Жанр: Научная фантастика
Профилактика
...тое, которое
начиналось (или заканчивалось) с правой стороны моей будки, "отдыхало". Часов в восемь,
когда людской поток начнет иссякать, я должен его включить, а полотно номер два -
выключить. А ещё через час я обесточу эскалаторные полотна номер один и четыре (крайние у
стен). Согласно все той же инструкции. В целях экономии электроэнергии и предотвращения
износи механизмов.
Однако сейчас народу на станции набиралось все больше и больше. Практически весь
перрон, разделенный переносным барьером в виде решеток, соединенных между собой
проволочными стяжками, был заполнен колышущейся людской массой.
Лишь немногие вели себя достойно в этой давке, пропуская первыми на эскалатор
женщин, инвалидов, детей. Как всегда, самые сильные нагло перли напролом, расталкивая
толпу и не обращая внимания на возмущенные возгласы в их адрес. Старухи тянули за собой
сумки-тележки, как пулеметы системы "максим", непременно норовя переехать грязными
колесами чьи-нибудь ноги.
Будь на моем месте кто-то другой, он бы не утерпел и вмешался в эту катавасию на
подступах к эскалатору. Дабы пресечь бесчинства сильных, заступиться за слабых и
обиженных, установить железную дисциплину и чисто немецкий "орднунг", которого нам не
хватает.
Однако в мои должностные обязанности это не входит, и нет у меня таких полномочий. А
если бы и были - смог бы я этим заниматься? Вряд ли.
Никому не хочется наводить порядок на этой планете. Даже богу, если бы он
существовал. И это понятно, ведь любая попытка привести к общему знаменателю множество
разных личностей неизбежно чревата насилием и ограничением их свободы. А кому хочется
выглядеть тираном и диктатором? Богу тем более не хотелось бы стать служителем порядка,
потому что даже благое насилие порождает в качестве ответной реакции ненависть. А
Создателю требуется поклонение и искренняя любовь своих созданий.
Так что на своем рабочем месте не стоит уподобляться Всевышнему.
Единственное, что тебе остается, - это бесстрастно наблюдать.
Что я и делаю. По двенадцать часов за смену.
Но порой, как сейчас, к горлу подкатывает тугим комком осознание собственного
бессилия и ничтожности.
Мир вокруг меня многолик и полон всяческих пороков. И не в моих силах что-либо
изменить в нем: "А если кто-нибудь даже захочет, чтоб было иначе, - бессильный и
неумелый, опустит слабые руки..." Тем более что никакой я не пришелец с другой планеты, и
нет в моем распоряжении ни мощи высокоразвитой цивилизации, ни волшебных заклинаний.
Я - такой же, как все. Может, чуть более рефлексирующий, чем другие. Но что толку от
размышлений, когда они обречены быть запертыми в моей черепной коробке точно так же, как
я сам обречен быть запертым в своей рабочей клетушке?!
Горе от ума, писал классик.
Вот именно, Александр Сергеич. Нельзя быть слишком умным в этом мире, никак нельзя.
Иначе то и дело возникают вопросы, которые и вызывают незаметно очередной "приступ".
Уплывают, уплывают вверх спины. Словно люди возносятся в небеса. А навстречу им, по
другому полотну, едут другие люди. А может быть, не другие, а те же самые? Что, если
каким-то непостижимым образом эскалаторные ленты, движущиеся на подъем, там, наверху,
описывают крутой разворот и возвращаются обратно все с теми же людьми? А они, бедолаги, и
не замечают этого. Или замечают, но им, похоже, все равно, куда несет их гигантская лестница
жизни. Очутившись опять внизу, они с упрямством, достойным лучшего применения,
вливаются в хвост огромной очереди, чтобы, пробившись сквозь давку, снова ступить на этот
проклятый эскалатор, ведущий наверх, слепо надеясь, что уж на этот-то раз им обязательно
повезет и они все-таки доберутся туда, куда им надо, но чуда не происходит, и лестница,
замкнутая в адскую петлю, опять опускает их вниз, и так длится уже много-много веков, и
бесполезно возмущаться и бунтовать против этого, как бессмысленно бежать по полотну в
направлении, противоположном механическому движению, потому что это будет бег на месте,
на который способна не только белка в колесе.
