На поверхности холодно и серо. Ранний снег скомкан мерзким грязным месивом на
тротуаре и на проезжей части. Порывистый ветер так и норовит свалить с ног, а я и так едва
держусь на них. Облетевшие деревья безутешно раскачиваются, и фонари качают своими
змеиными головками, словно выбирая удобный момент для броска на меня. И вообще, весь мир
качается, как пьяный.
Или это меня качает? Желудок урчит, как канализационная труба. Наверное, я голоден и
давно не ел.
Привалившись плечом к стеклянной витрине, я смотрюсь в нее, словно в зеркало. Под
драной шапкой-ушанкой - опухшее лицо, под одним глазом - внушительный синяк с
желтыми разводами, половины зубов не хватает, а на лбу и на носу свежие ссадины, словно
накануне меня протащили мордой по асфальту.
Обшариваю карманы, ни на что особо не надеясь. Так и есть: кроме пресловутой вши на
аркане да дырки, сквозь которую пролезает рука целиком, ничего там нет. Это называется: все
свое ношу с собой. А раз ничего своего у меня уже не осталось, то, соответственно, и карманы
не обременены имуществом. Единственное их предназначение теперь - прятать руки от
холода.
Народу на улице становится все больше и больше.
Ну и чем прикажете заняться? Искать что-нибудь съедобное в урнах и в мусорных
контейнерах? Собирать пустые бутылки, чтобы выручить горстку мелочи и напиться в дым?..
Да ну вас всех к чертям собачьим! Вот пойду сейчас и брошусь под машину. Или утоплюсь в
реке. Не хочу я больше жить, понимаете? Не хо-чу!..
Только что мне это даст? Временное избавление, потому что очнусь я живым и здоровым
в другом мире, и эта баланда начнется заново. Наоборот, тут даже удобнее жить - по крайней
мере, никто не будет лезть к тебе в душу..
Я пересек улицу и поплелся между домами. Ботинкипропускали жижу, по которой я
ступал, и вскоре ноги заледенели. Но краешком замерзшего, подобно ногам и рукам, сознания я
все не переставал вспоминать те три счастливых дня, которые я вырвал ценой неимоверных
усилий у Круговерти.
Люда - ее голос, ее волосы, ее нежные горячие руки. Ее лицо...
Я остановился, шатаясь, и перевел дух.
Впереди, возле мусорных баков, стоявших перед высоким крыльцом с навесом,
копошились какие-то люди.
А-а, собратья по разуму, подумал я. Это же задворки супермаркета. Небось выкинули
какие-нибудь просроченные продукты, вот бродяги и налетели, как воронье.
Нет, там не все были бомжами. Некоторые были одеты вполне прилично - и не только по
моим нынешним меркам. В основном старики и старухи. Пенсионеры, оказавшиеся в
положении полунищих.
Я подошел поближе и сел на бордюр, покрытый коркой льда. Не было желания
участвовать в этом копании в мусоре, которое смахивало на мародерство.
Но какой-то старик, на секунду оторвавшись от контейнера, из которого он доставал
баночки с йогуртом и складывал их в сумку на колесиках, замахнулся на меня палкой.
- Уходи отсюда, засранец! Это наши контейнеры, мы всю ночь возле них дежурили!
Я не двинулся с места. Только отвернулся.
Вскоре, видимо, добыча закончилась, и кучка любителей халявы рассосалась, оставив
после себя разодранные картонные коробки и обрывки полиэтиленовой пленки.
Кто-то тронул меня за плечо.
Старушка, закутанная в теплый платок, в резиновых сапогах, которые давно уже не только
не носят, но даже не выпускают, совала мне в руки какой-то пакетик. Сквозь прозрачную
пленку просвечивал небрежно отломанный кусок копченой колбасы.
- Возьми, парень, - сказала она. - Есть, наверное, хочешь... Бери, бери, мне хватит.
- Спасибо, мать, - с трудом пошевелил я сведенными судорогой губами. - Только не
надо было со мной делиться. Мне ведь уже недолго здесь осталось...
- Да ладно, не придуривайся, - строго сказала она. - Ты ж ещё молодой. Может, тебе
еще повезет: работу найдёшь, семьей обзаведешься... Это нам, старперам, дорога на кладбище.
А тебе - жить да жить...
- Не могу я так жить, - признался я. - И не хочу!
