Жанр: Научная фантастика
Профилактика
...и, вкушающие дешевое пиво из горла под
дорогие сигареты, мне - по фигу.
И старушка, просительно подставившая мне свою сухонькую ладошку с невнятным
бормотанием о помощи ради Христа, - по фигу.
И все, что я вижу и слышу, теперь не имеет для меня никакого значения, потому что я
теперь буду гордо нести звание пофигиста.
И не надо вспоминать старый анекдот на эту тему: "А что, деньги вам - тоже по фигу?"
- "Нет, деньги нам не по фигу". - "Так какие ж вы тогда пофигисты, если вам деньги - не
по фигу?" - "Да считайте нас кем хотите - нам все равно это по фигу!"
Вот именно. Все и вся!
Я внушал себе это всю дорогу, пока добирался автобусом домой. И в конечном итоге, как
ни странно, у меня стало кое-что получаться.
Я демонстративно не отреагировал на просьбу своей соседки прокомпостировать талон. Я
нахально не уступал место старушкам, которые в этот поздний вечерний час вдруг полезли в
автобус целыми пачками на каждой остановке. Я и ухом не повел, когда надо мной навис
огромный живот особи, которой совсем скоро предстояло стать мамашей. А когда из-за моего
пофигизма в автобусе разгорелась жаркая перепалка на вечную тему "Нравственный облик
современной молодежи", я отрешенно созерцал сквозь забрызганное еще с весны грязью
стекло, как на город постепенно спускаются сумерки и один за другим загораются уличные
фонари.
Однако мир, похоже, не хотел меня отпускать и цеплялся за меня с упорством жены, от
которой после двадцатилетнего совместного проживания муж собрался уходить к другой. То и
дело он подсовывал очередные испытания моего нового "модуса вивенди". Но мне и это было
по фигу.
Но когда я сошел с автобуса на своей остановке и спустился в подземный переход, мир
решил пойти в этой незримой игре ва-банк.
В скудно освещенном переходе никого не было, кроме меня и...
Я сделал машинально несколько шагов, приближаясь к группе людей у стены и вначале не
поняв, что там происходит.
А потом невольный мороз пробежал по моей коже.
В окружении троих парней хулиганистого вида стоял старик-музыкант. Я и раньше его не
раз встречал в этом месте. Был он щупл и сед, но голос у него был удивительно звучен и
приятен. Он был слепым, и музыкальный инструмент его был не чем иным, как стареньким
кассетным магнитофоном. Обычно он специализировался на исполнении старых песен - песен
времен молодости моих родителей, которые с детства врезались в мою память, и поэтому
всегда, когда я слышал, как слепой поет "Белые розы" или "Фантазер", мурашки бежали по
моей коже, и сладкая боль воспоминаний наполняла мою душу.
Сейчас старик под некачественный, приглушенный аккомпанемент кассетника, откинув
назад лицо, перечеркнутое черными очками, самозабвенно исполнял еще один хит, который так
любила моя мама - "Горная лаванда". Перед ним на бетонном полу стояла картонная коробка,
в которой среди россыпи мелочи торчали несколько сторублевых бумажек - видимо, сегодня
для слепого выдался относительно удачный день.
Я появился в переходе как раз в тот момент, когда отморозки, торчавшие рядом с дедом,
решили воспользоваться его выручкой. Один из них быстро присел и вытащил из коробки
несколько купюр. Другой зачерпнул полную пригоршню мелочи. Увидев меня, третий, который
воровато вертел головой по сторонам, что-то сказал своим дружкам, и троица устремилась к
выходу.
Неожиданно щелкнула клавиша отключаемого магнитофона, и в наступившей тишине
раздался спокойный голос старика.
- Положи обратно, - сказал он в спину парням. - Быстро!
- Чего-о? - протянул один из грабителей. - Так, значит, ты, падаль, только
прикидываешься слепым?
- Верни деньги, негодяй, - приказал старик.