Круговорот. Круговерть. И имя ей - наша жизнь.
Если вдуматься, то ведь и я участвую в ней. Хотя представляю себя сторонним
наблюдателем.
С ужасающей ясностью я вдруг увидел всю свою дальнейшую жизнь.
Дни будут пролетать один за другим, будут меняться люди, проходящие мимо меня за
мутным от пыльного налета стеклом, и я сам буду меняться с каждым годом, все больше
превращаясь сначала в обрюзглого, лысоватого, с нездоровым цветом лица мужика, а потом -
в седовласого, морщинистого деда в форменной одежде. Я, конечно же, привыкну и к
просиживанию штанов по двенадцать часов за смену, и к равнодушным взглядам окружающих,
и к тесноте своей стеклянной клетки. На поверхности будут меняться времена года, будут
сноситься и строиться заново здания, но здесь, под землей, все будет таким же, как сейчас,
разве что поменяют эскалаторные машины да рекламные плакаты на стенах, но будет все тот
же мрамор и все те же деревянные панели из ценных пород дерева, и вечный прилив толпы в
часы пик, и скучное безлюдие поздним вечером, и тоскливые чаепития в обеденный перерыв в
служебной каморке в бабской компании, под разговоры о мужьях, детях и внуках. А по ночам
мне будут сниться людские вереницы, плывущие вверх и вниз, чужие лица и строки служебной
инструкции. Никуда мне отсюда уже не вырваться, потому что нет у меня ни образования, ни
каких-либо талантов, а самое главное - нет желания, чтобы попытаться изменить все это. И я
буду заперт здесь, в этом тусклом подземном царстве, до самой пенсии, а когда получу право на
"заслуженный отдых", то либо буду маяться у подъезда на лавочке в компании таких же
пенсионеров, либо хватит меня кондратий в первый же год "заслуженного отдыха", как это
было с бабой Катей, вместо которой меня приняли. Она даже не успела получить свою первую
пенсию. И не потому ли, что за сорок лет сердце ее уже привыкло к подземке, людской
сутолоке и кондиционированному воздуху, а когда баба Катя получила долгожданную свободу,
то оказалось, что она ей не нужна вовсе?..
И такая тоска подкатила мне под горло, что я понял: надо что-то сделать, иначе я загнусь
прямо тут, в этом стеклянном гробу, у всех на виду, с судорожно вытаращенными в
предсмертной агонии глазами и с раскрытым в немом вопле ртом.
И тогда я схватил микрофон, утопил тангенту и принялся вещать.
Но совсем не то, что требовалось по инструкции.
- Граждане пассажиры! - казенным голосом объявил я. - Прослушайте, пожалуйста,
новые правила пользования эскалаторами, которые начинают действовать с этого дня.
Галстук душил меня и, чтобы спастись от его безжалостной хватки, я рванул изо всех сил
тугой узел. Затрещали швы, брызнули в стороны пуговицы рубашки.
Зато стало немного легче.
- Находясь на эскалаторе, запрещается, - после этого, ставшего классическим с подачи
Чехова, надругательства казенных инструкций над русским языком, я сделал небольшую паузу,
а потом официальным тоном объявил: - Думать о смысле жизни, проезжать с пачкающими
других пассажиров предметами - например, с накрашенными губами, провозить детей и
другие взрывоопасные грузы...
Блондинка, ехавшая вниз с двумя девчушками-близняшками, испуганно уставилась на
меня.
- Также не рекомендуется, - с противной приторной вежливостью продолжал я, -
сбрасывать с эскалатора мусор, деньги, товары первой необходимости и других пассажиров.
Уважаемые граждане! Проходя по эскалатору, не мешайте другим пользователям этого вида
общественного транспорта есть, пить, спать, наслаждаться жизнью и здоровым сексом.
