Жанр: Политика
Труды
...сегда.
Пророчество Авдеева резко подчеркнуло его. Если такую штуку смогъ сообразить
Авдеевъ, то почему ее не можетъ сообразить, скажемъ, Якименко?.. Не этимъ ли
объясняется Якименская корректность и прочее? Дать намъ возможность
подготовиться, выйти и потомъ насмешливо сказать: "ну, что-жъ, поиграли — и
довольно, пожалуйте къ стенке". Ощущение почти мистической безпомощности,
никоего невидимаго, но весьма недреманнаго ока, которое, насмешливо
прищурившись, не спускаетъ съ насъ своего взгляда, — было такъ реально, что
я повернулся и огляделъ темные углы нашей избы. Но изба была пуста... Да,
нервы все-таки сдаютъ...
Борисъ вернулся и принесъ две бутылки водки. Юра всталъ, зябко кутаясь
въ бушлатъ, налилъ въ котелокъ воды и поставилъ въ печку... Разстелили на
полу у печки газетный листъ. Борисъ выложилъ изъ кармана несколько соленыхъ
окуньковъ, полученныхъ имъ на предметъ санитарнаго изследования, изъ посылки
мы достали кусокъ сала, который, собственно, былъ уже забронированъ для
побега и трогать который не следовало бы...
Юра снова уселся у печки, не обращая внимания даже и на сало, — водка
его вообще не интересовала. Его глаза подъ темной оправой очковъ казались
провалившимися куда-то въ самую глубину черепа.
— Боба, — спросилъ онъ, не отрывая взгляда отъ печки, — не могъ бы
ты устроить его въ лазаретъ надолго?
— Сегодня мы не приняли семнадцать человекъ съ совсемъ отмороженными
ногами, — сказалъ, помолчавъ, Борисъ. — И еще — {238} пять саморубовъ...
Ну, техъ вообще приказано не принимать и даже не перевязывать.
— Какъ, и перевязывать нельзя?
— Нельзя. Что-бъ не повадно было...
Мы помолчали. Борисъ налилъ две кружки и изъ вежливости предложилъ Юре.
Юра брезгливо поморщился.
— Такъ что же ты съ этими саморубами сделалъ? — сухо спросилъ онъ.
— Положилъ въ покойницкую, где ты отъ БАМа отсиживался...
— И перевязалъ? — продолжалъ допрашивать Юра.
— А ты какъ думаешь?
— Неужели, — съ некоторымъ раздражениемъ спросилъ Юра, — этому
Авдееву совсемъ ужъ никакъ нельзя помочь?
— Нельзя, — категорически объявилъ Борисъ. Юра передернулъ плечами.
— И нельзя по очень простой причине. У каждаго изъ насъ есть возможность
выручить несколько человекъ. Не очень много, конечно. Эту ограниченную
возможность мы должны использовать для техъ людей, которые имеютъ хоть
какие-нибудь шансы стать на ноги. Авдеевъ не имеетъ никакихъ шансовъ.
— Тогда выходитъ, что вы съ Ватикомъ глупо сделали, что вытащили его
съ девятнадцатаго квартала?
— Это сделалъ не я, а Ватикъ. Я этого Авдеева тогда въ глаза не
видалъ.
— А если бы видалъ?
— Ничего не сделалъ бы. Ватикъ просто поддался своему мягкосердечию.
— Интеллигентския сопли? — иронически переспросилъ я.
— Именно, — отрезалъ Борисъ. Мы съ Юрой переглянулись.
Борисъ мрачно раздиралъ руками высохшую въ ремень колючую рыбешку.
— Такъ что наши бамовские списки — по твоему, тоже интеллигентския
сопли? — съ какимъ-то вызовомъ спросилъ Юра.
— Совершенно верно.
— Ну, Боба, ты иногда такое загнешь, что и слушать противно.
— А ты не слушай.
Юра передернулъ плечами и снова уставился въ печку.
