Жанр: Наука
Футурошок
...овавшиеся успехом
133
в США в 50-х и 60-х годах. Подобным образом, поднятие
пальца - этот "up yours" жест - показывался, чтобы добиться
большей респектабельности и получить большую известность,
чем было до этого. Однако другие жесты фактически
исчезли или были наделены совершенно новым смыслом.
Круг, описываемый большим и указательным пальцами,
который дает понять, что все идет хорошо, постепенно исчезает;
"V" "победы" сейчас используется протестующими
для обозначения чего-то совершенно отличного: "мир", а
не "победа".
Было время, когда человек учил язык своего общества и
использовал его, с небольшими изменениями, на протяжении
всей своей жизни. Его "связь" с каждым изученным словом
или жестом была прочной. Сегодня уже нет этого удивительного
качества.
ИСКУССТВО:
КУБИСТЫ И КИНЕТИКИСТЫ
Искусство, как и жесты - это невербальная форма выражения
и важнейший канал передачи образов. Признаки
эфемеризма здесь, пожалуй, даже более резко выражены.
Если мы рассмотрим каждую школу искусства, как вербальный
язык, то мы также увидим последовательные изменения,
но не отдельных слов, а всего языка сразу. В прошлом
мы видим фундаментальные изменения в стиле
искусства исключительно в пределах человеческой жизни.
Стиль школы держался, как правило, на протяжении целого
поколения. Сегодня быстрота изменений в искусстве мешает
видению - зритель едва ли успевает "увидеть" развитие
какой-либо школы, изучить ее язык, так сказать - как
она исчезает.
Взрыв импрессионизма в последней четверти девятнадцатого
века был только первым в ряду последующих изменений.
Он появился в тот период, когда индустриализм ринулся
вперед, принеся подъем темпа повседневной жизни.
"Эта неистовая скорость технического развития набирала
обороты, что кажется ненормальным, особенно когда сравниваешь
со скоростью прогресса в ранние периоды истории
искусства и культуры, - пишет историк искусства Арнольд
Хаузер в исследовании изменений стилей искусства. - Быстрое
развитие техники не только ускоряет изменение формы,
но также смещает акценты в критериях эстетического
вкуса... Непрерывное и все более быстрое замещение старых,
ежедневно используемых вещей новыми... корректирует
скорость, с которой происходят философские и художественные
революции..." [13].
Если мы приблизительно датируем импрессионизм 18751910
гг., мы увидим, что период его господства продолжался
почти 35 лет. С того времени ни одна школа или стиль, от
футуризма до фовизма, от кубизма до сюрреализма, не доминировали
так долго. Один за другим стили вытесняли друг
друга. Наиболее постоянная школа XX века - абстрактный
импрессионизм - сохраняла свое влияние более двадцати
лет, с 1940 по 1960 гг., а затем ее сменил бурный "поп", продержавшийся,
быть может, лет пять; "оп-арт" сумел завладеть
вниманием публики на 2 или 3 года, затем неожиданно
возник, соответствующий ему "кинетик-арт", чей raison
d'etre есть быстротечность [14].
Это фантасмагорическое превращение стало очевидным
не только в Нью-Йорке или Сан-Франциско, но и в Париже,
в Риме, в Стокгольме и Лондоне - везде, где находились художники.
Так Роберт Хэджэс писал в "Новом обществе":
"Приветствие новых художников является теперь ежегодным
приветствием спортсменов в Англии... Энтузиазм открытия
нового направления в английском искусстве раз в
год становится манией - эйфорической, едва ли не истеричной
верой в обновление". Несомненно, говорит он, ожидание,
что каждый следующий год принесет новый метод и новое
обилие художников, - это "ситуация, многозначительная
пародия на которую содержится в ней самой, и причина ее -
ускоренное изменение в современном авангарде".
Если бы школы искусства можно было бы сравнить с языками,
то отдельные произведения можно было бы уподобить
словам. Сделав такого рода перенос, мы обнаружим
в искусстве процесс совершенно аналогичный тому, который
происходит в вербальном языке. Здесь также "слова",
т. е. отдельные произведения искусства, появляются и выходят
из употребления с повышенной скоростью. Отдельные
произведения, сверкнув в нашем сознании на выставках
или со страниц массовых журналов, в следующее
мгновение уже исчезают. Иногда само произведение буквально
полностью пропадает - многие коллажи или конструкции
делают из хрупких материалов, которые слишком
быстро разрушаются.