Помните: поднимаясь вверх, вы одновременно можете катиться вниз по наклонной...
Кто-то рядом с моей будкой громко фыркнул, кто-то, гоготнув, сказал: "Во дает!" Сухая
старушка в кроссовках и выцветшем плаще приоткрыла дверь будки и скрипучим голосом
осведомилась: "Это хто ж такие правилы выдумал, сынок? Да в наше время за такое
расстрелять было бы мало!"
Теперь вверх передо мной поднимались уже не спины, а лица: все оглядывались на меня.
Молодежь заливалась хохотом и показывала на меня пальцем. Люди постарше крутили пальцем
у виска и смотрели на меня с явным сожалением.
Но меня уже понесло.
- Уважаемые граждане! - говорил я, прижав ко рту блямбу микрофона. - Учтите:
когда вы держитесь за поручни, то часть грязи переходит на ваши руки. Чем чаще вы будете
мыть руки и снова браться за поручни, тем чище будет наш город...
Затем я принялся развивать тему прав и обязанностей "эскалаторируемых лиц", не забыв
упомянуть о том, что отныне на эскалатор допускаются граждане, чья сумма габаритных
размеров не превышает трех погонных метров; что перед пользованием эскалатором, особенно
в виду предстоящего спуска, пассажиры могут воспользоваться услугами страхования жизни,
для чего им следует обращаться к дежурному по станции; что попытка вооруженного захвата
эскалатора с целью последующего угона его за рубеж пресекается путем рассоединения
ступеней и обрушения террористов вместе с заложниками в эскалаторную шахту; что лица,
провозящие опасные колющие и режущие предметы, к коим относятся и очки, караются
принудительными работами по уборке станции и прилегающей к ней территории...
Откуда взялись во мне все эти чудовищные остроты - сам не могу понять . Тем более
что никогда не был я склонен к публичному шутовству.
В самом интересном месте, когда я излагал положение "новых правил" о том, что в
ночное время администрация метрополитена организует коммерческие рейсы эскалаторов с
шампанским, ансамблем цыганской песни и пляски и девочками из числа дежурного персонала,
а раз в год для желающих устраиваются гонки на эскалаторах, эскалаторные экскурсии по
городу и поп-шоу "Мисс Эскалатор", в стекло моей будки раздался требовательный стук.
Я оглянулся и увидел перекошенную от возмущения физиономию своей
непосредственной начальницы - то бишь дежурной по станции - Гузель Валеевны
Линючевой. Каким-то образом ей удалось пробиться сквозь плотный заслон пассажиров к моей
будке.
- Ты че, Ардалин, с ума сошел? - заорала она, рванув на себя дверь будки так, что
стоящим за ней пассажирам пришлось потесниться. - Ты че несешь-то, а? Ты че нас позоришь,
поганец? Хочешь, чтобы тебя опять премии лишили, да? А ну встань, когда с тобой женщина
разговаривает!..
Ее толстое лицо с заплывшими щелками глаз было багровым, как от ожога.
Я аккуратно вставил микрофон в держатель, развернулся всем корпусом к Линючке и
проникновенно спросил:
- Позвольте узнать, в чем суть ваших претензий, Гузель Валеевна?
- Я те дам "с-суть"! - брызнула на меня слюной Линючка. - Че, решил клоуном
заделаться? Дома будешь обезьянничать, а здесь ты должен работать! Понятно?
- Но я всего-навсего поддерживаю свой моральный дух и повышаю эмоциональный
тонус пассажиров, - развел я руками. - Разве вы не помните пункт номер три-а инструкции?
А ведь там говорится: "На дежурного по эскалатору воздействуют опасные и вредные
производственные факторы, как-то: подвижные части эскалатора, повышенное значение
напряжения в электросети, монотонность труда, эмоциональные перегрузки"...
Мысленно я добавил: "а также непосредственные начальники в вашем лице, гражданка
Линючева".
Но Линючка не слушала меня.
