Жанр: Политика
Труды
...ограммы, какия-то команды будутъ
высланы намъ наперерезъ.
Правда, будутъ винтовки... Борисъ — прекрасный стрелокъ — въ той
степени, въ какой онъ что-нибудь видитъ, а его близорукость выражается
фантастической цифрой диоптъ диоптри — 23 (следствие Соловковъ). Я --
стрелокъ более, чемъ посредственный. Юра — тоже... Продовольствия у насъ
почти нетъ, карты нетъ, компаса нетъ. Каковы шансы на успехъ?
Въ недолгие часы, предназначенные для сна, я ворочался на голыхъ
доскахъ своихъ наръ и чувствовалъ ясно: шансовъ никакихъ. Но если ничего
другого сделать будетъ нельзя — мы сделаемъ это...
¶МАРКОВИЧА ПЕРЕКОВАЛИ§
Мы попробовали прибегнуть и къ житейской мудрости Марковича. Кое-какие
проекты — безкровные, но очень зыбкие, выдвигалъ {144} и онъ. Впрочемъ, ему
было не до проектовъ. БАМ нависалъ надъ нимъ и при томъ — въ ближайшие же
дни. Онъ напрягалъ всю свою изобретательность и все свои связи. Но не
выходило ровно ничего. Миша не ехалъ, такъ какъ почему-то числился здесь
только въ командировке, а прикрепленъ былъ къ центральной типографии въ
Медвежьей Горе. Трошинъ мотался по лагерю, и изъ него, какъ изъ брандсбойта,
во все стороны хлесталъ энтузиазмъ...
Какъ-то въ той типографской баньке, о которой я уже разсказывалъ,
сидели все мы въ полномъ составе: насъ трое, Марковичъ, Миша и Трошинъ.
Настроение, конечно, было висельное, а тутъ еще Трошинъ несъ несусветимую
гнусность о БАМовскихъ льготахъ, о трудовомъ перевоспитании, о строительстве
социализма. Было невыразимо противно. Я предложилъ ему заткнуться и
убираться ко всемъ чертямъ. Онъ сталъ спорить со мной.
Миша стоялъ у кассы и набиралъ что-то объ очередномъ энтузиазме. Потомъ
онъ, какъ-то бочкомъ, бочкомъ, какъ бы по совсемъ другому делу, подобрался
къ Трошину и изо всехъ своихъ невеликихъ силъ хватилъ его верстаткой по
голове. Трошинъ приселъ отъ неожиданности, потомъ кинулся на Мишу, сбилъ его
съ ногъ и схватилъ за горло. Борисъ весьма флегматически сгребъ Трошина за
подходящия места и швырнулъ его въ уголъ комнаты. Миша всталъ бледный и весь
дрожащий отъ ярости...
— Я тебя, проститутка, все-равно зарежу. Я тебе, чекистский ...лизъ,
кишки все равно выпущу... Мне терять нечего, я уже все равно, что въ
гробу...
Въ тоне Миши было какое-то удушье отъ злобы и непреклонная решимость.
Трошинъ всталъ, пошатываясь. По его виску бежала тоненькая струйка крови.
— Я же вамъ говорилъ, Трошинъ, что вы конкретный идиотъ, — заявилъ
Марковичъ. — Вотъ я посмотрю, какой изъ васъ въ этапе энтузиазмъ
потечетъ...
Дверка въ тайны Трошинскаго энтузиазма на секунду приоткрылась.
— Мы въ пассажирскомъ поедемъ, — мрачно ляпнулъ онъ.
— Хе, въ пассажирскомъ... А можетъ, вы, товарищъ Трошинъ, въ
международномъ хотите? Съ постельнымъ бельемъ и вагономъ-рестораномъ?...
Молите Бога, чтобы хоть теплушка целая попалась. И съ печкой... Вчера подали
эшелонъ, такъ тамъ — печки есть, а трубъ нету... Хе, пассажирский? Вамъ
просто нужно лечиться отъ идиотизма, Трошинъ.