— Можно было бы не покупать этой водки и купить Авдееву четыре кило
хлеба.
— Можно было бы. Что же, спасутъ его эти четыре кило хлеба?
— А спасетъ насъ эта водка?
— Мы пока нуждаемся не въ спасении, а въ нервахъ. Мои нервы хоть на
одну ночь отдохнуть отъ лагеря... Ты вотъ работалъ со списками, а я работаю
съ саморубами...
Юра не ответилъ ничего. Онъ взялъ окунька и попробовалъ разорвать его.
Но въ его пальцахъ изсохшихъ, какъ и этотъ окунекъ, силы не хватило. Борисъ
молча взялъ у него рыбешку и {239} разорвалъ ее на мелкие клочки. Юра
ответилъ ироническимъ "спасибо", повернулся къ печке и снова уставился въ
огонь.
— Такъ все-таки, — несколько погодя спросилъ онъ сухо и резко, --
такъ все-таки, почему же бамовские списки — это интеллигентския сопли?
Борисъ помолчалъ.
— Вотъ видишь ли, Юрчикъ, поставимъ вопросъ такъ: у тебя, допустимъ,
есть возможность выручить отъ БАМа иксъ человекъ. Вы выручали людей, которые
все равно не жильцы на этомъ свете, и, следовательно, посылали людей,
которые еще могли бы прожить какое-то тамъ время, если бы не поехали на БАМ.
Или будемъ говорить такъ: у тебя есть выборъ — послать на БАМ Авдеева или
какого-нибудь более или менее здороваго мужика. На этапе Авдеевъ помретъ
черезъ неделю, здесь онъ помретъ, скажемъ, черезъ полгода — больше и здесь
не выдержитъ. Мужикъ, оставшись здесь, просиделъ бы свой срокъ, вышелъ бы на
волю, ну, и такъ далее. После бамовскаго этапа онъ станетъ инвалидомъ. И
срока своего, думаю, не переживетъ. Такъ вотъ, что лучше и что человечнее:
сократить агонию Авдеева или начать агонию мужика?
Вопросъ былъ поставленъ съ той точки зрения, отъ которой сознание
какъ-то отмахивалось. Въ этой точке зрения была какая-то очень жестокая --
но все-таки правда. Мы замолчали. Юра снова уставился въ огонь.
— Вопросъ шелъ не о замене однихъ людей другими, — сказалъ, наконецъ,
онъ. — Всехъ здоровыхъ все равно послали бы, но вместе съ ними послали бы и
больныхъ.
— Не совсемъ такъ. Но, допустимъ. Такъ вотъ, эти больные у меня
сейчасъ вымираютъ въ среднемъ человекъ по тридцать въ день.
— Если стоять на твоей точке зрения, — вмешался я, — то не стоитъ и
твоего сангородка городить: все равно — только разсрочка агонии.
— Сангородокъ — это другое дело. Онъ можетъ стать постояннымъ
учреждениемъ.
— Я ведь не возражаю противъ твоего городка.
— Я не возражалъ и противъ вашихъ списковъ. Но если смотреть въ корень
вещей — то и списки, и городокъ, въ конце концовъ, — ерунда. Тутъ вообще
ничемъ не поможешь... Все это — для очистки совести и больше ничего.
Единственно, что реально: нужно драпать, а Ватикъ все тянетъ...
Мне не хотелось говорить ни о бегстве, ни о томъ трагическомъ для
русскихъ людей лозунге: "чемъ хуже — темъ лучше". Теоретически, конечно,
оправданъ всякий саботажъ: чемъ скорее все это кончится, темъ лучше. Но на
практике — саботажъ оказывается психологически невозможнымъ. Ничего не
выходитъ...
Теоретически Борисъ правъ: на Авдеева нужно махнуть рукой. А
практически?