- А ну, вылазь отсюдова! - дернула она меня за рукав форменной тужурки своими
ярко-красными коготками. - Немедленно очисть рабочее место, щенок! Я тебя снимаю со
смены! И учти: премии в этом месяце тебе не видать, как своих пять пальцев!
- Ха, - сказал вяло я. - Испугали... Еще классики учили, что не в деньгах счастье,
многоуважаемая Гузель Валеевна.
- Ах ты, хам! - колыхнула своими мощными грудями дежурная по станции. - Ты еще
и огрызаешься?! Ну все, мое терпение лопнуло, Ардалин! Немедленно отправляйся к
Струкалову с объяснительной в отношении своего гнусного поведения!
Я прикинул ближайшую перспективу. Она была, прямо скажем, невеселой. В моем
послужном списке уже имелось три дисциплинарных взыскания (два - за опоздание на работу
и одно - за чтение художественной литературы на рабочем месте), так что разговор с
начальником станции Струкаловым, мужчиной командно-административного типа, при
появлении которого весь персонал замирал на полувздохе и вытягивался в струнку, ничего
хорошего не предвещал. Избиение младенцев это было бы, а не разговор.
К тому же, приступ у меня почему-то не только не прошел после дурацкой выходки, но,
наоборот, усилился, парализуя мой инстинкт самосохранения. Тяжкое, дурманящее разум
безразличие все больше разрасталось во мне.
И тогда я снял с себя форменную тужурку, сдернул с головы фуражку, швырнул все это
барахло прямо под ноги Линючке, развернулся и, не обращая внимания на ее визгливые вопли,
шагнул на эскалатор.
Глава 2
Вообще-то эскалаторы у нас движутся со скоростью не более одного метра в секунду. Тем
не менее, иностранцы, которых жажда туристских приключений заносит в московское метро,
утверждают, что российские эскалаторы - самые быстрые в мире. У них там люди спускаются
под землю со скоростью пожилой черепахи. И это понятно: за рубежом станции подземки
расположены не на такой глубине, как у нас, и поэтому эскалаторы не такие длинные.
Но сейчас мне казалось, что ступени, транспортирующие меня наверх, ползут с
раздражающей медлительностью. И еще меня подмывало обернуться, чтобы посмотреть: сама
Линючка будет подменять меня или вызовет кого-нибудь из состава смены.
Хотя какая мне теперь разница?
Я ехал и чувствовал, как меня до костей пробирает неизвестно откуда взявшийся сквозняк
- еще один фактор риска, который воздействует на работников подземки. Он был насыщен
ставшими мне привычными запахами: испарениями могильной сырости, окислившейся медью,
жженой смазкой в подшипниках редукторов, скрытых под декоративной облицовкой.
Не надо было снимать тужурку, вяло думал я, вцепившись в липкий резиновый поручень.
И вообще, зря я это отчебучил. И сюда я зря пришел. На кой черт меня сюда принесло, а?
Наверное, показалось, что смогу жить и работать, как все. Все-таки двадцать пять уже
стукнуло, и пора бы разобраться в том, чего я хочу. А чего я хочу? Пожалуй, ничего. С детства
меня это проклятье преследовало, а я все сучил лапами, как идиот, чтобы убежать от него...
Увлечения себе разные придумывал: шахматы, самолеты... рассказы и стихи даже писать
пробовал... Все надеялся: вот еще немного - и найду нечто такое, ради чего стоит жить и
умирать со спокойной совестью. Только потом почему-то любое хобби отходило на второй
план.
Почему-то... Но почему? Почему я не такой, как все эти люди вокруг? Почему я не могу
беззаботно ехать куда-то вместе с девчонкой в коротком топике, открывающем напоказ
загорелый живот, сосать баночное пиво и, беззаботно смеясь, болтать без умолку? Почему я не
в состоянии сосредоточенно изучать отчеты о футбольных матчах в "Спорт-экспрессе"?
Почему у меня нет никого, с кем можно было бы взахлеб трепаться по сотовому, находясь на
эскалаторе?
