Жанр: Политика
Труды
...чная
тоска за все то, что уже пропало, чего уже никакъ не поправишь...
На какой-то станции одинъ изъ дежурныхъ чекистовъ приносить обедъ,
вопреки ожиданиямъ — вполне съедобный обедъ... Я вспоминаю, что у меня въ
рюкзаке — фляга съ литромъ чистаго спирта. "Эхъ, — сейчасъ выпить бы"...
Говорю объ этомъ дежурному чекисту: дайте, дескать, выпить въ последний
разъ.
— Бросьте вы Лазаря разыгрывать... Выпьете еще на своемъ веку...
Сейчасъ я спрошу.
Вышелъ въ соседнее купе.
— Товарищъ Добротинъ, арестованный просить разрешения и т.д.
Изъ соседняго купе высовывается круглая заспанная физиономия Добротина.
Добротинъ смотритъ на меня испытующе.
— А вы въ пьяномъ виде скандалить не будете?
— Пьянаго вида у меня вообще не бываетъ. Выпью и постараюсь заснуть...
— Ну, ладно...
Дежурный чекистъ приволокъ мой рюкзакъ, досталъ флягу и кружку.
— Какъ вамъ развести? Напополамъ? А то хватили бы кружки две --
заснете.
Я выпилъ две кружки. Одинъ изъ чекистовъ принесъ мне сложенное одеяло.
Положилъ на скамью, подъ голову.
— Постарайтесь заснуть... Чего зря мучиться... Нетъ, наручниковъ снять
не можемъ, не имеемъ права... А вы вотъ такъ съ руками устройтесь, будетъ
удобнее...
...Идиллия...
___
Вернулся Чекалинъ. Въ рукахъ у него три огромныхъ печеныхъ репы и
тарелка съ кислой капустой.
— Хлеба нетъ, — сказалъ онъ, и опять какъ-то покарежился. — Но и
репа — не плохо.
— Совсемъ не плохо, — ляпнулъ я, — наши товарищи, пролетарии всего
мира, и репы сейчасъ не имеютъ, — и сейчасъ же почувствовалъ, какъ это
вышло безвкусно и неуместно.
Чекалинъ даже остановился со своими репами въ рукахъ.
— Простите, товарищъ Чекалинъ, — сказалъ я искренно. {174} — Такъ
ляпнулъ... Для краснаго словца и отъ хорошей нашей жизни...
Чекалинъ какъ-то вздохнулъ, положилъ на столъ репы, налилъ коньяку --
мне въ стаканъ, себе — въ плошку.
— Ну что-жъ, товарищъ Солоневичъ, выпьемъ за грядущее, за безкровныя
революции... Каждому, такъ сказать, свое — я буду пить за революцию, а вы
— за безкровную...
— А такия — бываютъ?
— Будемъ надеяться, что мировая — она будетъ безкровной, --
иронически усмехнулся Чекалинъ.
— А за грядущую русскую революцию — вы пить не хотите?
— Охъ, товарищъ Солоневичъ, — серьезно сказалъ Чекалинъ, — не
накликайте... Охъ, не накликайте. Будете потомъ и по сталинскимъ временамъ
плакать. Ну, я вижу, что вы ни за какую революцию пить не хотите — то-есть,
за мировую... А я за грядущую русскую — тоже не хочу. А коньякъ, какъ
говорится, стынетъ... Давайте такъ, "за вообще".
Чокнулись и выпили "за вообще". Коньякъ былъ великолепенъ — старыхъ
подваловъ Армении. Зачерпнули деревянными ложками икры. Комокъ икры свалился
съ ложки Чекалина на столъ... Чекалинъ сталъ машинально подбирать отдельныя
крупинки...
— Третья революция, третья революция... Что тутъ скрывать... скрывать
тутъ нечего. Мы, конечно, знаемъ, что три четверти населения ждутъ этой
революции, ждутъ падения советской власти... Глупо это... Не только потому
глупо, что у насъ хватитъ и силъ, и гибкости, чтобы этой революции не
допустить... А потому, что сейчасъ, при Сталине, — есть будущее. Сейчасъ
контръ-революция — это фашизмъ, диктатура иностраннаго капитала,
превращение страны въ колонию — вотъ, вроде Индии... И какъ этого люди не
понимаютъ? Отъ нашего отсталаго крестьянства, конечно, требовать понимания
нельзя... Но интеллигенция? Будете потомъ бегать въ какой-нибудь подпольный
профсоюзъ и просить тамъ помощи противъ какого-нибудь американскаго буржуя.