Трошинъ пристально посмотрелъ на бледное лицо Миши, потомъ — на фигуру
Бориса, о чемъ-то подумалъ, забралъ подъ мышку все свои пожитки и исчезъ. Ни
его, ни Марковича я больше не видалъ. На другой день утромъ ихъ отправили на
этапъ. Борисъ присутствовалъ при погрузке: ихъ погрузили въ теплушку, при
томъ дырявую и безъ трубы. {145}
Недаромъ въ этотъ день, прощаясь, Марковичъ мне говорилъ:
— А вы знаете, И. Л., сюда, въ СССР, я ехалъ первымъ классомъ.
Помилуйте, какимъ же еще классомъ нужно ехать въ рай?.. А теперь я тоже
поеду въ рай... Только не въ первомъ классе и не въ социалистический...
Интересно все-таки есть-ли рай?.. Ну, скоро узнаю. Если хотите, И. Л., такъ
у васъ будетъ собственный корреспондентъ изъ рая. А? Вы думаете, доеду? Съ
моимъ здоровьемъ? Ну что вы, И. Л., я же знаю, что по дороге делается. И вы
знаете. Какой-нибудь крестьянинъ, который съ детства привыкъ... А я — я же
комнатный человекъ. Нетъ, знаете, И. Л., если вы какъ-нибудь увидите мою
жену — все на свете можетъ быть — скажите ей, что за доверчивыхъ людей
замужъ выходить нельзя. Хе, — социалистический рай... Вотъ мы съ вами и
получаемъ свой маленький кусочекъ социалистическаго рая...
¶НА СКОЛЬЗКИХЪ ПУТЯХЪ§
Промфинпланъ товарища Якименко трещалъ по всемъ швамъ. Уже не было и
речи ни о двухъ неделяхъ, ни о тридцати пяти тысячахъ. Железная дорога то
вовсе не подавала составовъ, то подавала такие, отъ которыхъ бамовская
комиссии отказывалась наотрезъ — съ дырами, куда не только человекъ, а и
лошадь пролезла бы. Проверка трудоспособности и здоровья дала совсемъ унылыя
цифры: не больше восьми тысячъ людей могли быть признаны годными къ
отправке, да и те — "постольку-поскольку". Между темъ ББК, исходя изъ
весьма прозаическаго "хозяйственнаго расчета" — зачемъ кормить уже чужия
рабочия руки, — урезалъ нормы снабжения до уровня клиническаго голодания.
Люди стали валиться съ ногъ сотнями и тысячами. Снова стали работать
медицинския комиссии. Черезъ такую комиссию прошелъ и я. Старичекъ докторъ
съ безпомощнымъ видомъ смотритъ на какого-нибудь оборваннаго лагерника,
демонстрирующаго свою отекшую и опухшую, какъ подушка, ногу, выстукиваетъ,
выслушиваетъ. За столомъ сидитъ оперативникъ — чинъ третьей части — онъ-то
и есть комиссия.
— Ну? — спрашиваетъ чинъ.
— Отеки — видите... ТВС"sup"5"/sup" второй степени... Сердце...
И чинъ размашистымъ почеркомъ пишетъ на формуляре:
"Годенъ".
Потомъ стали делать еще проще: полдюжины урчевской шпаны вооружили
резинками. На оборотныхъ сторонахъ формуляровъ, где стояли нормы
трудоспособности и медицинский диагнозъ, — все это стиралось и ставилось
просто 1 категория — т.е. полная трудоспособность.
Эти люди не имели никакихъ шансовъ доехать до БАМа живыми. И они знали
это, и мы знали это — и ужъ, конечно, это зналъ и Якименко. Но Якименке
нужно было делать свою карьеру. {146} И свой промфинпланъ онъ выполнялъ за
счетъ тысячъ человеческихъ жизней. Всехъ этихъ чудесно подделанныхъ при
помощи резинки людей слали приблизительно на такую же верную смерть, какъ
если бы ихъ просто бросили въ прорубь Свири. "sup"5"/sup" Туберкулезъ.