Множество неразберихи в мире искусства возникает сегодня
от неспособности культурного ведомства навсегда
признать, что элитарность и неизменность ушли в прошлое -
так, по крайней мере, утверждает Джон МакХейл, одаренный
богатым воображением шотландец, художник и социолог,
который возглавляет Центр Совместных Исследований
в Государственном Нью-Йоркском Университете в Вашингтоне.
В проницательном очерке, озаглавленном "Пластиковый
Парфенон", МакХейл отмечает, что "традиционные литературные
и художественные каноны высоко оценивают
постоянство, уникальность и неизменную универсальность
избранного артефакта". Такие эстетические нормы, доказывает
он, были достаточно подходящими для мира ручных
изделий и сравнительно небольших, обладавших совершенным
вкусом элит. Эти некоторые нормы, однако, "в некотором
отношении не приспособлены, чтобы адекватно соотноситься
с нашей современной ситуацией, когда массово
производятся, распространяются и потребляются астрономические
количества артефактов. Они могут быть идентичными
или только немного различаться. На разных уровнях,
они потребляемы, заменимы и не имеют никакой уникальной
"ценности" или внутреннего "соответствия".
"Современные художники, - говорит МакХейл, - не
творят для избранного круга и не воспринимают всерьез
убеждение, что постоянство является добродетелью. Будущее
искусства, - утверждает он, - представляется уже недалеким
созданием терпеливых творцов". Вернее, художники
творят не на века. МакХейл заключает: "Быстрые
изменения положения человека требуют множества символических
образов оного, отвечающих требованиям постоянных
изменений, мимолетных впечатлений и быстрого устаревания".
"Мы нуждаемся, - говорит он, - в серии
заменимых, расходуемых икон" [15].
В одном только можно поспорить с утверждением МакХейла
- что быстротечность искусства это хорошо. Возможно,
уход от постоянства является тактической ошибкой.
Это может быть как раз аргументировано тем, что
наши художники используют гомеопатическую магию, поступая
подобно первобытному человеку, который силой
внушал страх; они не предпринимают попытки управлять
этим явлением, бесхитростно подражая ёЛлу. Но каким бы
ни было отношение к современному искусству, недолговечность
оставленных им произведений остается неумолимым
фактом, социальной и исторической тенденцией, настолько
значительной, что ее невозможно игнорировать. И понятно,
что художники противодействуют этому. Толчок к быстротечности
в искусстве объясняет увеличение числа более
преходящих произведений искусства "случаем". Аллан
Капров, который часто приписывал происходящее случаю,
говорил о его родстве с временной культурой, в которой мы
живем. Но идеальный случай предоставляется только однажды.
Случай - тонкая "оберточная бумага" искусства.
Таким образом, кинетик-арт можно считать воплощением
модуляризма. Сами кинетические скульптуры или конструкции
медленно движутся, свистят, жалобно воют, колеблются,
дергаются, раскачиваются, пульсируют; их
мерцающие огни, их закручивающиеся магнитные ленты,
их пластмассовые, стальные, стеклянные и медные детали
упорядочены или приведены в беспорядок в быстро исчезающей
модели внутри данного, хотя иногда и замаскированного,
обрамления. Здесь проволочные скрепления и соединения
склонны стать временной частью 'структуры, в то
время как порталы подъемных кранов и служебных башен
во "Дворце Развлечений" Джоан Литтлвуд созданы, чтобы
пережить любое детальное расположение модульных компонентов.
Целью кинетического произведения, тем не менее,
является стремление вызвать чувство максимального
непостоянства и максимальной мимолетности. Жан Глей
отмечал, что в традиционных произведениях искусства
"связь частей в целое определяется навечно". "В кинетическом
искусстве, - говорит он, - равновесие форм достигается
в постоянном движении".
Сегодня многие художники работают с инженерами и
учеными в надежде использовать новейшие технические
возможности и сюжеты для своих собственных нужд - символизируя
этим ускоряющий толчок в обществе. "Скорость,
- пишет Франкастел, французский критик искусства,
- становится чем-то невообразимым, и постоянно меняет
личный опыт каждого человека". Искусство отображает
эту новую реальность.