Уже не обращая на меня внимания, вся ватага вновь очутилась рядом с музыкантом,
послышался какой-то хлюпающий звук, а потом парни вновь бросились к ступеням, ведущим
наверх. Колени у старика подкосились, и он, шурша спиной по бетонной стене, на которой
было криво выведено нецензурное слово, стал сползать вниз. Руками он зажимал живот, а
между пальцев его торчала рукоятка ножа, и из-под нее на грязный пол устремилась струйка
крови.
Дыхание у меня перехватило, а ноги мгновенно сделались тяжелыми. Подонки, они
зарезали его! У меня на глазах! Из-за какой-то вшивой мелочи!
Вот сейчас я догоню этих гадов и буду поочередно отрицать им головы! Голыми руками!
Потому что они - не люди, а двуногие мрази, которые не имеют права ходить по этой земле
вместе с остальными людьми!..
Но в тот же момент я вспомнил о том, что меня это уже не должно касаться, что я уже -
другой и что настоящие пофигисты никуда и ни за кем не бегают.
Я даже не стал проверять, жив ли еще слепой (он лежал неподвижно и неестественно
скорчившись, и из-под него стремительно растекалось темное пятно).
Я двинулся своей дорогой и благополучно добрался до дома.
И все-таки не так-то легко переродиться в одночасье: чувствовал я себя так гадко, будто
сам стал убийцей.
Все правильно.
Я ведь действительно в тот момент убил человека.
Себя прежнего.
Глава 3
Телефон заверещал, когда я варил спагетти. То есть в самое неподходящее время. Как
известно, варка этого гельминтологического блюда требует постоянной бдительности: не
уследишь - и оттирай потом, чертыхаясь, залитую пеной плиту. И вообще, в моем понимании
телефонные звонки и процесс приготовления пиши несовместимы.
Поэтому я и не подумал реагировать на звонок. Тем более что телефон мой ожил впервые
за последние три недели, если не считать самых первых дней после бегства с рабочего места,
когда меня активно разыскивал отдел кадров метрополитена.
Я открыл крышку кастрюли, чтобы удостовериться, что до критического момента еще
далеко.
А телефон все не унимался.
Интересно, кто бы это мог вспомнить про добровольного затворника? Милиция? РЭУ?
Паспортный стол? Или кому-нибудь из бывших одноклассников на очередном сборище в
пивной пришло в голову, что учился с ними тип по имени Алик Ардалин, а куда он теперь
делся?
В любом случае, пошли все на фиг. Никто мне не нужен, а уж тем более - бывшие
соученики!
Вдруг сердце мое екнуло: а может быть, это звонит Любляна?
Она была единственной в классе, кто не считал меня "не от мира сего". Сейчас уже можно
признаться себе в том, что я был по-настоящему влюблен в нее. С ней можно было говорить о
чем угодно, не боясь встретить непонимание или насмешку. И еще она отличалась той тихой,
неброской красотой, которая не унижает других. Ее родители приехали в нашу страну, когда в
бывшей Югославии начались межэтнические разборки и натовские бомбардировки под видом
миротворческой миссии. Люба (так Любляну называли на русский манер) училась в нашей
школе с первого класса, и никому не пришло бы в голову считать ее иностранкой, хотя
временами в ее речи проскальзывал легкий акцент. У нее были черные волосы с вороненым
отливом и смуглая кожа. В десятом классе я с Любой подружился - по-настоящему, а не в том
смысле, какой вкладывают в это слово пошляки-самоучки. Постепенно стало как бы само собой
разумеющимся, что наша дружба будет длиться и после окончания школы. Вслух никто из нас,
конечно, не осмеливался расценивать этот негласный уговор как помолвку, но лично я в душе
мечтал об этом, хотя мы с Любляной ни разу не поцеловались.
Мы ходили вместе в театры, в кино, просто блуждали без определенной цели по городу.
Куда и зачем идти - было для нас, в общем-то, абсолютно неважно. Главное - что вместе.