А мы съ Юрой все переписывали наши безконечные списки. Обычно къ ночи
УРЧ пустелъ, и мы съ Юрой оставались тамъ одни за своими машинками... Вся
картотека УРЧ была фактически въ нашемъ распоряжении. Изъ 12 экземпляровъ
списковъ Якименко подписывалъ три, а проверялъ одинъ. Эти три — шли въ
управление БАМа и въ ГУЛАГ. Остальные экземпляры использовались на месте для
подбора этапа, для хозяйственной части и т.д. У насъ съ Юрой почти
одновременно возникъ планъ, который напрашивался самъ собою. Въ первыхъ
трехъ экземплярахъ мы оставимъ все, какъ следуетъ, а въ остальныхъ девяти --
фамилии заведомо больныхъ людей (мы ихъ разыщемъ по картотеке) заменимъ
несуществующими фамилиями или просто перепутаемъ такъ, чтобы ничего
разобрать было нельзя. При томъ хаосе, который царилъ на лагерныхъ пунктахъ,
при полной путанице въ колоннахъ и колонныхъ спискахъ, при обалделости и
безпробудномъ пьянстве низовой администрации — никто не разберетъ:
сознательный ли это подлогъ, случайная ошибка или обычная урчевская
путаница. Да въ данный моментъ и разбирать никто не станетъ.
Въ этомъ плане былъ великий соблазнъ. Но было и другое. Одно дело
рисковать своимъ собственнымъ черепомъ, другое дело втягивать въ рискъ
своего собственнаго сына, да еще мальчика. И такъ на моей совести тяжелымъ
грузомъ лежало все то, что съ нами произошло: моя "техническая ошибка" съ
г-жой К. и съ мистеромъ Бабенкой, тающее съ каждымъ днемъ лицо Юрчика,
судьба Бориса и многое другое... И было еще: великая усталость и сознание
того, что все это въ сущности такъ безсильно и безцельно. Ну, вотъ,
выцарапаемъ изъ несколькихъ тысячъ несколько десятковъ человекъ (больше --
не удастся). И они, вместо того, чтобы помереть черезъ месяцъ въ эшелоне,
помрутъ черезъ несколько месяцевъ где-нибудь въ ББК-овской слабосилке.
Только и всего. Стоитъ ли игра свечъ?
Какъ-то подъ утро мы возвращались изъ УРЧ въ свою палатку. На дворе
было морозно и тихо. Пустынныя улицы Подпорожья лежали подъ толстымъ
снеговымъ саваномъ.
— А по моему, Ватикъ, — ни съ того ни съ сего сказалъ Юра, — надо
все-таки это сделать... Неудобно какъ-то...
— Разменяютъ, Юрчикъ, — сказалъ я.
— Ну, и хренъ съ нами... А ты думаешь, много у насъ шансовъ отсюда
живыми выбраться?
— Я думаю — много...
— А по моему — никакихъ. Еще черезъ месяцъ отъ насъ одни мощи
останутся... Все равно... Ну, да дело не въ томъ.
— А въ чемъ же дело?
— А въ томъ, что неудобно какъ-то. Можемъ мы людей спасти? Можемъ. А
тамъ пусть разстреливаютъ — хренъ съ ними. Подумаешь — тоже удовольствие
околачиваться въ этомъ раю. {147}
Юра вообще — и до лагеря — развивалъ такую теорию, что если бы,
напримеръ, у него была твердая уверенность, что изъ Советской России ему не
выбраться никогда, — онъ застрелился бы сразу. Если жизнь состоитъ
исключительно изъ неприятностей — жить нетъ "никакого коммерческаго
расчета"... Но мало ли какие "коммерческие расчеты" могутъ быть у юноши
18-ти летъ, и много ли онъ о жизни знаетъ?
Юра остановился и селъ въ снегъ.