— Я думаю, — сказалъ я, — что пока я торчу въ этомъ самомъ штабе, я
смогу устроить Авдеева такъ, чтобы онъ ничего не делалъ. {240}
— Дядя Ваня, — сурово сказалъ Борисъ. — На Медгору все кнопки уже
нажаты. Не сегодня-завтра насъ туда перебросятъ — и тутъ ужъ мы ничего не
поделаемъ. Твоя публика изъ свирьлаговскаго штаба тоже черезъ месяцъ
сменится — и Авдеева, после некоторой передышки, снова выкинуть догнивать
на девятнадцатый кварталъ. Ты жалеешь потому, что ты только два месяца въ
лагере и что ты, въ сущности, ни черта еще не видалъ. Что ты видалъ? Былъ ты
на сплаве, на лесосекахъ, на штрафныхъ лагпунктахъ? Нигде ты еще, кроме
своего УРЧ, не былъ... Когда я вамъ въ Салтыковке разсказывалъ о Соловкахъ,
такъ Юрчикъ чуть не въ глаза мне говорилъ, что я не то преувеличиваю, не то
просто вру. Вотъ еще посмотримъ, что насъ тамъ на севере, въ ББК, будетъ
ожидать... Ни черта мы по существу сделать не можемъ: одно самоутешение. Мы
не имеемъ права тратить своихъ нервовъ на Авдеева. Что мы можемъ сделать?
Одно мы можемъ сделать — сохранить и собрать все свои силы, бежать и тамъ,
заграницей, тыкать въ носъ всемъ темъ идиотамъ, которые вопятъ о советскихъ
достиженияхъ, что когда эта желанная и великая революция придетъ къ нимъ, то
они будутъ дохнуть точно такъ же, какъ дохнетъ сейчасъ Авдеевъ. Что "i"ихъ
дочери"/i" пойдутъ стирать белье въ Кеми и станутъ лагерными проститутками, что
трупы "i"ихъ"/i" сыновей будутъ выкидываться изъ эшелоновъ.
Бориса, видимо, прорвало. Онъ сжалъ въ кулаке окунька и нещадно мялъ
его въ пальцахъ...
— ... Эти идиоты думаютъ, что за ихъ теперешнюю левизну, за
славословие, за лизание Сталинскихъ пятокъ — имъ потомъ дадутъ персональную
пенсию! Они-де будутъ первыми людьми своей страны!.. Первымъ человекъ изъ
этой сволочи будетъ тотъ, кто сломаетъ всехъ остальныхъ. Какъ Сталинъ
сломалъ и Троцкаго, и прочихъ. Сукины дети... Ужъ после нашихъ эсэровъ,
меньшевиковъ, Раковскихъ, Муравьевыхъ и прочихъ — можно было бы хоть
чему-то научиться... Нужно имъ сказать, что когда придетъ революция, то
мистеръ Эррю будетъ сидеть въ подвале, дочь его — въ лагерной прачешной,
сынъ — на томъ свете, а заправлять будетъ Сталинъ и Стародубцевъ. Вотъ что
мы должны сделать... И нужно бежать. Какъ можно скорее. Не тянуть и не
возжаться съ Авдеевыми... Къ чортовой матери!..
Борисъ высыпалъ на газету измятые остатки рыбешки и вытеръ платкомъ
окровавленную колючками ладонь. Юра искоса посмотрелъ на его руку и опять
уставился въ огонь. Я думалъ о томъ, что, пожалуй, действительно нужно не
тянуть... Но какъ? Лыжи, следъ, засыпанные снегомъ леса, незамерзающие
горные ручьи... Ну его къ чорту — хотя бы одинъ вечеръ не думать обо всемъ
этомъ... Юра, какъ будто уловивъ мое настроение, какъ-то не очень логично
спросилъ, мечтательно смотря въ печку:
— Но неужели настанетъ, наконецъ, время, когда мы, по крайней мере, не
будемъ видеть всего этого?.. Какъ-то — не верится...