Сейчасъ жить плохо. А тогда жить будетъ скучно. Тогда — ничего не будетъ
впереди. А теперь еще два-три года... ну, пять летъ — и вы увидите, какой у
насъ будетъ расцветъ...
— Не случалось ли вамъ читать "Правды" или "Известии" такъ въ году
двадцать восьмомъ-двадцать седьмомъ?
Чекалинъ удивленно пожалъ плечами.
— Ну, конечно, читалъ... А что?
— Да такъ, особеннаго ничего... Одинъ мой приятель — большой
острякъ... Въ прошломъ году весной обсуждался, кажется, какой-то заемъ...
второй пятилетки... Вылезъ на трибуну и прочелъ передовую статью изъ
"Правды" начала первой пятилетки... О томъ, какъ будутъ жить въ конце первой
пятилетки... Чекалинъ смотрелъ на меня непонимающимъ взоромъ.
— Ну, и что?
— Да такъ, особеннаго ничего. Посадили... Сейчасъ, кажется, въ
Вишерскомъ концлагере сидитъ: не напоминай. {175}
Чекалинъ насупился.
— Это все — мещанский подходъ... Обывательская точка зрения... Боязнь
усилий и жертвъ... Мы честно говоримъ, что жертвы — неизбежны... Но мы
знаемъ, во имя чего мы требуемъ жертвъ и сами ихъ приносимъ...
Я вспомнилъ вудвортовский афоризмъ о самомъ гениальномъ изобретении въ
мировой истории: объ осле, передъ мордой котораго привязанъ клочекъ сена. И
топаетъ бедный оселъ и приносить жертвы, а клочекъ сена какъ былъ --
вотъ-вотъ достать — такъ и остается... Чекалинъ снова наполнилъ наши
"бокалы", но лицо его снова стало суровымъ и замкнутымъ.
— Мы идемъ впередъ, мы ошибаемся, мы спотыкаемся, но мы идемъ во имя
самой великой цели, которая только ставилась передъ человечествомъ. А вотъ
вы, вместо того, чтобы помочь, сидите себе тихонько и зубоскалите...
саботируете, ставите палки въ колеса...
— Ну, знаете ли, все-таки трудно сказать, чтобы я очень ужъ
комфортабельно сиделъ.
— Да я не о васъ говорю, не о васъ персонально. Я говорю объ
интеллигенции вообще. Конечно, безъ нея не обойтись, а — сволочь... На
народныя, на трудовыя деньги росла и училась... Звала народъ къ лучшему
будущему, къ борьбе со всякой мерзостью, со всякой эксплоатацией, со всякимъ
суевериемъ... Звала къ человеческой жизни на земле... А когда дело дошло до
строительства этой жизни? Струсила, хвостомъ накрылась, побежала ко всякимъ
Колчакамъ и Детердингамъ... Мутила, где только могла... Оставила насъ со
Стародубцевыми, съ неграмотнымъ мужикомъ... А теперь — вотъ: ахъ, что
делаютъ эти Стародубцевы!.. Стародубцевы губятъ тысячи и сотни тысячъ, а
вотъ вы, "i"интеллигентъ"/i", подсовываете мне ваши дурацкие гомеопатические списки
и думаете: ахъ, какая я, въ сущности, честная женщина... Меньше, чемъ за
миллионъ, я не отдаюсь... Грязнаго белья своей страны я стирать не буду.
Вамъ нуженъ миллионъ, чтобы и белья не стирать и чтобы ваши ручки остались
нежными и чистыми. Вамъ нужна этакая, чортъ васъ дери, чистоплюйская
гордость... не вы, дескать, чистили сортиры старыхъ гнойниковъ... Вы,
конечно... вы говорили, что купецъ — это сволочь, что царь — дуракъ, что
генералы — старое рванье... Зачемъ вы это говорили? Я васъ спрашиваю, --
голосъ Чекалина сталъ снова скрипучъ и резокъ, — я васъ спрашиваю — зачемъ
вы это говорили?.. Что, вы думали, купецъ отдастъ вамъ свои капиталы, царь
— свою власть, генералы — свои ордена, такъ, за здорово живешь, безъ
драки, безъ боя, безъ выбитыхъ зубовъ съ обеихъ сторонъ? Что по дороге къ
той человеческой жизни, къ которой вы, вы звали массы, никакая сволочь вамъ
въ горло не вцепится?