Почему я никак не могу найти себе применения в своей, лишенной даже пустых иллюзий
и ложных целей, жизни?
Потому что нет смысла ни в чем - вот что понятно. Жить ради себя - бессмысленно,
потому как жизнь наша, как изрек кто-то, - лишь короткое тире между датами рождения и
смерти на могильном надгробии. А жить ради других - еще более бессмысленно, потому что
каждый из них тоже смертен и, в сущности, никому не нужен по-настоящему. Жить ради
человечества? Это, конечно, высоко и благородно, господа, только ведь, если разобраться, кому
он нужен, этот гигантский псевдоразумный муравейник, а точнее - сообщество нескольких
разновеликих муравейников? Вселенной? Не смешите меня, господа. Вселенная миллиарды лет
существовала и будет существовать без нас.
Единственное, что приходит в голову, - так это Бог. Вот если бы существовал он, Творец
наш и Создатель, то только ему мы и были бы нужны. Для чего - это другое дело, для забавы и
развлечения или для экспериментов и осознания своего всемогущества, для того, чтобы мы
любили его и поклонялись ему - это уже не наша забота.
Но ведь нет его, понимаете? Нет и никогда не было, что бы там ни твердили святые отцы
и ученые теологи!
А следовательно, мы никому не нужны - ни все вместе, ни каждый из нас по
отдельности. И остается только скрипеть зубами от полной безнадежности этой аксиомы.
Ступеньки подо мной стали распрямляться, уходя под гребенку.
"Граждане пассажиры, будьте осторожнее при сходе с эскалатора..."
Вдруг мне показалось, что истинная функция эскалатора - обманывать людей. Они,
наивные, думают, что он возносит их на вершину, а он на самом деле предназначен для того,
чтобы сбрасывать их в глубокую пропасть, и стоящий передо мной мужик вот-вот рухнет вниз,
не успев даже вскрикнуть от страха, а потом наступит и моя очередь...
Я невольно попятился, но лента неумолимо несла меня вперед, и в спину мою
неделикатно толкнули и сквозь зубы буркнули: "Эй, парень, заснул, что ли?" Зажмурившись, я
шагнул вперед и, к своему искреннему удивлению, оказался на вполне устойчивой бетонной
поверхности.
В этом месте был своего рода подземный перекресток. Для перехода на сопряженную
станцию нужно было идти влево (и основные массы устремились туда, как на штурм Зимнего),
а выход в город лежал прямо.
Лишь теперь до меня дошло, что я зря сюда поднимался, потому что домой нужно ехать
по другой линии, а в городе мне вообще делать нечего.
Я замешкался, и тут над моим ухом чей-то знакомый голос осведомился:
- Спим на посту?
Это был не кто иной, как страж порядка сержант Миша, торчавший на перекрестке
подземных троп в засаде на особо опасных преступников и на лиц, чей внешний вид не внушал
ему доверия. А поскольку доверия Мише не внушали слишком многие, то работы у него
обычно хватало.
Вообще-то в обычной одежде сержант выглядел довольно субтильно. Но сейчас, будучи в
полной амуниции, он выглядел этаким героем западных боевиков: мощно выкаченная грудь (за
счет каркаса бронежилета), уверенное мужественное лицо, широко расставленные ноги.
Этакий утес-волнолом среди людского прилива.
- Солдат спит, а служба идет, - вяло откликнулся я, пожимая потную Мишину ладонь,
на запястье которой черной сосиской болталась дубинка-шокер.
- Куда это ты намылился, Алик? - поинтересовался он, не переставая шарить цепким
взглядом по толпе. - До конца смены вроде еще далеко...
Делиться с Мишей своими служебными неурядицами в мои планы не входило, и я сказал
первое, что пришло в голову:
- Понимаешь, сигареты кончились - вот я и решил сбегать...
- А ты же вроде бы не куришь? - сощурился Миша.