Так, художники из Франции, Англии, Соединенных
Штатов, Шотландии, Швеции, Израиля и других стран создают
кинетические образы. Их кредо, возможно, лучше
всего было выражено Иаковом Агамом, израильским кинетистом,
который сказал: "Мы не те же самые, что были три
минуты назад, и еще через три минуты мы снова станем другими...
Я пытаюсь показать это пластической выразительностью
создаваемой визуальной формы, которая раньше не
существовала. Образ появляется и исчезает, но ничего не
сохраняется".
Окончательным результатом таких попыток, конечно,
является создание тех новых и действительно реальных
"дворцов развлечений" - называемых так всей средой ночных
клубов, где искатели забав погружаются в атмосферу,
где свет, цвета и звуки постоянно меняют их мировосприцтие.
В сущности, завсегдатай оказывается на стороне кинетического
искусства. Здесь опять обрамление, только образовавшееся
само по себе, является дольше сохраняющейся
частью целого, в то время как его содержимое создает продукт
временных комбинаций чувственного восприятия.
Рассматривать это как забаву или нет, зависит, возможно,
от индивидуального восприятия; но общее направление таких
изменений представляется очевидным. В искусстве, как
и в языке, мы стремимся к непродолжительности. Связь человека
с символической образностью становится все более
и более временной.
НЕРВНАЯ ИНВЕСТИЦИЯ
События проносятся мимо нас, заставляя нас переоценивать
наши исходные положения - наши прежде сформированные
образы реальности. Научное исследование опрокидывает
устаревшие концепции человека и природы. Идеи
приходят и уходят с безумной скоростью. (Скорость, по приблизительным
научным подсчетам, увеличилась в 20-100 раз
по сравнению с прошлым столетием.) Сообщения, наполненные
образами, стучатся в наше сознание. Между тем,
язык и искусство, эти коды, через которые мы передаем образонесущие
сообщения другим людям, сами меняются значительно
быстрее.
Все это не может оставить нас - и не оставляет - неизменными.
Это увеличение скорости, с которой индивидуум должен
пересматривать свои образы, если он успешно приспосабливается
к окружающей среде. Никто на самом деле не
имеет достоверного представления о том, как мы переделываем
образы из внешних во внутренние. Все же психология
вместе с информационными науками внесла некоторую ясность
в то, что происходит с однажды рожденным образом.
Они предполагают, что ментальная модель состоит из
множества очень сложных образоструктур, и что новые образы
поступают в архив этих структур в соответствии с особыми
классификационными принципами. Вновь образованный
образ присоединяется к другим образам, имеющим
отношение к той же теме. Менее значительные ограниченные
выводы выстраиваются в ряд под более значительными
обобщениями, в которые они все включены. Образ проверяется
на его соответствие уже хранящимся в архиве. (Очевидно,
существует особый нервный механизм, который
проводит эту процедуру проверки-соответствия.) Мы делаем
заключение относительно каждого образа: является ли
t
он тесно связанным с нашими целями или, напротив, далеким
от них и не имеющим для нас значения. Каждый образ
также оценивается - "хороший" он для нас или "плохой"?
В конечном счете, что бы мы ни делали с новым образом, мы
к тому же оцениваем его истинность. Решаем, насколько он
заслуживает доверия. Правильно ли он отражает реальность?
Можно ли придавать ему большое значение? Можно
ли на нем основывать свои действия?
Даже тогда, когда новый образ хорошо подходит к какойлибо
определенной теме, и соответствует уже имеющимся образам,
относящимся к ней, он принимается нами с некоторым
трудом. Но если, как случается чаще, образ является неопределенным,
противоречивым или, еще хуже, попирает наши
предшествующие заключения, ментальная модель изменяется
принудительно. Большое количество образов заново классифицируется,
перемещается, изменяется снова и снова до тех
пор, пока эти образы не станут пригодными, чтобы объединиться
в единое целое. В экстремальных случаях основная
форма всей модели радикально перестраивается.
Эта ментальная модель должна выглядеть не как статичная
библиотека образов, а как живой организм, полный силы
и энергии. Она не является "данной", пассивно принимаемой
из внешнего мира. Наоборот, это то, что мы активно создаем
и пересоздаем время от времени. Нетерпеливо изучая внешний
мир, исследуя информацию, требующуюся для наших
нужд и интересов, мы вовлекаемся в постоянный процесс переклассификации
и корректировки.