— Подымали массы, чортъ васъ раздери... А когда массы поднялись, вы
ихъ предали и продали... Социалисты, мать вашу... Вотъ вамъ социалисты --
ваши германские друзья и приятели... Разве мы, марксисты, этого не
предсказывали, что они готовятъ фашизмъ, что они будутъ лизать пятки любому
Гитлеру, что они точно такъ {176} же продадутъ и предадутъ германская массы,
какъ вотъ вы продали русския? А теперь — тоже вроде васъ — думаютъ: ахъ,
какие мы девственные, ахъ, какие мы чистые... Ахъ, мы никого не
насиловали... А что этихъ социалистовъ всякий, у кого есть деньги, .... и
спереди, и сзади — такъ ведь это же за "i"настоящия"/i" деньги, за валюту, не за
какой-нибудь советский червонецъ... Не за трудовой кусокъ хлеба!
Голосъ Чекалина сталъ визгливъ. Онъ жестикулировалъ своимъ
буттербродомъ изъ репы, икра разлеталась во все стороны, но онъ этого не
замечалъ... Потомъ онъ какъ-то спохватился...
— Простите, что я такъ крою... Это, понимаете, не васъ персонально...
Давайте, что ли, выпьемъ...
Выпили.
— ... Не васъ персонально. Что — васъ разстреливать? Это всякий
дуракъ можетъ. А вотъ вы мне ответьте...
Я подумалъ о той смертельной братской ненависти, которая и разделяетъ,
и связываетъ эти две подсекты социализма — большевиковъ и меньшевиковъ.
Ненависть эта тянется уже полвека, и говорить о ней — не стоило.
— Ответить, конечно, можно было-бы, но это — не моя тема. Я,
видите-ли, никогда въ своей жизни ни на секунду не былъ социалистомъ.
Чекалинъ уставился на меня въ недоумении и замешательстве. Вся его
филлипика пролетела впустую, какъ зарядъ картечи сквозь привидение.
— Ахъ, такъ... Тогда — извините... Не зналъ. А кемъ же вы были?
— Говоря ориентировочно — монархистомъ. О чемъ ваше уважаемое
заведение имеетъ исчерпывающия данныя. Такъ, что и скромничать не стоитъ.
Видно было: Чекалинъ чувствовалъ, что со всемъ своимъ негодованиемъ
противъ социалистовъ онъ попалъ въ какое-то глупое и потому безпомощное
положение. Онъ воззрился на меня съ какимъ-то недоумениемъ.
— Послушайте. Документы я ваши виделъ... въ вашемъ личномъ деле. Ведь
вы же изъ крестьянъ. Или — документы липовые?
— Документы настоящие... Предупреждаю васъ по хорошему — насчетъ
классоваго анализа здесь ничего не выйдетъ. Маркса я знаю не хуже, чемъ
Бухаринъ. А если и выйдетъ — такъ совсемъ не по Марксу... Насчетъ
классоваго анализа — и не пробуйте...
Чекалинъ пожалъ плечами.
— Ну, въ этомъ разрезе монархия для меня — четвертое измерение. Я
понимаю представителей дворянскаго землевладения. Тамъ были прямые классовые
интересы... Что вамъ отъ монархии?
— Много. Въ частности то, что монархия была единственнымъ стержнемъ
государственной жизни. Правда, не густымъ, но все же единственнымъ.
Чекалинъ несколько оправился отъ своего смущения и {177} смотрелъ на
меня съ явнымъ любопытствомъ такъ, какъ некий ученый смотрелъ бы на некое
очень любопытное ископаемое.
— Та-акъ... Вы говорите — единственнымъ стержнемъ... А теперь,
дескать, съ этого стержня сорвались и летимъ, значитъ, къ чортовой матери.
— Давайте уговоримся — не митинговать. Массъ тутъ никакихъ нету.
Мировая революция лопнула явственно. Куда же мы летимъ?
— Къ строительству социализма въ одной стране, — сказалъ Чекалинъ, и
въ голосе его особенной убедительности не было.