- Что значит - не могу? - подняла она брови. - Ты ж мужик, так что ж раскисаешь-то
так? Возьми себя в руки. Это долг твой, понятно? Ты должен ж.ить, парень!
- Зачем? - тупо спросил я.
Старушка вдруг наклонилась и отвесила мне неожиданно увесистый подзатыльник своей
сухенькой ручкой.
- Дурак! - сказала она. - "Зачем жить"!.. Если бог тебе дал жизнь, то ты должен ее
отбыть от начала до конца! Я вот уже сорок лет как мужа похоронила, и детей мне Господь не
дал. Одна-одиношенька, как берёза в чистом поле... И если бы думала, как ты, то давно уже в
петлю бы полезла. А видишь - живу... - Она вдруг поманила меня пальцем и прошептала
заговорщицки на ухо, когда я подался к ней. - Знаешь, что главное в жизни? Не знаешь?..
Главное - не жизнь, а как ты к ней относишься. А относиться к ней надо, как к старым вещам
- чем больше ими пользуешься, тем они для тебя все дороже становятся...
И, резко повернувшись, заковыляла прочь, волоча за собой тяжелую сумку на колесиках.
Я следил за ней до тех пор, пока она не скрылась за углом девятйэтажки.
Странная бабка.
И все-таки жаль, что у меня никогда не было такой бабушки. Были другие - дед Андрей
по отцовской линии и мамины мать с отцом. Все они жили не в Москве, и никого из них я даже
не запомнил. Когда родителей не стало, первое время дедушки и бабушка приезжали к нам с
Алкой довольно часто. Потом дед Андрей умер, а мамины родители приезжать перестали,
только время от времени присылали нам посылки с вареньями и соленьями. Один раз, когда я
учился уже в пятом или шестом классе, мы с сестрой ездили к ним в гости. Жили они очень
далеко, в сибирском шахтерском городке, и мне там не понравилось: всюду угольные
терриконы, отвалы отработанного шлака, никакой цивилизации, сплошная беднота и нищета.
Помню, как я удивился, когда в уборной в виде стандартной будки в огороде (у деда с бабкой
был свой дом) увидел вместо туалетной бумаги отрывной календарь. В доме летали рои мух, и
посуда была покрыта толстым слоем жира...
Потом связь с ними тоже прекратилась. Алке писать письма было некогда, а мне -
неохота. Ну о чем мог я писать людям, которые были далеки от меня и по возрасту, и по oбpaзу
жизни, и чисто географически?..
Мои воспоминания были прерваны окружающей действительностью. В виде толстого
злобного охранника супермаркета, который вышел на крыльцо и крикнул мне, чтобы я
убирался, потому что скоро приедет машина с товаром, а от меня тучами летят всякие миазмы и
микробы.
Я покорно поднялся, но замешкался с уходом, потому что ноги мои, оказывается,
заледенели до бесчувствия.
И тогда охранник швырнул в меня камнем. Прямо как Иуда в Христа, когда того вели на
казнь.
Камень просвистел у меня над ухом и, ударившись в фонарный столб, разлетелся в мелкие
кусочки. Один из этих кусочков, отрикошетив, чиркнул мне по лбу. Больно не было. Только по
лицу потекло что-то теплое, как слеза. Я машинально утерся и поглядел на испачканную
кровью руку.
Нет, я не разозлился и не проклял этого паршивца в черной форме, смахивающей на
эсэсовский мундир.
Просто в голове на миг возникла странная пустота, а потом без всякого перехода я
обнаружил себя с увесистым булыжником - все в той же окровавленной руке. Как он попал в
мою ладонь, где я его сумел подобрать - ума не приложу. Только рука моя уже была в
положении замаха, ещё секунда - и я швырну прицельно булыжник в своего обидчика.
Промахнуться на таком расстоянии трудно, тем более что я в детстве любил упражняться в
подобных видах спорта. Я увидел мысленно и словно бы в замедленном воспроизведении
видеозаписи, как мой каменный снаряд устремляется к голове мордоворота на крыльце,
проламывает с хрустом ему череп, и как тот валится с выпученными глазами и залитой кровью
физиономией с полутораметровой высоты в грязную лужу и долго корчится в смертной агонии,
пуская пузыри в коричневой жиже.
Что ж, наверное, было бы справедливо убить этого подонка.