Каждое мгновение бесчисленные образы распадаются,
погружаясь в бездну забвения. Новые попадают в систему,
обрабатываются и сдаются в архив. Вместе с тем, мы исправляем
образы, "используем их" и возвращаем в архив,
возможно, уже на другое место. Мы постоянно конферируем
образы, соединяем, переориентируем и заново расставляем
их. Это то, что подразумевается под термином "ментальная
активность". И подобно мускульной активности,
это тоже вид работы. Она нуждается в постоянной энергии,
чтобы поддерживать действенность системы. Социальные
перемены увеличивают разрыв между тем, во что мы верим,
и тем, что есть на самом деле, между существующими образами
и реальностью, которую они должны отражать. Когда
этот разрыв невелик, мы можем более или менее совладать
с изменениями, мы можем разумно противодействовать обстоятельствам,
мы имеем власть над реальностью. Однако
когда это разрыв увеличивается, мы становимся все менее
способными справиться, мы слабо реагируем, ретируемся
или просто впадаем в панику. Когда же этот разрыв увеличивается
до крайности, мы начинаем испытывать психоз
или даже умираем.
Чтобы поддерживать адаптационное равновесие, чтобы
сохранять этот разрыв в допустимых пределах, мы прилагаем
усилия, подправляя наши образы, сохраняя их соответствующими
современным требованиям, вновь изучая реальность.
Наши образообрабатывающие механизмы,
какими бы они ни были, действуют со все увеличивающейся
скоростью.
Эти следствия до сих пор упускаются из виду. Когда мы
классифицируем образ, любой образ, мы делаем определенное,
возможно, даже не особенно большое энерговложение
в специфически организованную структуру мозга. Учение
нуждается в энергии, а переучивание нуждается в ней еще
больше. "Все научные исследования об учениях, - пишет
Гарольд Д. Лассвелл, - подтверждают взгляд, что "энергии"
ограничиваются тем, что поддерживают прошлые учения,
и что новые энергии необходимы, чтобы освобождать
старые..." "На неврологическом уровне, - продолжает он, -
любая упрочившаяся система содержит в себе сложное устройство
из материальных клеток, электрических зарядов и
химических элементов. В любой перекрестной селекции,
проведенной вовремя, соматическая структура представляет
огромную инвестицию непреложных форм и возможностей..."
То, что имеется в виду в резюме, очень просто: предполагаемые
затраты на переобучение, или, в нашей
терминологии, на переклассификацию образов [17].
Во всех разговорах о потребности продолжения образования,
во всех широко распространенных дискуссиях о переподготовке
присутствует предположение, что человеческие
возможности переобучения неограниченны. Но это, в лучшем
случае, только предположение, а не факт, и предположение,
которое нуждается в тщательном научном исследовании.
Процесс формирования и классификации образа
является, в конечном итоге, физическим процессом, зависящим
от ограниченных свойств нервных клеток и химических
частиц. В нервной системе, как сейчас установлено,
есть, по всей вероятности, врожденные границы количества
и скорости обработки образов, которых индивидуум
может достичь. Как быстро и как постоянно индивидуум
может изменять свои внутренние образы, до того, как он
разобьется об эти границы?
Никто не знает. Может случиться, что эти границы будут
простираться далеко за пределы сегодняшних потребностей,
и что такие мрачные предположения окажутся неоправданными.
Еще один выдающийся факт заслуживает внимания:
посредством ускоряющихся изменений во внешнем мире мы
принуждаем индивидуума ежеминутно вновь изучать окружающую
обстановку. Это, для него лично, предъявляет новые
требования к нервной системе. Люди прошлого, приспособленные
к сравнительно стабильной обстановке,
сохраняли более постоянные связи с их собственными концепциями
"положения вещей". Мы, вращаясь в очень скоротечном
обществе, вынуждены сокращать эти связи. В то
время как мы должны создавать и разрушать наши связи с
вещами, местами, людьми и организациями с большей скоростью,
мы должны изменять наши концепции реальности,
наши ментальные образы мира в более и более короткие
интервалы времени.