— Давай посидимъ... Хоть урчевскую махорку изъ легкихъ выветримъ...
Селъ и я.
— Я ведь знаю, Ватикъ, ты больше за меня дрейфишь.
— Угу, — сказалъ я.
— А ты плюнь и не дрейфь.
— Замечательно простой рецептъ!
— Ну, а если придется — придется же — противъ большевиковъ съ
винтовкой идти, такъ тогда ты насчетъ риска ведь ничего не будешь
говорить?..
— Если придется... — пожалъ я плечами.
— Дастъ Богъ, придется... Конечно, если отсюда выскочимъ...
— Выскочимъ, — сказалъ я.
— Охъ, — вздохнулъ Юра. — Съ воли не выскочили... Съ деньгами, съ
оружиемъ... Со всемъ. А здесь?..
Мы помолчали. Эта тема обсуждалась столько ужъ разъ.
— Видишь ли, Ватикъ, если мы за это дело не возьмемся — будемъ потомъ
чувствовать себя сволочью. Могли — и сдрейфили.
Мы опять помолчали. Юра, потягиваясь, поднялся со своего мягкаго
кресла.
— Такъ что, Ватикъ, давай? А? На Миколу Угодника.
— Давай! — сказалъ я.
Мы крепко пожали другъ другу руки. Чувства отцовской гордости я не
совсемъ все-таки лишенъ.
Особенно великихъ результатовъ изъ всего этого, впрочемъ, не вышло, въ
силу той прозаической причины, что безъ сна человекъ все-таки жить не
можетъ. А для нашихъ манипуляций съ карточками и списками у насъ оставались
только те четыре-пять часовъ въ сутки, которые мы могли отдать сну. И я, и
Юра, взятые въ отдельности, вероятно, оставили бы эти манипуляций после
первыхъ же безсонныхъ ночей, но поскольку мы действовали вдвоемъ, никто изъ
насъ не хотелъ первымъ подавать сигналъ объ отступлении. Все-таки изъ
каждаго списка мы успевали изымать десятка полтора, иногда и два. Это былъ
слишкомъ большой процентъ — каждый списокъ заключалъ въ себе пятьсотъ именъ
— и на Погре стали уже говорить о томъ, что въ УРЧ что-то здорово путаютъ.
Отношения съ Якименкой шли, все ухудшаясь. Во-первыхъ, потому, что я и
Юра, совсемъ уже валясь съ ногъ отъ усталости и безсонницы, врали въ этихъ
спискахъ уже безъ всякаго "заранее обдуманнаго намерения", и на погрузочномъ
пункте получалась {148} неразбериха и, во-вторыхъ, между Якименкой и
Борисомъ стали возникать какия-то трения, которыя въ данной обстановке
ничего хорошаго предвещать не могли и о которыхъ Борисъ разсказывалъ со
сдержанной яростью, но весьма неопределенно. Старший врачъ отделения
заболелъ, Борисъ былъ назначенъ на его место, и, поскольку я могъ понять,
Борису приходилось своей подписью скреплять вытертые резинкой диагнозы и
новыя стандартизованныя пометки "годенъ". Что-то назревало и на этомъ
участке нашего фронта, но у насъ назревали все участки сразу.
Какъ-то утромъ приходитъ въ УРЧ Борисъ. Видъ у него немытый и небритый,
воспаленно-взъерошенный и обалделый — какъ, впрочемъ, и у всехъ насъ. Онъ
сунулъ мне свое ежедневное приношение — замерзший комъ ячменной каши, и я
заметилъ, что, кроме взъерошенности и обалделости, въ Борисе есть и еще
кое-что: какая-то гайка выскочила, и теперь Борисъ будетъ идти напроломъ; по
части же хождения напроломъ Борисъ съ полнымъ основаниемъ можетъ считать
себя мировымъ специалистомъ. На душе стало безпокойно. Я хотелъ было
спросить Бориса, въ чемъ дело, но въ этотъ моментъ въ комнату вошелъ
Якименко. Въ рукахъ у него были какия-то бумаги для переписки. Видъ у него
былъ ошалелый и раздраженный: онъ работалъ, какъ все мы, а промфинпланъ
таялъ съ каждымъ днемъ.