— Такъ... А вы не находите, что все это гораздо ближе стоитъ къ
какой-нибудь весьма свирепой азиатской деспотии, чемъ къ самому завалящему
социализму? И сколько народу придется еще истребить, чтобы построить этотъ
социализмъ такъ, какъ онъ строится теперь — то-есть пулеметами. И не
останется ли, въ конце концовъ, на всей пустой русской земле два настоящихъ
социалиста, безо всякихъ уклоновъ — Сталинъ и Кагановичъ?
— Это, извините, жульническая постановка вопроса. Конечно, безъ жертвъ
не обойтись. Вы говорите — пулеметами? Что-жъ, картофель тоже штыками
выколачивали... Не нужно слишкомъ ужъ высоко ценить человеческую жизнь.
Когда правительство строитъ железную дорогу — оно тоже приноситъ
человеческия жертвы. Статистика, кажется, даже подсчитала, что на столько-то
километровъ пути приходится столько-то человеческихъ жертвъ въ годъ. Такъ
что-жъ, по вашему, и железныхъ дорогъ не строить? Тутъ ничего не
поделаешь... математика... Такъ и съ нашими эшелонами... Конечно, тяжело...
Вотъ вы несколько снизили процентъ этихъ несчастныхъ случаевъ, но въ общемъ
— все это пустяки. Командиръ, который въ бою будетъ заботиться не о победе,
а о томъ, какъ бы избежать потерь — такой командиръ ни черта не стоитъ.
Такого выкрасить и выбросить... Вы говорите — зверства революции. Пустое
слово. Зверства тогда остаются зверствами, когда ихъ недостаточно. Когда оне
достигаютъ цели — оне становятся святой жертвой. Армия, которая пошла въ
бой, потеряла десять процентовъ своего состава и не достигла цели — она эти
десять процентовъ потеряла зря. Если она потеряла девяносто процентовъ и
выиграла бой — ея потери исторически оправданы. То же и съ нами. Мы думаемъ
не о потеряхъ, а о победе. Намъ отступать нельзя... Ни передъ какими
потерями... Если мы только на вершокъ не дотянемъ до социализма, тогда все
это будетъ зверствомъ и только. Тогда идея социализма будетъ
дискредитирована навсегда. Намъ остановки — не дано... Еще десять
миллионовъ. Еще двадцать миллионовъ. Все равно. Назадъ дороги нетъ. Нужно
идти дальше. Ну что-жъ, — добавилъ онъ, заглянувъ въ свою пустую плошку, --
давайте, что-ли, действовать дальше?..
Я кивнулъ головой. Чекалинъ налилъ наши сосуды. Мы молча чокнулись...
— Да, — сказалъ я, — вы наполовину правы: назадъ, действительно,
дороги нетъ. Но согласитесь сами, что и впереди ничего не видать... Господь
Богъ вовсе не устроилъ человека {178} социалистомъ. Можетъ быть, это и не
очень удобно, но это — фактъ. Человекъ живетъ теми же инстинктами, какими
онъ жилъ и во время Римской империи... Римское право исходило изъ того
предположения, что человекъ действуетъ прежде всего, какъ "добрый отецъ
семейства" — cum bonus pater familias, то-есть онъ прежде всего,
напряженнее всего, действуетъ въ интересахъ себя и своей семьи.
— Философия мещанскаго эгоизма...
— Во-первыхъ — вовсе не философия, а биология... Такъ устроенъ
человекъ. У него крыльевъ нетъ. Это очень жалко. Но если вы перебьете ему
ноги — то онъ летать все-таки не будетъ... Вотъ вы попробуйте вдуматься въ
эти годы, годы революции: тамъ, где коммунизмъ — тамъ голодъ. Стопроцентный
коммунизмъ — стопроцентный голодъ. Жизнь начинаетъ расти только тамъ, где
коммунизмъ отступаетъ: НЭП, приусадебные участки, сдельщина. На территорияхъ
чистаго коммунизма — и трава не растетъ... Мне кажется, что это
принадлежитъ къ числу немногихъ совсемъ очевидныхъ вещей...
— Да, остатки капиталистическаго сознания въ массахъ оказались более
глубоки, чемъ мы предполагали... Переделка человека — идетъ очень медленно.
— И вы его переделаете?
— Да, мы создадимъ новый типъ социалистическаго человека, — сказалъ
Чекалинъ какимъ-то партийнымъ тономъ — твердо, но безъ особаго внутренняго
убеждения.
Я обозлился.