В таком случае, быстротечность насильственного сокращения
связей человека является не только состоянием внешнего
мира. Это также его призрак в нас самих. Новые открытия,
новые технологии, новые социальные устройства во внешнем
мире врываются в нашу жизнь в форме возрастающих скоростей
изменения. Они навязывают более быстрый темп повседневной
жизни. Они требуют нового уровня приспособляемости.
И они устанавливают ту ступень, на которой возможна
разрушительная болезнь - футурошок.
НОВШЕСТВА.
НАУЧНАЯ ТРАЕКТОРИЯ
Мы создаем новое общество - не изменяемое общество,
не продолженную, болыпе-чем-жизнь версию нашего современного
общества, а новое общество.
Эта простая посылка еще не стала фоном нашего сознания.
Пока мы не поймем этого, мы будем уничтожать себя,
пытаясь совладать с завтрашним днем.
Революция разрушила институты и многочисленные связи.
Это именно то, что произошло во всех технически развитых
странах. Студенты в Берлине и Нью-Йорке, в Турине и
Токио захватывали силой своих деканов и президентов университетов,
наполовину превративших образование в зубрежку,
и даже угрожали свергнуть правительства. Полиция
держалась в стороне от этих студенческих волнений в НьюЙорке,
Вашингтоне и Чикаго, как бутафория старой, открыто
попираемой законности. Сексуальные нормы были опрокинуты.
Крупные города были парализованы забастовками,
многочисленными повреждениями, нарушениями общественного
порядка. Национальные союзы были потрясены.
Финансовые и политические лидеры тайно опасались - не
того, что коммунистические (или капиталистические) революционеры
займут их место, а того, что целая система выйдет
из-под контроля.
Это неоспоримые приметы нездоровой социальной структуры,
общества, которое не может больше выполнять даже
основные свои функции в привычных условиях. Общество
билось в агонии революционных преобразований. В 1920-х -
1930-х гг. коммунисты заявили о "всеобщем кризисе капитализма".
Но, как это становится ясно теперь, они думали не
совсем верно. То, что происходит сейчас, это не кризис капитализма,
а кризис самого индустриального общества, невзирая
на его политическую форму. Мы одновременно испытываем
молодежную, сексуальную, колониальную, экономическую
революции и более быструю и уходящую корнями в историю
техническую революцию. Мы переживаем основной кризис
индустриализма. Словом, мы находимся в центре супериндустриальной
революции.
Неспособность осознать этот факт означает слабое понимание
современности, и она приводит многих образованных
людей к абсолютной невежественности, когда они говорят о
будущем. Она позволяет им мыслить с простодушной прямолинейностью.
Замечая признаки бюрократизма сегодня, они
наивно предполагают, что будущее будет более бюрократичным.
Такая прямолинейная проекция характеризует их
больше, чем то что они говорят или пишут о будущем. И это
заставляет нас беспокоиться совершенно не о тех вещах,
которые этого заслуживают.
Чтобы смотреть в лицо революции, нужна творческая
фантазия. Революция не развивается исключительно прямолинейно.
Это резкие движения, повороты и возвраты.
Она состоит из суммы скачков и диалектических изменений.
Только соглашаясь с предпосылкой, что мы устремляемся
к совершенно новому этапу экотехнологического
развития - супериндустриальному этапу - мы можем осмыслить
нашу эпоху. Только соглашаясь с этой революционной
предпосылкой, мы можем легко представить себе будущее.
Революция заключает в себе новизну. Она приносит изобилие
новшеств в жизнь несчетного числа людей, принуждая
их сталкиваться с незнакомыми институтами и непривычными
ситуациями. Глубоко проникая в нашу личную жизнь,
грандиозные изменения преобразуют традиционные структуры
семьи и сексуальные отношения. Они разрушают привычные
связи между старым и новым. Они ниспровергают
наши ценности и отношение к деньгам и успеху. Они меняют
нашу работу, развлечения и образование до неузнаваемости.
И делают они это на фоне захватывающего, но все же
пугающего научного прогресса.
Если первым ключом к пониманию нового общества
служит быстротечность, то, следовательно, вторым будет
новизна. Будущее представляется бесконечным, непрерывным
рядом странных событий, сенсационных открытий, невероятных
противоречий и новых дилемм. Это значит, что
многие члены супериндустриального общества никогда не
будут в нем "чувствовать себя как дома". Они будут подобны
путнику, поселившемуся в чужой стране, которую он едва
успевает найти и обустроить, как снова должен переселяться
в другую, а затем еще в одну. Мы придем к ощущению "чужой
среди чужих".