Но зачем? Что я изменю этим в незыблемой громаде того монстра, внутри которого мы
живем? Исправится ли этот тип, считающий себя единственным человеком, а всех остальных -
тварями, козлами и сволочами, даже если его душонку перекинет отсюда в другой вариант
Круговерти и будет гонять по нескончаемым перевоплощениям, как крысу в лабиринте,
незримый карусельщик? Вряд ли.
А раз так...
Пальцы вовремя мои разжались, и булыжник плюхнулся в мешанину снега и грязи позади
меня со смачным чваканьем.
Я сплюнул горькую слюну себе под ноги и пошел прочь от супермаркета, не оборачиваясь
и не прислушиваясь к возмущенным воплям того, кого я только что чуть-чуть не убил.
Пес был таким же грязным и жалким, как я. Слипшаяся от грязи густая шерсть
превратилась в лохмотья, напоминающие остатки нищенского рубища.
Он появился словно из-под земли, стоило мне сесть на скамейку в парке на берегу
Москвы-реки. Мы были с ним одни в этом парке - никому из нормальных людей и собак и в
голову не пришло бы тащиться сюда в слякоть и холод, чтобы слышать, как в голых ветвях
деревьев злобно свистит ледяной ветер.
- Что скажешь, приятель? - спросил я.
Пес стоял в двух метрах от меня, принюхиваясь и поджав свой неопрятный хвост. Его
желтые глаза рассматривали меня без тени заискивания или дружелюбия. Он тоже давно
перестал любить людей. Истинный бомж.
Я вспомнил про колбасу, которую мне подарила бабулька у супермаркета. Достал ее из
пакета. Рот мой сам собой наполнился вязкой слюной. Несмотря на упадническое состояние
души, организм требовал пищи.
Я отломил ровно половину от куска и кинул колбасу псу.
Он ее даже не жевал - с лету проглотил целиком, лязгнув зубами, и опять уставился на
меня. Он не просил добавки, как это сделали бы домашние собаки на его месте. Он действовал
по принципу: дадут еще этой вкуснятины - хорошо, не дадут - что ж, видно, сегодня - не
судьба...
Колбаса была полна жил и хрящей и почему-то отдавала свинцом. Я жевал ее так же, как
пес - торопливо, не очищая от оболочки-синюги.
Когда от колбасы остался маленький кусочек, пес, видимо, больше не выдержал этой
пытки - глядеть, как кто-то насыщается у него под носом.
Он прыгнул с неожиданной ловкостью и быстротой, и я не успел сообразить, что
произошло, как он уже мчался от меня прочь, на ходу заглатывая вырванную из моей руки
колбасу. А у меня из прокушенного пальца струилась кровь. И на этот раз я почувствовал боль.
Я устремился в погоню, сам не зная, зачем я хочу догнать лото подлого пса. Разум мой
помутился, и в этот момент четвероногий воришка стал олицетворять для меня все зло на
земле.
Пес без труда убежал бы от немощного, голодного бродяги, шлепающего отстающими
подошвами по глинистой земле и задыхающегося, как туберкулезник, если бы не допустил
промашку. Неподалеку от скамейки имелось отгороженное решеткой место для выгула собак.
Решетка не доходила до земли, и пес, вместо того чтобы обежать забор стороной, решил
поднырнуть под него, чтобы пересечь площадку по прямой. Однако глазомер его подвел, и он
застрял под решеткой, распластавшись на грязной земле. Попытался освободиться несколькими
судорожными рывками, но концы ржавых прутьев лишь еще сильнее впились в его костлявую
спину.
И тогда он затих, выкатив на удивление чистый розовый язык и шумно дыша - так, что
его бока раздувались, как у беговой лошади после скачек.
Он не выл и не заливался бесноватым лаем, чтобы отпугнуть меня.
Он просто ждал, когда я подойду поближе и сделаю свое черное дело.
Я мог бы удушить его, вцепившись в горло, на котором ещё сохранились остатки
полусгнившего ошейника. Я мог бы забить его насмерть палкой или камнем. Наконец, я мог бы
просто-напросто оставить его медленно подыхать в плену у решетки.
Но вместо этого я почему-то стал скрести своими страшными руками подмерзшую землю,
подкапываясь под его бок, срывая ногти и царапая пальцы попадающимися в глине камушками.
Потом я зашел с другого бока.
Освободил я его, когда стало смеркаться, и в парке загорелись мутным расплывчатым
светом фонари. Он убежал в сумерки, ни разу не оглянувшись и даже не сказав мне "спасибо".