— Переделается? Или, какъ въ такихъ случаяхъ говоритъ церковь,
совлечете съ него ветхаго Адама? Господи, какая чушь!.. За переделку
человека брались организации на много покрупнее и поглубже, чемъ
коммунистическая.
— Кто же это брался?
— Хотя бы религия. А она передъ вами имеетъ совершенно неизмеримыя
преимущества.
— Религия — передъ коммунизмомъ?
— Ну, конечно... Религия имеетъ передъ вами-то преимущество, что ея
обещания реализуются на томъ свете. Пойдите, проверьте... А ваши уже много
разъ проверены. Темъ более, что вы съ ними очень торопитесь...
Социалистический рай у васъ уже долженъ былъ наступить разъ пять: после
свержения буржуазнаго правительства, после захвата фабрикъ и прочаго, после
разгрома белой армии, после пятилетки... Теперь — после второй пятилетки...
— Все это — верно, история — тугая баба. Но мы обещаемъ не мифъ, а
реальность.
— Скажите, пожалуйста, разве для средневековаго человека рай и адъ
были мифомъ, а не реальностью? И рай-то этотъ былъ не какой-то куцый,
социалистический, на одну человеческую жизнь и на пять фунтовъ хлеба, вместо
одного. Это былъ рай всамделишный — безконечное блаженство на безконечный
периодъ времени... Или — соответствующий адъ. Такъ вотъ — и {179} это не
помогло... Никого не переделали... Любой христианинъ двадцатаго века живетъ
и действуетъ по точно такимъ же стимуламъ, какъ действовалъ римлянинъ две
тысячи летъ тому на задъ — какъ добрый отецъ семейства.
— И отъ насъ ничего не останется?
— И отъ васъ ничего не останется. Разве только что-нибудь побочное и
решительно ничемъ не предусмотренное...
Чекалинъ усмехнулся... устало и насмешливо.
— Ну что-жъ, выпьемъ что ли хоть за непредусмотренное. Не останется,
вы говорите... Можетъ быть, и не останется... Но если что-нибудь въ истории
человечества и останется — такъ отъ насъ, а не отъ васъ. "А вы на земле
проживете, какъ черви слепые живутъ, ни сказокъ про васъ не разскажутъ, ни
песенъ про васъ не споютъ"...
— Ежели говорить откровенно, такъ насчетъ песенъ — мне въ высокой
степени плевать. Будутъ обо мне петь песни или не будутъ, будутъ строить мне
монументы или не будутъ — мне решительно все равно. Но я знаю, что
монументъ — это людей соблазняетъ... Какимъ-то таинственнымъ образомъ, но
соблазняетъ... И всякий норовитъ взгромоздить на свою шею какой-нибудь
монументъ. Конечно, жить подъ нимъ не очень удобно — зато монументъ... Но
строить его на своей шее и своей кровью?.. Чтобы потомъ какая-нибудь
скучающая и ужъ совсемъ безмозглая американка щелкала своимъ кодакомъ
сталинския пирамиды, построенныя на моихъ костяхъ — это извините. Въ эту
игру я, по мере моей возможности, играть не буду...
— Не вы будете играть — такъ вами будутъ играть...
— Въ этомъ вы правы. Тутъ — крыть нечемъ. Действительно играютъ. И не
только мною... Вотъ поэтому-то милостивые государи, населяющие культурный и
христианский миръ въ двадцатомъ веке после Рождества Христова, и сели въ
лужу мировой войны, кризиса, коммунизма и прочаго.
— Вотъ поэтому-то мы и строимъ коммунизмъ.
— Такъ сказать — клинъ клиномъ.
— Да, клинъ клиномъ...
— Не очень удачно... Когда одинъ клинъ вышибаютъ другимъ — то только
для того, чтобы въ конечномъ счете вышибить ихъ оба...
— Вотъ мы и вышибемъ всякую государственность... И построимъ свободное
человеческое общество.
Я вздохнулъ. Разговоръ начиналъ приобретать скучный характеръ...
Свободное человеческое общество...
— Я знаю, вы въ это не верите...
— А вы верите?
Чекалинъ какъ-то неопределенно пожалъ плечами.
— Вы, конечно, церковной литературы не читали, — спросилъ я.
— Откуда?
— Напрасно. Тамъ есть очень глубокая вещи. Вотъ, {180} напримеръ, --
это относится и къ вамъ: "верю, Господи, помоги неверию моему"...