Супериндустриальная революция может уничтожить голод,
болезни, невежество, жестокость. Кроме того, несмотря
на пессимистические пророчества прямолинейных мыслителей,
супериндустриализм не будет ограничивать
человека, не будет подавлять его возможности и навязывать
тягостное единообразие. Напротив, он будет предоставлять
благоприятные возможности для личного роста,
смелых предприятий и удовольствий. Он будет ярко-красочным
и удивительно открытым индивидуальности. Проблема
не в том, может ли человек выдерживать строгую
регламентацию жизни и стандартизацию. Проблема, как
мы можем заметить, состоит в том, может ли он выдержать
свободу.
Кроме всего прочего, человек никогда прежде не жил в
наполненной новизной внешней среде. Жить в ускоряющемся
мире - это одно, когда жизненные ситуации более
или менее хорошо знакомы. Но когда сталкиваешься с непривычными,
незнакомыми и беспрецедентными ситуациями
- это определенно другое. Допуская действие новизны,
мы вновь бросаем человека в неопределенность и непредсказуемость.
Делая'это, мы обостряем проблемы адаптации
на новом и рискованном уровне.
Быстротечность и новизна - это взрывчатая смесь. Если
все это вызывает сомнения, подумаем немного о той новизне,
которую несет для нас буря. Сочетая рациональный ум
с воображением, мы можем владеть собой и действенно
планировать наше будущее. Поступая так, мы можем не
бояться случайной ошибки - воображение свободно только
тогда, когда страх временно отброшен. Более того,
представляя себе будущее, лучше смело заблуждаться,
чем опасаться его.
Понятно, почему момент начинает подчиняться тем людям,
которые уже сейчас творят будущее. Послушаем, как
они описывают некоторые разработки, ждущие, чтобы вырваться
из их лабораторий и фабрик.
НОВАЯ А ТЛАНТИДА
"На протяжении пятидесяти лет, - сообщает доктор
Ф. Н. Списс, возглавляющий Морскую физическую лабораторию
в Институте Океанографии, - человек стремится на
море и в море, завоевывая и эксплуатируя его, как свою
неотъемлемую собственность, использует его для отдыха,
us
добывает из него полезные ископаемые, еду, осуществляет
военные действия и перевозки и, по мере роста населения,
использует его как жизненное пространство".
Более 2/3 планеты покрыты водой - и только ничтожные
5% этой территории нанесены на карту. Тем не менее, эта
подводная земля известна как богатая нефтью, газом, углем,
алмазами, серой, кобальтом, урановыми рудами, оловом,
фосфатами и другими полезными ископаемыми. Она изобилует
рыбой и растительной жизнью [1 ].
Эти огромные богатства были настолько обширны, что
не было нужды бороться за них и вести их строгий учет. Сегодня
только в Соединенных Штатах более 600 компаний,
включая такие крупные как Standard Oil и Union Carbide,
готовятся к необычайной конкурирующей борьбе за моря.
Это соперничество будет увеличиваться год от года, оказывая
сильное воздействие на общество. Кто "владеет" океанскими
глубинами и подводной жизнью? Насколько подводная
разработка месторождений полезных ископаемых становится
осуществимой и экономически выгодной, мы можем судить по
изменившемуся ресурсному равновесию между странами.
Япония извлекает из подводных скважин 10 000 000 тонн угля
ежегодно; уже существуют подводные разработки олова,
принадлежащие Малайзии, Индонезии и Таиланду. Вскоре
страны могут дойти до войны за право владения клочками океанского
дна. Мы можем также заметить, что ускорение индустриализации
привело к истощению ресурсов стран.
Технически, появятся новые отрасли промышленности
для обработки продукции морей. Другие будут выпускать
сложное и очень дорогостоящее оборудование для морских
работ - исследовательские батискафы, спасательные подводные
лодки, электронное оборудование для приманивания
рыбы и прочее. Скорость морального износа в этих областях
будет быстрой. Конкуренция будет стимулировать
постоянно ускоряющиеся нововведения.
В области культуры мы можем ожидать новых слов, которые
быстро вольются в язык. "Аквакультура" - термин для
культивирования морских пр
...Закладка в соц.сетях