Рядом с такой девчонкой, как Любляна, невольно становишься лучше, чем ты есть на самом
деле, и у ценя никогда и мысли не возникало о том, чтобы пригласить ее к себе домой с
двусмысленными намерениями. Тем более что сестра моя почему-то питала к Любе заочную
неприязнь ("Цыганок нам еще только не хватало, - с презрением цедила сквозь зубы она, а в
ответ на мои возражения, что Люба родом из Югославии, безапелляционно отрубала: - Да все
они там - цыгане"). Зато сам я не раз бывал у Любы в гостях - и явно понравился ее
родителям.
Все у нас шло как нельзя складно, пока у моей Алки не возникла идея обустроить мое
будущее путем поступления в теологический. Мы немедленно обсудили этот вариант с
Любляной. Опустив глаза, она сообщила мне, что лично она хотела бы поступать на истфак.
Собственно, сам я никогда не мечтал стать теологом. Я даже не подозревал, что это за
профессия и для чего она нужна. И мне было все равно, в какую сторону двинуться по жизни,
потому что меня с детства интересовало слишком многое - типичный для подростков разброс
интересов, который мешает довести до конца хотя бы одно из начатых дел.
Но сестра соблазнила меня, стерва! Она коварно подсовывала мне рекламные проспекты и
учебные планы теологического. Она расписывала с упоением, какой это престижный вуз, какое
добротное образование он дает и как прекрасно можно будет устроиться после его окончания.
И я клюнул на эту удочку. Сыграла свою роль и коварная мыслишка, которая свидетельствует,
что зачатки пофигизма жили во мне давно: "Какая разница? Пусть мы будем учиться с Любой в
разных вузах, но это же не помешает нам видеться после занятий".
Ах, какими наивными и глупыми мы бываем в юности! Как успешно мы перечеркиваем
для себя благополучные перспективы!..
Некоторое время мы действительно виделись с Любой довольно часто. Потом учеба
навалилась плотным комом, пошли всякие семинары, экзамены, и как-то само собой
получилось, что общение с Любляной стало исключительно телефонным - а разве можно
говорить по телефону с той предельной откровенностью и искренностью, которая может иметь
место, только когда ты идешь рядом и чувствуешь боком ее теплый локоток, и обдает тебя
жаром взгляд милых глаз, и ты ощущаешь слабый запах каких-то неведомых парфюмов и
благоухание ее роскошных волос?
Потом и этот ручеек телефонных переговоров стремительно обмелел и высох.
А потом меня выперли из колледжа, и возник вопрос элементарного выживания, и я
кинулся искать работу, а тут еще решалась наша с сестрой жилищная проблема путем сложного
размена трехкомнатной квартиры с массой промежуточных вариантов, в том числе и
иногородних, и постоянно нужно было бегать по казенным учреждениям в погоне за
бесчисленными справками и бумажками, так что время летело быстрее скорости света, и когда
я очнулся от бытовых передряг, то спохватился, что Люба моя пропала куда-то из поля зрения,
и я кинулся восстанавливать рухнувшие мосты между ней и мной, но оказалось, что ее
родители почему-то именно сейчас решили вернуться на родину, а она не захотела оставаться в
России одна (уже потом я догадался, что она поступила так ради своей матери, которая
страдала врожденным пороком сердца и в сорок лет имела инвалидность второй группы)...
Одним словом, мы с Любляной потеряли друг друга, и еще долго я мучился одним и тем
же вопросом: "Почему? Почему она мне не позвонила перед отъездом?", хотя все тот же
гнусный голосок внутри меня вкрадчиво осведомлялся: а какая разница? Ну позвонила бы она
- и что? Ты что - мазохист, что ли? Любишь, когда тебя режут без наркоза? А теперь ты
просто поставлен перед фактом - вот и пережуй его и живи дальше!..