Увидавъ Бориса, Якименко резко повернулся къ нему:
— Что это означаетъ, докторъ Солоневичъ? Представители третьей части
въ отборочной комиссии заявили мне, что вы что-то тамъ бузить начали.
Предупреждаю васъ, чтобы этихъ жалобъ я больше не слышалъ.
— У меня, гражданинъ начальникъ, есть жалоба и на нихъ...
— Плевать мне на ваши жалобы! — холодное и обычно сдержанное лицо
Якименки вдругъ перекосилось. — Плевать мне на ваши жалобы. Здесь лагерь, а
не университетская клиника. Вы обязаны исполнять то, что вамъ приказываетъ
третья часть.
— Третья часть имеетъ право приказывать мне, какъ заключенному, но она
не имеетъ права приказывать мне, какъ врачу. Третья часть можетъ считаться
или не считаться съ моими диагнозами, но подписывать ихъ диагнозовъ я не
буду.
По закону Борисъ былъ правъ. Я вижу, что здесь столкнулись два чемпиона
по части хождения напроломъ — со всеми шансами на стороне Якименки. У
Якименки на лбу вздуваются жилы.
— Гражданинъ начальникъ, позвольте вамъ доложить, что отъ дачи своей
подписи подъ постановлениями отборочной комиссии я, въ данныхъ условияхъ,
отказываюсь категорически.
Якименко смотритъ въ упоръ на Бориса и зачемъ-то лезетъ въ карманъ. Въ
моемъ воспаленномъ мозгу мелькаетъ мысль о томъ, что Якименко лезетъ за
револьверомъ — совершенно нелепая мысль: я чувствую, что если Якименко
попробуетъ оперировать револьверомъ или матомъ, Борисъ двинетъ его по
челюсти, и это будетъ последний промфинпланъ на административномъ и
жизненномъ поприще Якименки. Свою непринятую Якименкой жалобу Борисъ
перекладываетъ изъ правой руки въ левую, а правая {149} свободнымъ
разслабленнымъ жестомъ опускается внизъ. Я знаю этотъ жестъ по рингу — эта
рука отводится для удара снизу по челюсти... Мысли летятъ съ сумасшедшей
стремительностью. Борисъ ударитъ, активъ и чекисты кинутся всей сворой, я и
Юра пустимъ въ ходъ и свои кулаки, и черезъ секундъ пятнадцать все наши
проблемы будутъ решены окончательно.
Немая сцена. УРЧ пересталъ дышать. И вотъ, съ лежанки, на которой подъ
шинелью дремлетъ помощникъ Якименки, добродушно-жестокий и
изысканно-виртуозный сквернословъ Хорунжикъ, вырываются трели неописуемаго
мата. Весь словарь Хорунжика ограничивается непристойностями. Даже когда онъ
сообщаетъ мне содержание "отношения", которое я долженъ написать для
Медгоры, — это содержание излагается такимъ стилемъ, что я могу
использовать только союзы и предлоги.
Матъ Хорунжика ни кому не адресованъ. Просто ему изъ-за какихъ-то тамъ
хреновыхъ комиссий не даютъ спать... Хорунжикъ поворачивается на другой бокъ
и натягиваетъ шинель на голову.
Якименко вытягиваетъ изъ кармана коробку папиросъ и протягиваетъ
Борису. Я глазамъ своимъ не верю.
— Спасибо, гражданинъ начальникъ, я не курю.
Коробка протягивается ко мне.
— Позвольте васъ спросить, докторъ Солоневичъ, — сухимъ и резкимъ
тономъ говоритъ Якименко, — такъ на какого же вы чорта взялись за
комиссионную работу? Ведь это же не ваша специальность. Вы ведь санитарный
врачъ? Неудивительно, что третья часть не питаетъ доверия къ вашимъ
диагнозамъ. Чортъ знаетъ, что такое... Берутся люди не за свое дело...