А я поймал себя на том, что сижу, привалившись лбом к холодной решетке, и по лицу
моему текут слезы.
И мне казалось, что не бездомного пса я только что освободил из плена, а себя самого. Но
это, конечно же, было только иллюзией, несбыточной мечтой.
Глава 21
И опять меня кто-то будил.
Господи, сквозь сон подумал я, как же вы все мне надоели!
- Альмакор Павлович, - повторял настойчиво женский голос. - Альмакор Павлович!
Вас - к телефону!.. Слышите? Вам звонят!..
Я обнаружил себя сидящим в кресле в какой-то комнате, освещаемой лишь настольной
лампой на письменном столе. Голова моя была откинута на спинку кресла. Представляю, какой
храп я издавал в этом положении.
- Звонят? - переспросил равнодушно я, растирая онемевшую шею и вглядываясь в
темноту. - Кто?
- Из шестой горбольницы, - сказала невидимая женщина. - Вы же сами просили
разбудить вас, если оттуда будут звонить.
В комнате пахло почему-то спиртом и еще чем-то знакомым, но в данный момент не
поддающимся определению.
- Да-да, - не моргнув глазом, соврал я. - Сейчас... Да включите же вы свет, черт
возьми!
Щелкнул выключатель, и я зажмурился на миг, ослепленный ярким светом
люминесцентных ламп.
Потом поморгал озадаченно. На мне был белый халат поверх костюма. В дверях стояла
пожилая женщина - тоже в белом халате и с белой шапочкой на голове. А в стороне от
письменного стола стоял шкафчик со стеклянными дверцами, заполненный какими-то
пузырьками, склянками и баночками аптечного вида.
Да это же больница! Вот угораздило меня - и с какой, спрашивается, стати? Вроде бы
никогда я не испытывал желания стать врачом, я даже панически боялся всего этого - кровь,
ампутации, анализы... одна пункция спинного мозга чего стоит - бр-р-р!.. И все-таки в этом
варианте я, несомненно, был врачом. А это, видимо, мое рабочее место. Кабинет или - как там
у них это называется? - ординаторская... Судя по темноте за окном, сейчас ночь - значит, я
дежурю в ночную смену. Узнать бы еще, по какой специальности я работаю - не дай бог, если
хирург!.. Впрочем, это можно будет легко выяснить - достаточно выйти из кабинета и
прочитать табличку.
Я потянулся и зевнул. Перспектива отвечать среди ночи на телефонные звонки из
какой-то там больницы меня не прельщала. Небось кому-то я потребовался как медик, но
удовлетворить этот запрос я все равно не смогу. Клизму - и то поставить не смогу, не говоря о
чем-то большем!..
- И что же от меня надо шестой больнице? - спросил я, протирая глаза, словно
засыпанные песком.
Женщина удивленно подняла брови. Потом поджала губы - видно, мои слова ее чем-то
возмутили.
- Вам виднее, - сухо сказала она. - Подойдите, пожалуйста, они ждут... трубка у меня
на столе лежит...
- А не могли бы вы сказать им, чтобы они перезвонили мне утром? - продолжал гнуть
свою линию я. - Скажите, что вечером у меня было много работы, и я только что заснул... В
общем, придумайте что-нибудь, а?
- Алик, ты что - с ума сошел? - изменившимся голосом осведомилась женщина. - Ты
хоть отдаешь себе отчет, что говоришь?!
А что такого я сказал? И все-таки, наверное, в ее глазах допустил какой-то жуткий ляп,
раз она стала обращаться ко мне, как мать к непутевому сыну. В принципе я действительно
гожусь ей в сыновья, но, наверное, среди врачей принято называть друг друга по
имени-отчеству...
- Я, конечно, не знаю точно, что они хотят вам сказать, - сдержанно продолжала
женщина (кто она, кстати? Медсестра? Или тоже врач?). - Но думаю, что это связано с вашей
мамой, Альмакор Павлович... Она ведь у вас, кажется, в шестой лежит?
Остатки сна слетели с меня в один миг. Мне показалось, что я ослышался. Этого не может
быть!.. Ведь никогда еще изменения в моей судьбе не заходили так далеко, чтобы отменить ту
проклятую катастрофу!..
- Что-о? - протянул я, вмиг оказавшись на ногах. - С мамой?! - Но Круговерть не
прошла для меня даром, и я быстро опомнился. - Где? Где этот ваш чертов телефон?