И все-таки сейчас вряд ли могла звонить мне она, после стольких лет разлуки. Да и звонок
был не международным и даже не междугородным. Даже если Люба каким-то образом
оказалась в России, она не могла позвонить мне, потому что не знала ни моего нового телефона,
ни телефона моей дражайшей сестрицы.
Однако телефон все трезвонил, внушая мне слабую надежду на чудо.
А что, если все-таки это она? Прилетела, разыскала, позвонила... В конце концов, не в
прошлом же веке мы живём, когда единственным источником информации были справочные
бюро с непременными старушками, вяжущими за стеклянным окошком и на все запросы
отвечавшими сухо: "Сведений о таком гражданине не имеется"!
Разварившиеся макароны стали разбухать и опасно нависать над краем кастрюли, а
телефон все надрывался. И не деться от него никуда, потому как расположен аппарат у меня на
кухне.
С досадой чертыхнувшись, я выключил плиту, отставил предусмотрительно кастрюлю с
раскаленной конфорки и снял трубку.
И тут же раскаялся в этом.
Потому что на другом конце провода оказалась сестра Алла.
- Привет, - сердито сказала она. - Ты почему трубку не берешь?
- В туалете был, - с тихим злорадством соврал я. - Ты меня, можно сказать, от
великого дела отвлекла...
- Что - не золотуха, так понос? - ехидно поинтересовалась она. - Опять, наверное,
какой-нибудь протухшей дряни нажрался?
Сколько я себя помню, это был ее обычный стиль общения со мной. Нечто вроде
обращения мачехи с непутевым, а потому и нелюбимым пасынком.
- Ну что ты! - заверил ее я. - Я теперь питаюсь исключительно свежеприготовленной
пищей.
- Небось какую-нибудь девку привел к себе сожительствовать?
- Но-но! - еще шутливо, но уже начиная раздражаться, вопреки своему новому статусу,
предостерег я сестра. - Руки прочь от чужой интимной жизни!.. Лучше говори, чего хотела.
С такими бесцеремонными особами, как моя сестричка, надо вести себя адекватно. Иначе
не успеешь оглянуться - сядут на шею и будут погонять тобой, как им вздумается. И так она
мне многое в жизни подпортила, стерва, поэтому не будем вновь наступать на одни и те же
грабли.
- Короче, так, Алька, - несколько убавив тон, сказала мне в ухо трубка. - Тебе сегодня
на работу?
Я помедлил. Говорить или не говорить?.. С одной стороны, рано или поздно мое
дезертирство из метрополитена станет Алке известно, но с другой стороны, мое признание
вызовет сейчас вой и причитания, а спагетти-то, между прочим, все больше разбухают в
горячей воде и скоро станут совсем неупотребимыми...
- Нет, - наконец решил ограничиться я минимумом информации. - А что?
- Тогда быстренько собирайся, и через час встречаемся у последнего вагона на конечной
станции. То есть - как обычно...
- Что - как обычно? Какой станции? - не понял я.
- Дурень, ты что - забыл? Какое сегодня число, помнишь?
- Какое? - тупо переспросил я.
Когда много времени проводишь в четырех стенах, то постепенно теряешь всякое
представление о календарных и временных ориентирах. Сутки делятся только на день и ночь. А
все остальное - дни недели, числа, месяцы - не имеет никакого значения.
- Двадцать пятое июня!!! - взвизгнули в трубке. - Если, конечно, тебе эта дата о
чем-то говорит, дорогой братец!
Я стиснул зубы и прикрыл глаза.
Действительно, двадцать пятое, потому что вчера в уголке экрана моего компа маячило
24. 06 - а сегодня я комп еще не включал, поэтому и забыл...
Сестра зря издевалась - я прекрасно помнил, что означает сегодняшняя дата. И всегда
буду помнить. Вот только, честно говоря, не хотелось мне переться на кладбище вместе с ней.
И вообще - пофигист я или нет?!