Вся эта мотивировка не стоитъ выеденнаго яйца. Но Якименко отступаетъ,
и это отступление нужно всемерно облегчить.
— Я ему это несколько разъ говорилъ, товарищъ Якименко, — вмешиваюсь
я. — По существу — это все докторъ Шуквецъ напуталъ...
— Вотъ еще: эта старая... шляпа, докторъ Шуквецъ... — Якименко
хватается за якорь спасения своего начальственнаго "лица"... — Вотъ что: я
сегодня же отдамъ приказъ о снятии васъ съ комиссионной работы. Займитесь
санитарнымъ оборудованиемъ эшелоновъ. И имейте въ виду: за каждую мелочь я
буду взыскивать съ васъ лично... Никакихъ отговорокъ... Чтобы эшелоны были
оборудованы на ять...
Эшелоновъ нельзя оборудовать не то, что на ять, но даже и на ижицу --
по той простой причине, что оборудовать ихъ нечемъ. Но Борисъ отвечаетъ:
— Слушаю, гражданинъ начальникъ...
Изъ угла на меня смотритъ изжеванное лицо Стародубцева, но на немъ я
читаю ясно:
— Ну, тутъ ужъ я окончательно ни хрена не понимаю...
Въ сущности, не очень много понимаю и я. Вечеромъ мы все идемъ вместе
за обедомъ. Борисъ говоритъ: {150}
— Да, а что ни говори — а съ умнымъ человекомъ приятно поговорить.
Даже съ умной сволочью...
Уравнение съ неизвестной причиной Якименковскаго отступления мною уже
решено. Стоя въ очереди за обедомъ я затеваю тренировочную игру: каждый изъ
насъ долженъ про себя сформулировать эту причину, и потомъ эти отдельныя
формулировки мы подвергнемъ совместному обсуждению.
Юра прерываетъ Бориса, уже готоваго предъявить свое мнение:
— Постойте, ребята, дайте я подумаю... А потомъ вы мне скажете --
верно или неверно...
После обеда Юра докладываетъ въ тоне объяснений Шерлока Хольмса доктору
Ватсону.
— Что было бы, если бы Якименко арестовалъ Боба? Во-первыхъ, врачей у
нихъ и такъ не хватаетъ. И, во-вторыхъ, что сделалъ бы Ватикъ? Ватикъ могъ
бы сделать только одно — потому что ничего другого не оставалось бы: пойти
въ приемочную комиссию БАМа и заявить, что Якименко ихъ систематически
надуваетъ, даетъ дохлую рабочую силу... Изъ БАМовской комиссии кто-то
поехалъ бы въ Медгору и устроилъ бы тамъ скандалъ... Верно?
— Почти, — говоритъ Борисъ. — Только БАМовская комиссия заявилась бы
не въ Медгору, а въ ГУЛАГ. По линии ГУЛАГа Якименке влетело бы за зряшные
расходы по перевозке труповъ, а по линии ББК за то, что не хватило ловкости
рукъ. А если бы не было тутъ тебя съ Ватикомъ, Якименко слопалъ бы меня и
даже не поперхнулся бы...
Таково было и мое объяснение. Но мне все-таки кажется до сихъ поръ, что
съ Якименкой дело обстояло не такъ просто.
И въ тотъ же вечеръ изъ соседней комнаты раздается голосъ Якименки:
— Солоневичъ Юрий, подите-ка сюда.
Юра встаетъ изъ-за машинки. Мы съ нимъ обмениваемся безпокойными
взглядами.
— Это вы писали этотъ списокъ?
— Я.
Мне становится не по себе. Это наши подложные списки.
— А позвольте васъ спросить, откуда вы взяли эту фамилию — какъ тутъ
ее... Абруррахмановъ... Такой фамилии въ карточкахъ нетъ.