- Я же сказала - у меня на столе, - покачала головой медсестра. - Идите быстрей...
Я уже шел. И не просто шел - летел мимо нее, чуть не сбив ее с ног. За дверью кабинета,
естественно, оказался коридор. Длинный и слабо освещенный. Только в противоположном
конце его светилась на столе за высоким барьером настольная лампа. Ага, значит, мне - туда...
Я подлетел к столу и, задыхаясь, схватил лежавшую трубку.
- Але? Ардалин слушает.
- Привет, Алька, - сказал в трубке незнакомый мужской голос. - Где тебя носит? Я аж
устал ждать...
- Это неважно, - перебил я его. - Извините, не припоминаю ваш голос... трубка
искажает, наверное...
- Вот так раз! - удивились в трубке. - Это Ефим, неужели ты меня забыл? Ефим
Майзлин!
- А-а, - изобразил я озарение памяти. - Привет, Ефим... Так что там с моей... мамой?
Язык упорно отказывался произносить это сочетание - "моя мама". Бог ты мой, сколько
же лет я не говорил о своих родителях как о живых?!
- Случилось? - усмехнулись в трубке. - Что ж, если можно так выразиться,
действительно случилось... Надеюсь, ты помнишь ее диагноз?
Наверное, это была ирония со стороны этого неизвестного Ефима, но я ее не воспринял
адекватно. Я почувствовал, как у меня все обрывается внутри, и мгновенно облился с ног до
головы липким потом.
- Она... она умерла? - чужим голосом спросил я.
- В том-то и дело, что - нет! - вскричали в трубке. - Поэтому я и звоню тебе!
Помнишь наш уговор?
Можно было сказать, что ни черта я не помню, потому что всего несколько минут тому
назад появился в этом мире. Но я просто промолчал.
- В общем, так, - сказал Ефим. - Если хочешь использовать свой шанс, то это надо
сделать сейчас. Иначе придётся долго ждать, потому что следующее мое дежурство будет
только после Нового года... Ну, что молчишь? Решайся - да или нет?
- Я сейчас приеду, - сказал я. - И тогда мы с тобой поговорим, ладно?
- Я тебя понял, - произнесла трубка каким-то странным тоном. - Что ж, я тебя жду.
Скажешь внизу охране свою фамилию - и тебя пропустят. Я уже их предупредил... Ну, давай...
Кстати, будет лучше, если ты захватишь с собой свой халат... И не забудь это самое... ну,
инструменты...
Я положил трубку и встал из-за стола.
Окна коридора были в морозных узорах, и от них несло еле ощутимым холодом. Если
скоро Новый год, то сейчас должен быть декабрь.
- Простите, вы, случайно, не знаете, где моя одежда? - спросил я женщину, которая
стояла, облокотившись на барьер перед столом.
- То есть? - не поняла она. - А сейчас вы что - голышом, что ли?
- Я имею в виду верхнюю одежду, - нетерпеливо пояснил я. - Ну, пальто там
какое-нибудь... или куртку... Не помните, где я обычно их оставляю?
- В кабинете, где же еще? А вы что - собираетесь уходить?
- Мне очень надо, поймите!
- А дежурство?
Мысленно я возопил: "Да плевать я хотел на ваше дежурство! Там же - моя мама,
понимаете? Мама, которую я видел только в раннем детстве!"
Но вслух я лишь сказал:
- Не бойтесь, я отлучусь ненадолго. Слетаю до шестой больницы - и обратно.
- Там что - совсем плохи дела? - почти шепотом спросила она, с сочувствием глядя на
меня.
- Хуже не бывает, - мрачно сказал я, устремляясь в кабинет.
- Может, в отделении "Скорой" попросить дежурную машину для вас? - спросила
она. - Где вы ночью такси будете ловить?
А она оказалась лучше, чем я ожидал. К тому же, я понятия не имею, где находится эта
шестая больница, а уж водитель "Скорой" наверняка знает...
- Если можно, попросите, - сказал я. - Спасибо вам за все!
Эх, знать бы еще, как ее зовут, а то обращаюсь к ней, как к неодушевленному предмету.
Но напрямую спрашивать неудобно, а рыться в бумагах в "своем" кабинете некогда.
- Дай бог, чтобы у вас все хорошо закончилось, - пожелала мне женщина, украдкой
смахивая слезу.