- Давай-давай, одевайся, - тем временем бурчала трубка. - И по дороге цветы купи, да
не какие-нибудь жалкие гвоздики, как в прошлый раз, а что-нибудь поприличнее... Если тебе
денег жалко, то не бойся - я тебе отдам при встрече!.. И захвати какие-нибудь инструменты -
оградку надо подправить, а то скоро сочтут нашу могилку заброшенной и перепашут
бульдозером!.. Ну что ты замолк, Алька?
- Я сегодня никак не могу, - наконец выдавил я. - Ты, Ал, это... съезди одна сегодня,
ладно? А я как-нибудь на днях наведаюсь. И тогда все, что надо, сделаю. Обещаю!
Секунду в трубке царило ошарашенное молчание.
Потом сестра спросила:
- Ты с ума сошел? Как это - ты не можешь? Родных отца с матерью навестить не
можешь? Ты что несешь-то, урод?
- Не могу, - упрямо сказал я. - Не беспокойся, я их и дома помяну...
После этого на другом конце провода разразилась буря. Типично женская истерика. С
воплями, какой я бессовестный и испорченный тип. С оскорбительными намеками
относительно моего нравственного разложения и деградировавшего до полной бесчеловечности
морального облика. С угрозами приехать и разобраться со мной по праву старшей сестры,
которая вырастила меня, подлеца, выкормила и поставила на ноги. И так далее...
В результате я тоже слегка остервенел и был вынужден выложить своей критикерше всю
правду-матку о своем решении порвать с миром всякие отношения. А заодно и предупредить
ее, чтобы не пыталась обращаться в милицию, скорую психиатрическую помощь и чтобы, тем
более, не вздумала заявиться ко мне собственной персоной. Все равно я никому не открою
дверь, а дверь у меня - стальная, крепкая, пулями и осколками не пробиваемая, с десятилетней
гарантией фирмы-изготовителя...
Сестра неожиданно смолкла.
- Алька, негодяй ты этакий! - сказала она плачущим голосом. - Ну почему ты никак
не хочешь стать нормальным человеком, а? Почему в твоей башке вечно возникают какие-то
заскоки? Скажи: чего тебе в жизни не хватает, чего? Да, когда мамы с папой не стало, тебе
пришлось труднее, чем мне, потому что я была уже почти взрослой, а ты еще - совсем
маленьким. Но ведь ты ж не круглым сиротой рос - с тобой была я! Да если бы даже и
сиротой! Разве мало в мире бывает детей, которые вообще не имеют родственников и растут в
детдоме? Но они же как-то справляются и живут!.. А у тебя есть и деньги, и отдельная
квартира. Учиться ты не захотел в колледже - ну, ладно, бог с ним. Но почему ты не можешь
по-человечески жить и работать? Тебе же о семье пора задуматься, а ты все мечешься, никак
успокоиться не можешь, чего-то ищешь... Чего ты ищешь, Алька?
Зря она упомянула про семью. Потому что перед внутренним взором моим тут же
возникла Люба. И уж кому-кому, а не сестре было упрекать меня в том, что я остался один в
этой проклятой жизни!..
- Да пошла ты со своими нравоучениями, дура! - в сердцах бросил я и, не слушая
больше крики, которые возобновились с прежней силой, швырнул трубку на аппарат.
Потом выдернул телефонный шнур из розетки.
Ничего, перебьюсь и без телефона.
В принципе, он мне нужен с одной-единственной целью - чтобы подключаться к Сети.
Когда это потребуется, тогда и буду включать телефон.
А пока - гуд бай, этот гнусный мир. Только что я своими руками порвал единственную
нить, которая меня еще связывала с тобой.
Кому-то может показаться абсолютно неестественным то положение, в которое я сам себя
загнал. Действительно, большинство людей не понимает, как можно жить вот так, в одиночку,
заперев себя в стандартной однокомнатной клетке, и никуда не ходить, не ездить, не общаться с
людьми.
А ведь это вполне осуществимо и очень просто.