Моя душа медленно сползаетъ въ пятки.
— Не знаю, товарищъ Якименко... Путаница, вероятно, какая-нибудь...
— Путаница!.. Въ голове у васъ путаница.
— Ну, конечно, — съ полной готовностью соглашается Юра, — и въ
голове — тоже.
Молчание. Я, затаивъ дыхание, вслушиваюсь въ малейший звукъ.
— Путаница?.. Вотъ посажу я васъ на неделю въ ШИЗО!
— Такъ я тамъ, по крайней мере, отосплюсь, товарищъ Якименко.
— Немедленно переписать эти списки... Стародубцевъ! Все {151} списки
проверять. Подъ каждымъ спискомъ ставить подпись проверяющаго. Поняли?
Юра выходитъ изъ кабинета Якименки бледный. Его пальцы не попадаютъ на
клавиши машинки. Я чувствую, что руки дрожатъ и у меня. Но — какъ будто,
пронесло... Интересно, когда наступить тотъ моментъ, когда не пронесетъ?
Наши комбинации лопнули автоматически. Они, впрочемъ, лопнули бы и безъ
вмешательства Якименки: не спать совсемъ — было все-таки невозможно. Но что
зналъ или о чемъ догадывался Якименко?
¶ИЗМОРЪ§
Я принесъ на Погру списки очередного эшелона и шатаюсь по лагпункту.
Стоить лютый морозъ, но после урчевской коптильни — такъ хорошо проветрить
легкия.
Лагпунктъ неузнаваемъ... Уже давно никого не шлютъ и не выпускаютъ въ
лесъ — изъ боязни, что люди разбегутся, хотя бежать некуда, — и на
лагпункте дровъ нетъ. Все то, что съ такими трудами, съ такими жертвами и
такой спешкой строилось три месяца тому назадъ, — все идетъ въ трубу, въ
печку. Ломаютъ на топливо бараки, склады, кухни. Занесенной снегомъ кучей
металла лежитъ кемъ-то взорванный мощный дизель, привезенный сюда для
стройки плотины. Валяются изогнутыя буровыя трубы. Все это — импортное,
валютное... У того барака, где некогда процветали подъ дождемъ мы трое,
стоитъ плотная толпа заключенныхъ — человекъ четыреста. Она окружена цепью
стрелковъ ГПУ. Стрелки стоятъ въ некоторомъ отдалении, держа винтовки по
уставу — подъ мышкой. Кроме винтовокъ — стоятъ на треножникахъ два легкихъ
пулемета. Передъ толпой заключенныхъ — столикъ, за столикомъ — местное
начальство.
Кто-то изъ начальства равнодушно выкликаетъ:
— Ивановъ. Есть?
Толпа молчитъ.
— Петровъ?
Толпа молчитъ.
Эта операция носить техническое название измора. Люди на лагпункте
перепутались, люди растеряли или побросали свои "рабочия карточки" --
единственный документъ, удостоверяющий самоличность лагерника. И вотъ, когда
въ колонне вызываютъ на БАМ какого-нибудь Иванова двадцать пятаго, то этотъ
Ивановъ предпочитаетъ не откликаться.
Всю колонну выгоняютъ изъ барака на морозъ, оцепляютъ стрелками и
начинаютъ вызывать. Колонна отмалчивается. Меняется начальство, сменяются
стрелки, а колонну все держатъ на морозе. Понемногу, одинъ за другимъ,
молчальники начинаютъ сдаваться — раньше всего рабочие и интеллигенция,
потомъ крестьяне и, наконецъ, урки. Но урки часто не сдаются до конца:
валится на снегъ, и, замерзшаго, его относятъ въ амбулаторию или въ яму,
исполняющую назначение общей могилы. Въ общемъ {152} — совершенно
безнадежная система сопротивления... Вотъ въ толпе уже свалилось несколько
человекъ. Ихъ подберутъ не сразу, чтобы не "симулировали"... Говорятъ, что
одна изъ землекопныхъ бригадъ поставила рекордъ: выдержала двое сутокъ
такого измора, и изъ нея откликнулось не больше половины... Но другая
половина — немного отъ нея осталось...