Вот пинкертон хренов! Неужели у ментов подозрительность в плоть и кровь въедается,
как ржавчина? Представляю, как туго приходится Мишкиной жене - особенно если она у него
достаточно смазлива, чтобы привлекать внимание чужих мужчин!
- Да нет, курю, - возразил я. - С сегодняшнего дня...
- А-а, - протянул Миша.
Потом вдруг толкнул меня в бок и, не меняя тупо-бдительного выражения своей
круглощекой физиономии, заговорщицким шепотом попросил:
- Посмотри, Алик: позади меня, у стенки, стоит тип в сером плаще? Только осторожно
гляди, чтоб он не заметил...
Действительно, прислонившись плечом к мраморной стене, в нескольких метрах от нас
стоял мужчина в незастегнутом плаще землистого оттенка. Под плащом виднелся засаленного
вида пиджак, с которым явно не гармонировала мятая фланелевая рубашка в разноцветную
крупную клетку. Он был лет на пять старше меня, но лицо у него было тоже помятым, на щеках
проступала неопрятная щетина, а волосы были жидкие и сальные (про такие говорят -
"сосульки"), и на затылке аптечная резинка стягивала их в противный хвостик. Мужчина
ничего не делал. Он просто стоял, засунув руки в карманы своей хламиды, и смотрел на
прохожих. Причем совсем не так, как смотрят, когда ждут кого-то.
Нет, тип этот разглядывал проходящих людей с таким неподдельным интересом, с каким
читают захватывающий детектив. Иногда он улыбался, и тогда складки на его сером лице
расправлялись, иногда хмурился, и тогда становился еще лет на пять старше, но пока я на него
смотрел, он ни разу не поморщился с отвращением.
- Ну, стоит, - сказал я Мише. - А что? Какой-нибудь очередной чикатило? Или
наркоторговец?
- Я его не первый раз уже здесь вижу, - все тем же полушепотом сообщил Миша. -
Почти каждый вечер здесь ошивается. И обрати внимание: ни хрена не делает, только стоит и
глазеет на толпу. Проторчит здесь до конца часа пик, а потом уходит. Хоть бы газетку для вида
держал, конспиратор хренов!..
- А что здесь такого? - удивился я. - Ну, стоит и стоит. Мешает он тебе, что ли? Вроде
бы смотреть на людей - еще не преступление.
- А че на них смотреть? - возразил сержант. - Я понимаю, если б у него работа была
такая. Как у меня, например... Или как у тебя. Хотя тебя-то никто не заставляет смотреть на эту
толпу. А тут насмотришься за день - аж тошно становится. Домой приходишь - а перед
глазами все мельтешат эти рожи. Аж во сне ночью снятся - и никуда от них не деться,
проклятых!..
В этом я с ним согласен. Другим за вредность производства молоко дают, а ведь у нас с
Мишей работа тоже по-своему вредная. Слишком много людей перед глазами мелькает. Только
не молоко нам надо бы выдавать за вредность, а очки. Черные до полной непроницаемости.
Чтобы не видеть никого.
Впрочем, спохватился я, у меня теперь об этом голова болеть не должна. Потому что
возвращаться в стеклянную будку я не намерен, даже если меня будет упрашивать сам
начальник метрополитена.
- А ты проверь документы у этого типа, - посоветовал я Мише. - И заодно
поинтересуйся, кого он тут караулит.
- Проверял уже, - отмахнулся сержант. - В порядке у него документы. А насчет
поинтересоваться - это ты глупость сморозил, Алик. Ты ж сам сказал: ничего
противозаконного в разглядывании толпы нет. Стало быть, имеет право этот тип стоять тут
хоть до опупения. Свобо-ода... - протянул Миша так, что сразу стало понятно, что у него со
свободой граждан свои счеты.
- Ну, тогда - успехов на боевом дежурстве, - хлопнул я своего собеседника по плечу и
направился к выходу в город.
Пройдя несколько метров, я оглянулся.