Достаточно иметь несколько кубических метров отдельного жилья (желательно -
приватизированного, чтобы никакому чиновнику не пришло в голову покуситься на твою
жилплощадь); минимальный денежный резерв; компьютер, подключенный к Интернету (на
худой конец, сойдет и телефон); а самое главное - здравый смысл, с точки зрения которого
ничто в мире, включая и твою собственную жизнь, не имеет смысла.
А еще надо настроить себя на осознание того, что нет в мире ни радости, ни горя, ни
добра, ни зла, ни высших ценностей, ни трагедий, ни хорошего, ни плохого, ни красоты, ни
ужасов... Что все это и плюс много чего еще - не более чем предрассудки, обусловленные
общественным бытием человека, и стоит выйти из рамок этого бытия - как они окажутся всего
лишь иллюзиями, дурманом, наивными попытками управления тем, чем человек управлять не в
силах, да и скорее всего не вправе...
И тогда можно будет сделать однозначный вывод о том, что человеку, в сущности, ничего
не нужно.
Нет-нет, я далек от того, чтобы призывать братьев по разуму отчаяться и покончить с
собой. Только неврастеники и истеричные натуры, впавшие в депрессию, решают, что если их
существование никому не нужно, то и нечего тянуть резину до глубокой старости, а надо прямо
сейчас наглотаться яда или прыгнуть с крыши на асфальт.
Отчаяние ведь тоже не имеет смысла.
Если бы я был верующим, то ссылался бы на то, что мы для чего-то нужны Господу. Но и
этой спасительной соломинки я не могу бросить утопающим, потому как не верю и не верую.
Несмотря на то что именно религия должна была стать моей специальностью в случае
успешною окончания Теологического колледжа. В принципе, для этого не требовалось верить в
бога. Как специалист в сфере научно-исследовательской, учебно-воспитательной и
экспертно-консультативной деятельности, теолог призван разбираться в тонкостях
многочисленных религий, досконально знать Библию, быть докой в философии, психологии и
прочих гуманитарных науках. Но он - отнюдь не священник, хотя лично я не верю в то, что
такие образованные и умные люди, какими, в большинстве своем являются современные
святые отцы, сами веруют во Всевышнего. Скорее они отдают неизбежную дань традициям и
считают веру своеобразной издержкой своей профессии. Ведь конфессия - это прежде всего
профессия, такой вот каламбур получается.
Собственно, выгнали меня из колледжа вовсе не за то, что я сомневался в существовании
бога. Элементарное разгильдяйство в виде двух заваленных зачетов по основным предметам
(конфессиональное вероучение и сакральные тексты) на первом же курсе, плюс
многочисленные пропуски занятий, нарушения дисциплины, опоздания, препирательство с
уважаемым профессорско-преподавательским составом ("Профессор, за что вы мне ставите два
балла?" - "Ну, один балл - за то, что вы пришли, а еще один - за то, что попытались
ответить". - "Профессор, а за то, что я уйду и сэкономлю вам время и нервы, вы мне не могли
бы добавить третий балл?") и еще куча мелких и не совсем мелких прегрешений создали мне
имидж разболтанного типа, которого ни в коем случае нельзя допускать ни в храмы, ни к
Господу, ни к верующим...
Поэтому вот вам еще один постулат: нет ни бога, ни дьявола, ни грехов, ни жизни после
смерти, ни чудес.
И все-таки обождите вешаться и травиться, господа мудрейшие.
Уясните одну простую мысль - добиваться собственной смерти тоже бессмысленно и
глупо. Гораздо логичнее и умнее пустить это дело на самотек, предоставить мирозданию
возможность уничтожить тебя тогда, когда оно посчитает это нужным.
И вообще, следует уподобиться Богу - вернее, нашему представлению о том, каким он
должен быть. А на основании традиционных представлений человечества о Всевышнем он
должен быть наблюдателем чистой пробы. Абсолютным наблюдателем. Потому что смешно
предполагать, что при его-то суперкачествах ему была бы присуща какая-то воля и какие-то
интересы. В сущности, что такое интересы и воля? Это стремление объекта изменить
окружающий мир. А теперь скажите мне, на кой ляд Господу менять мир, если он, Господь, от
него не зависит?