¶ВСТРеЧА§
Въ лагерномъ тупичке стоитъ почти готовый къ отправке эшелонъ.
Территории этого тупичка оплетена колючей проволокой и охраняется патрулями.
Но у меня пропускъ, и я прохожу къ вагонамъ. Некоторые вагоны уже заняты,
изъ другихъ будущие пассажиры выметаютъ снегъ, опилки, куски каменнаго угля,
заколачиваютъ щели, настилаютъ нары — словомъ, идетъ строительство
социализма...
Вдругъ где-то сзади меня раздается зычный голосъ:
— Иванъ Лукьяновичъ, алло! Товарищъ Солоневичъ, алло!
Я оборачиваюсь. Спрыгнувъ съ изумительной ловкостью изъ вагона, ко мне
бежитъ некто въ не очень рваномъ бушлате, весь заросший рыжей бородищей и
призывно размахивающий шапкой. Останавливаюсь.
Человекъ съ рыжей бородой подбегаетъ ко мне и съ энтузиазмомъ трясетъ
мне руку. Пальцы у него железные.
— Здравствуйте, И. Л., знаете, очень радъ васъ видеть. Конечно, это я
понимаю, свинство съ моей стороны высказывать радость, увидевъ стараго
приятеля въ такомъ месте. Но человекъ слабъ. Почему я долженъ нарушать
гармонию общаго равенства и лезть въ сверхчеловеки?
Я всматриваюсь. Ничего не понять! Рыжая борода, веселые забубенные
глаза, общий видъ человека, ни въ коемъ случае не унывающаго.
— Послушайте, — говоритъ человекъ съ негодованиемъ, — неужели не
узнаете? Неужели вы возвысились до такихъ административныхъ высотъ, что для
васъ простые лагерники, вроде Гендельмана, не существуютъ?
Точно кто-то провелъ мокрой губкой по лицу рыжаго человека, и сразу
смылъ бородищу, усищи, снялъ бушлатъ, и подо всемъ этимъ очутился Зиновий
Яковлевичъ Гендельманъ"sup"6"/sup" такимъ, какимъ я его зналъ по Москве: весь сотканный
изъ мускуловъ, бодрости и зубоскальства. Конечно, это тоже свинство, но
встретить З. Я. мне было очень радостно. Такъ стоимъ мы и тискаемъ другъ
другу руки. "sup"6"/sup" Имя, конечно, вымышлено.
— Значитъ, сели, наконецъ, — неунывающимъ тономъ умозаключаетъ
Гендельманъ. — Я ведь вамъ предсказывалъ. Правда, и вы мне предсказывали.
Какие мы съ вами проницательные! И какъ это у насъ обоихъ не хватило
проницательности, чтобы не сесть? Не правда-ли, удивительно? Но нужно иметь
силы подняться {153} надъ нашими личными, мелкими, мещанскими переживаниями.
Если наши вожди, лучшие изъ лучшихъ, железная гвардия ленинизма, величайшая
надежда будущаго человечества, — если эти вожди садятся въ ГПУ, какъ мухи
на медъ, такъ что же мы должны сказать? А? Мы должны сказать: добро
пожаловать, товарищи!
— Слушайте, — перебиваю я, — публика кругомъ.
— Это ничего. Свои ребята. Наша бригада — все уральские мужички:
ребята, какъ гвозди. Замечательныя ребята. Итакъ: по какимъ статьямъ
существующаго и несуществующаго закона попали вы сюда?
Я разсказываю. Забубенный блескъ исчезаетъ изъ глазъ Гендельмана.
— Да, вотъ это плохо. Это ужъ не повезло. — Гендельманъ оглядывается
кругомъ и переходитъ на немецкий языкъ: — Вы ведь все равно сбежите?
— До сихъ поръ
...Закладка в соц.сетях