Чудак в плаще маячил на прежнем месте, но Мише уже было не до него. Сурово сдвинув
белесые брови, он изучал документы женщины в черном длинном платье и с лицом
национальности южного ближнего зарубежья. Женщина заискивающе смотрела на грозного
сержанта и что-то виновато тараторила. Видимо, документы у нее, в отличие от странного
любителя смотреть на толпу, были не в порядке. Или просрочены, или не зарегистрированы,
или вообще поддельные, купленные из-под полы на рынке.
Знакомая картина. Сейчас Миша скажет этой опасной преступнице, что она
задерживается до выяснения личности, и отведет ее в свою вонючую дежурку, где, кроме него,
будут еще парочка бдительных стражей порядка, и там они запугают несчастную до такой
степени, что она отдаст им всю свою наличность, вырученную за сегодня на плодоовощном
рынке, и еще будет рада, что они оказались такими понимающими людьми...
"Все мы - люди, и ничто человеческое нам не чуждо".
Вот именно. Все мы в той или иной мере - сволочи.
Хотя мне-то что до этого Миши и его напарников?
Не бог я, чтобы судить его или кого-то еще.
Пусть живут, как хотят.
Но только без меня.
Без меня?
Только не говори, что ты решил покончить с собой. Ты ж не истеричка, Алька, чтобы
лезть в петлю из-за того, что в очередной раз потерял работу. Подумаешь - горе какое!..
Сколько рабочих мест ты сменил с тех пор, как лишился звания студиозуса? Столько, что если
бы везде тебе делали записи в трудовой книжке, то она уже была бы исписана от корки до
корки...
Хотя в том, чтобы распрощаться с миром, есть определенный смысл. Давно пора уйти из
него. Раньше для этого было два пути: либо в петлю, либо в монастырь. Ну, в петлю - это не
для нас, в монастырь - тем более. Но ведь можно стать просто отшельником. Точнее -
затворником. Для этого есть все условия. Квартирка у тебя маленькая, но для одного места
хватит. Какой-никакой доход в виде процентов годовых по банковскому счету капает - значит,
голодная смерть тебе грозить не будет. Так зачем тебе нужен этот мир и эти люди?
Или ты боишься одиночества? Неужели ты еще не привык к нему? Признайся самому
себе: ты ведь только делал вид, что живешь среди людей, а на самом деле ты всегда был один и
никого не подпускал к своему "альтер эго" ближе трех шагов, как хорошо выдрессированный
сторожевой пес.
Так что одиночество - это твой праздник. Который всегда с тобой. Только идиоты
считают его мукой и наказанием. Не зря психологи утверждают, что любой человек должен
иметь возможность хоть несколько минут в день побыть наедине с самим собой. Одиночество
вполне может быть радостью для уставшей души.
И не смей задавать себе дурацкий вопрос: а зачем жить одному?
Да, в одиночестве нет особого смысла. Но и ни в чем другом смысла тоже нет.
Представь, что ты ставишь научный эксперимент, суть которого заключается в том, чтобы
выяснить, может ли человек прожить без компании других людей. Вот тебе и смысл появится...
И тогда я сразу успокоился и стал воспринимать происходящее вокруг совсем иначе.
Мне теперь все по фигу, понятно вам, люди? Потому что отныне я и вы живем в разных
мировоззренческих измерениях. И мне уже абсолютно наплевать на любые ваши радости,
печали и проблемы! В сущности, я - не более чем призрак. Виртуальная частица, которая для
вас одновременно и существует, и не существует!..
Вот сидят на парапете возле мусорного контейнера бомжи - грязные, заросшие,
вонючие, страшные нелюди. Еще вчера бы я, проходя мимо них, невольно испытал бы к ним
отвращение и отвернулся бы с презрением. А теперь они мне - по фигу.
И вот эта толстая бабенка, которая бойко торгует в подземном переходе бульварными
новостями, сенсациями о НЛО, скандалами из мира шоу-бизнеса и эротикой, ни на секунду не
переставая щелкать семечки, мне тоже - по фигу!
И вот эти разодетые донельзя смазливые девочк
...Закладка в соц.сетях