Вот и остается ему, этому виртуальному существу, лишь пассивно наблюдать за тем, что
творится вокруг. Тем более что наблюдать гораздо интереснее, чем вмешиваться. Да согласятся
со мной миллионы футбольных болельщиков - истинных любителей этой зрелищной игры, а
не оголтелых фанатов, - что наибольшее удовлетворение приносит созерцание того, на что ты
не можешь непосредственно повлиять. И бесконечно правы были те древние римляне, которые
требовали от своих правителей две вещи, которые нужны любому человеку: хлеба и зрелищ.
Так что все, что мы можем себе позволить и что может обосновать наше
существование, - это наблюдение.
И если бы я все-таки допускал возможность существования Бога, то представлял бы себе
его Наблюдателем, бесстрастно созерцающим весь людской муравейник сразу и каждого
муравья с его беготней, суетой и переживаниями в отдельности. Гротескно это можно было бы
изобразить как огромное немигающее око, следящее одновременно за миллиардами экранов, на
каждом из которых протекает чья-то жизнь. Неутомимый телеман, возлежащий на диване перед
гигантским телевизором, который транслирует бесконечное множество каналов.
И если поступить так же (что я и делаю каждый день, только вот каналы приходится
переключать вручную, и количество их ограничено), то этим можно заполнить пустоту,
зияющую в нашей жизни.
Весь фокус в том, чтобы научиться не сопереживать увиденному на голубом экране. А
люди часто допускают эту ошибку.
Помнится, когда я работал в одной конторе, со мной в одном кабинете сидела женщина,
по возрасту годящаяся мне в матери. Первая половина дня у нее проходила в обсуждении с
коллегами (кроме меня, потому что я всем своим видом показывал, что не разделяю ее мнения)
разных телепередач, фильмов, концертов и ток-шоу. Разумеется, среди сотрудников
обязательно находился оппонент, который вступал в спор с моей соседкой относительно
художественных ценностей или морально-нравственных проблем, и спор этот, разгораясь,
непременно переходил на личностные качества спорящих, а в итоге кончался выкриками: "Вот
из-за таких, как вы, у нас в стране и нет порядка!", "Да вы сами-то на себя поглядите, чучело!",
хлопанием дверьми, принятием успокоительного или сердечных капель и гадким осадком на
душе у всех присутствовавших...
А ведь требуется-то от нас только одно: смотреть - и все! Не осуждать, не завидовать, не
клеймить позором, но и не восхвалять, не защищать, не оправдывать...
Принимать персонажей зрелища надо такими, какие они есть. Без ярлыков и самодельных
бейджей типа "этот - подлец", "а этот - дурак", "а вот эта особа - невесть что возомнившая
о себе уродина".
Терпеть не могу оценок по образцу "нравится - не нравится": "Тебе понравилась эта
книга?" - "Безумно!" - "А как тебе такой-то фильм?" - "Неужели такое дерьмо может
понравиться?!".
Если уж на то пошло, весь окружающий мир можно сделать предметом нашей оценки.
Только от того, нравится он нам или нет, в нем ничего не изменится.
Почему-то в служебных характеристиках отсутствие у человека эмоционального
отношения к тем или иным явлениям окружающей действительности полагается страшным
пороком в виде "отсутствия собственного мнения". А что плохого в том, что индивид не
воспринимает мир через шоры двухполюсной оценки "плохо - хорошо", "добро - зло",
"нравится - не нравится"? Да его, наоборот, надо хвалить за мудрость!..
Итак, время летело незаметно, и не успел я оглянуться, как на дворе уже стояла ранняя
осень.
В тот день с утра я сидел, как обычно, за компьютером, составляя оч
...Закладка в соц.сетях