— Какъ, какъ вы сказали?
Я повторилъ. Чекалинъ посмотрелъ на меня не безъ любопытства...
— Сказано крепко. Не зналъ, что попы такия вещи говорить умеютъ...
— Вы принадлежите къ числу людей, которые не то что верятъ, а скорее
цепляются за веру... которая когда-то, вероятно, была... И васъ все меньше и
меньше. На смену вамъ идутъ Якименки, которые ни въ какой рай не верятъ,
которымъ на все, кроме своей карьеры, наплевать и для которыхъ вы, Чекалинъ,
— какъ бельмо на глазу... Будущаго не знаемъ — ни вы, ни я. Но пока что --
процессъ революции развивается въ пользу Якименки, а не въ вашу пользу...
Люди съ убеждениями — какими бы то ни было убеждениями — сейчасъ не ко
двору. И вы не ко двору. На всякия тамъ ваши революции, заслуги, стажъ и
прочее — Сталину въ высокой степени наплевать. Ему нужно одно --
безпрекословные исполнители...
— Я вовсе и не скрываю, что я, конечно, одна изъ жертвъ на пути къ
социализму.
— Это ваше субъективное ощущение. А объективно вы пропадете потому,
что станете на пути Якименки, на пути аппарата, на путяхъ Сталинскому
абсолютизму.
— Позвольте, ведь вы сами говорили, что вы — монархистъ,
следовательно, вы за абсолютизмъ.
— Самодержавие не было абсолютизмомъ. И кроме того, монархия — не
непременно самодержавие. Русский же царь, коронуясь, выходилъ къ народу и
троекратно кланялся ему въ землю. Это, конечно, символъ, но это кое что
значитъ. А вы попробуйте заставить вашего Сталина поклониться народу, въ
какомъ угодно смысле. Куда тамъ къ чорту. Ведь это — вождь... Гений...
Полубогъ... Вы подумайте только, какой жуткий подхалимажъ онъ около себя
развелъ. Ведь вчуже противно...
— Да. Но Сталинъ — это нашъ стержень. Выдернули царя, и весь старый
строй пошелъ къ чорту. Выдерните теперь Сталина, и вся партия пойдетъ къ
чорту. У насъ тоже свои Керенские есть. Другъ другу въ глотку вцепятся.
— Позвольте, а какъ же тогда съ массами? Которыя — какъ это --
беззаветно преданныя...
— Послушайте, Солоневичъ, бросьте вы демагогию разводить. При чемъ
здесь массы? Кто и когда съ массами считался? Если массы зашебаршатъ — мы
имъ такия салазки загнемъ! Дело не въ массахъ, дело въ руководство. Вамъ съ
Николаемъ Последнимъ не повезло — это ужъ, действительно, не повезло. И
намъ со Сталинымъ не везетъ. Дубина, что и говорить... Претъ въ тупикъ
полнымъ ходомъ..
— Ага, — сказалъ я, — признаете...
— Да, что ужъ тутъ. Германскую революцию проворонили, китайскую
революцию проворонили. Мужика ограбили, рабочаго оттолкнули, партийный
костякъ — разгромленъ. А теперь — не дай {181} Богъ — война... Конечно,
отъ насъ ни пуха ни пера не останется... Но немного останется и отъ России
вообще. Вотъ вы о третьей революции говорили. А знаете ли вы, что конкретно
означаетъ третья революция?
— Приблизительно знаю.
— Ой ли? Пойдетъ мужикъ колхозы делить — делить ихъ будетъ, конечно,
съ оглоблями... Возстанутъ всякие Петлюры и Махно. Разведутся всякия
кислокапустянския республики... Подумать страшно... А вы говорите — третья
революция... Эхъ, взялись за гужъ — нужно тянуть, ничего не поделаешь.
Конечно, вытянемъ ли — очень еще неизвестно. Можетъ быть, гужъ окажется и
действительно не подъ силу...
Чекалинъ заглянулъ въ свою плошку, потомъ въ бутылку и, ничего тамъ не
обнаруживъ, молча опять полезъ подъ кровать, въ чемоданъ.
— Не хватитъ ли? — сказалъ я съ сомнениемъ.
— Плюньте, — ответилъ Чекалинъ тономъ, не допускающимъ возражений. Я
и не сталъ допускать возражений. Чекалинъ пошарилъ по столу.