Ефим оказался примерно моих лет, высоким, чернявым, с давно не бритым лицом и
пухлыми губами. Он встретил меня у входа в отделение, которое располагалось на третьем
этаже старого, явно требовавшего ремонта здания. Видимо, охранник из вестибюля
предупредил его о моем появлении.
В больнице все спали, и я невольно старался ступать потише. Пахло несвежим
постельным бельем, лекарствами и подгоревшим молоком.
- Ну, здорово, Алька, - протянул мне руку Ефим. - Быстро же ты добрался...
- Я на "Скорой" приехал, - сообщил я. - Медсестра, которая со мной дежурит,
помогла с машиной...
Он вдруг сморщился, как будто я ляпнул какую-то глупость.
- Это ты зря, - посетовал он. - Надо было лучше ехать своим ходом, а сестру не
посвящать, куда ты поехал...
- Почему?
- На всякий случай, - многозначительно поднес он палец к губам. - Ладно, будем
надеяться, что шума не будет... Зайдем ко мне на минутку.
Мы прошли по коридору - почти полной копии того, который был и в нашей больнице,
только с тем отличием, что пол тут был не покрыт линолеумом, а выложен грубой кафельной
плиткой. И за барьером дежурной по отделению никого не оказалось. А где-то в
противоположном конце коридора кто-то стонал так, что шел мороз по коже. В перерыве между
стонами женский голос вскрикивал: "Ой. мамочки!.. За что же мне такие муки?.. Сделайте же
что-нибудь, прошу вас!.. Больно!.."
Кабинет у Ефима оказался гораздо просторнее, чем "мой". В углу даже мигал экраном
телевизор с выключенным звуком, а на столе имел место довольно шикарный ноутбук.
Ефим плотно прикрыл за мной дверь и показал мне на диван:
- Располагайся. Чай-кофе, надеюсь, ты не будешь распивать? - Я мотнул отрицательно
головой. - И это правильно. Мы лучше с тобой как-нибудь в другой раз посидим, более
основательно... Ну, что, ты готов?
- Конечно, - решительно сказал я. - Только ты мне вот что скажи - как она? Скоро
поправится?
Он скривился в мрачной усмешке:
- Думаешь, в такой стадии может быть надежда? Ты Ведь вчера здесь был и сам видел,
что ей все хуже и хуже...
- Значит, она скоро умрет? - упавшим голосом спросил я.
- В том-то и дело, что мы не можем ждать милости от природы! - Он подошел, сел
рядом и обнял меня за плечи. - Алька, я отлично тебя понимаю как человека... Хоть она была
и не подарком, но это все-таки твоя мать. Но мы же с тобой оба врачи, и мы-то знаем, что в
таких случаях надлежит делать... Если бы те, кто принимает законы своими глазами ежедневно
видели наших больных - они давно бы санкционировали эвтаназию. Сволочи! - Он нервно
закурил. - Кстати, не вздумай потом мучиться угрызениями совести, а то я тебя знаю как
облупленного еще с универа, гуманист ты наш!.. В принципе, я мог бы сам это сделать, но
подумай - зачем мне лишние проблемы, а? А что касается последствий, то тут ты можешь не
волноваться. Все будет шито-крыто. Петрович, наш завотделением, - в курсе и, в случае чего,
прикроет... С моргом я тоже договорился насчет заключения. Да, кстати, с тебя потом бутылка
- нашему патологоанатому нужно проставиться... Поэтому делай спокойно свое дело и не
сомневайся!..
Я оторопело слушал ту околесицу, которую нес сидящий рядом со мной тип. А когда
смысл его слов дошел до меня, я повернулся и взял его за грудки.
- Что ты сказал, гад? - задыхаясь, выдавил я. - Ты предлагаешь, чтобы я усыпил свою
мать, да? Как бродячую собачонку?! Да ты хоть знаешь, что она для меня значит?
Он задергался, пытаясь освободиться, и просипел:
- Ты чего? Мы же с тобой... договорились!
Руки мои сами собой разжались.
- Договорились? - повторил я. - О чем?
- Придурок! - с презрением сказал он. - Совсем с ума сошел? Вспомни: неделю назад,
когда ей стало совсем скверно, ты сидел здесь, рыдал, как истеричка, и ныл: "Ефим, помоги
мне!.. Она не должна так мучиться!" И помнишь, что я
...Закладка в соц.сетях