— Где это мой спутникъ коммуниста?
Я передалъ ему штопоръ. Чекалинъ откупорилъ бутылку, налилъ стаканъ и
плошку, мы хлебнули по глотку и закурили. Такъ мы сидели и молчали. По одну
сторону стола съ бутылками (общероссийская надпартийная платформа) --
каторжникъ и контръ-революционеръ, по другую — чекистъ и коммунистъ. За
окномъ выла вьюга. Мне лезли въ голову мысли о великомъ тупике: то слова
Маяковскаго о томъ, что "для веселия планета наша плохо оборудована", то
фраза Ахматовой — "любитъ, любитъ кровушку русская земля". Чекалину,
видимо, тоже что-то лезло въ голову. Онъ допилъ свою плошку, всталъ,
поднялся, сталъ у окна и уставился въ черную, вьюжную ночь, какъ бы пытаясь
увидеть тамъ какой-то выходъ, какой-то просветъ...
Потомъ онъ молча подошелъ къ столу, снова налилъ наши сосуды, медленно
вытянулъ полъ плошки, поставилъ на столъ и спросилъ:
— Скажите, вотъ насчетъ того, что царь кланялся народу, это — въ
самомъ деле или только выдумано?
— Въ самомъ деле. Древний обрядъ...
— Интересно... Пожалуй, наше, какъ вы это говорите, "уважаемое
заведение" очень правильно оцениваетъ настоящую опасность... Можетъ быть,
опасность — вовсе не со стороны эсэровъ и меньшевиковъ... Помню — это
было, кажется, въ прошломъ году — я работалъ въ Сиблаге, около Омска...
Прошелъ по деревнямъ слухъ, что какая-то великая княжна где-то въ батрачкахъ
работаетъ... — Чекалинъ снова передернулъ плечами. — Такъ все колхозы
опустели — мужикъ поперъ на великую княжну смотреть... Да... А кто попретъ
на социалиста?.. Чепуха социалисты — только подъ ногами путались — и у
насъ, и у васъ... Да... Но напутали — много... Теперь — чортъ его
знаетъ?.. Въ общемъ, что и говорить: очень паршиво все — это... Но вы {182}
делаете одну капитальную ошибку... Вы думаете, что когда намъ свернутъ шею
— станетъ лучше? Да, хлеба будетъ больше... Эшелоновъ — не знаю... Ведь,
во всякомъ случае, миллионовъ пять будутъ драться за Сталина... Значитъ,
разница будетъ только въ томъ, что вотъ сейчасъ я васъ угощаю коньякомъ, а
тогда, можетъ быть, вы меня будете угощать... въ какомъ-нибудь
белогвардейскомъ концлагере... Такъ что особенно весело — оно тоже не
будетъ... Но только, вместе съ нами, пойдутъ ко всемъ чертямъ и все мечты о
лучшемъ будущемъ человечества... Вылезетъ какой-нибудь Гитлеръ — не этотъ,
этотъ ерунда, этотъ глубокий провинциалъ... А настоящий, мировой...
Какая-нибудь окончательная свинья сядетъ на тронъ этой мечты и поворотитъ
человечество назадъ, къ среднимъ векамъ, къ папству, къ инквизиции. Да,
конечно, и мы — мы ходимъ по пупъ въ крови... И думаемъ, что есть какое-то
небо... А, можетъ, и неба никакого нету... Только земля — и кровь до пупа.
Но если человечество увидитъ, что неба нетъ и не было... Что эти миллионы
погибли совсемъ зря...
Чекалинъ, не переставая говорить, протянулъ мне свою плошку, чокнулся,
опрокинулъ въ себя полный стаканъ и продолжалъ взволнованно и сбивчиво:
— Да, конечно, крови оказалось слишкомъ много... И удастся ли
переступить черезъ нее — не знаю. Можетъ быть, и не удастся... Насъ --
мало... Васъ — много... А подъ ногами — всякие Стародубцевы... Конечно,
насчетъ мировой революции — это уже пишите письма: проворонили. Теперь бы
хоть Россию вытянуть... Что-бъ хоть штабъ мировой революции остался.
— А для васъ Россия — только штабъ мировой революции и ничего больше?
— А если она не штабъ революции, — такъ кому она нужна?
— Многимъ, въ частности, и мне.
— Ва
...Закладка в соц.сетях