Разговоръ перепрыгнулъ на будущее, которое казалось {241} одновременно
и такимъ возможнымъ, и такимъ невероятнымъ, о будущемъ по ту сторону.
Авдеевский дьяволъ пересталъ бродить передъ окнами, а опасности побега
перестали сверлить мозгъ..
На другой день одинъ изъ моихъ свирьлаговскихъ сослуживцевъ ухитрился
устроить для Авдеева работу сторожемъ на еще несуществующей свирьлаговской
телефонной станции — изъ своей станции ББК уволокъ все, включая и оконныя
стекла. Послали курьера за Авдеевымъ, но тотъ его не нашелъ.
Вечеромъ въ нашу берлогу ввалился Борисъ и мрачно заявилъ, что съ
Авдеевымъ все устроено.
— Ну, вотъ, я ведь говорилъ, — обрадовался Юра, — что если поднажать
— можно устроить...
Борисъ помялся и посмотрелъ на Юру крайне неодобрительно.
— Только что подписалъ свидетельство о смерти... Вышелъ отъ насъ,
запутался что-ли... Днемъ нашли его въ сугробе — за электростанцией...
Нужно было вчера проводить его, все-таки...
Юра замолчалъ и съежился. Борисъ подошелъ къ окну и снова сталъ
смотреть въ прямоугольникъ вьюжной ночи...
¶ПОСЛеДНиЕ ДНИ ПОДПОРОЖЬЯ§
Изъ Москвы, изъ ГУЛАГа пришла телеграмма: лагерный пунктъ Погра со
всемъ его населениемъ и инвентаремъ считать за ГУЛАГомъ, запретить всякия
переброски съ лагпункта.
Объ этой телеграмме мне, въ штабъ Свирьлага, позвонилъ Юра, и тонъ у
Юры былъ растерянный и угнетенный. Къ этому времени всякими способами были,
какъ выражался Борисъ, "нажаты все кнопки на Медгору". Это означало, что со
дня на день изъ Медгоры должны привезти требование на всехъ насъ трехъ. Но
Борисъ фигурировалъ въ спискахъ живого инвентаря Погры, Погра — закреплена
за ГУЛАГомъ, изъ подъ высокой руки ГУЛАГа выбраться было не такъ просто,
какъ изъ Свирьлага въ ББК, или изъ ББК — въ Свирьлагъ. Значитъ, меня и Юру
заберутъ подъ конвоемъ въ ББК, а Борисъ останется здесь... Это — одно.
Второе: изъ-за этой телеграммы угрожающей тенью вставала мадемуазель Шацъ,
которая со дня на день могла приехать ревизовать свои новыя владения и
"укрощать" Бориса своей махоркой и своимъ кольтомъ.
Борисъ сказалъ: надо бежать, не откладывая ни на одинъ день. Я сказалъ:
нужно попробовать извернуться. Намъ не удалось ни бежать, ни извернуться.
Вечеромъ, въ день получения этой телеграммы, Борисъ пришелъ въ нашу
избу, мы продискуссировали еще разъ вопросъ о возможномъ завтрашнемъ побеге,
не пришли ни къ какому соглашению и легли спать. Ночью Борисъ попросилъ у
меня кружку воды. Я подалъ воду и пощупалъ пульсъ. Пульсъ у Бориса былъ подъ
сто двадцать: это былъ припадокъ его старинной малярии — вещь, которая въ
России сейчасъ чрезвычайно распространена. Проектъ завтрашняго побега былъ
ликвидированъ автоматически. Следовательно, оставалось только
изворачиваться. {242}
Мне было очень неприятно обращаться съ этимъ деломъ къ Надежде
Константиновне: женщина переживала трагедию почище нашей. Но я попробовалъ:
ничего не вышло. Надежда Константиновна посмотрела на меня пустыми глазами и
махнула рукой: "ахъ, теперь мне все безразлично"... У меня не хватило духу
настаивать.
15-го марта вечеромъ мне позвонили изъ ликвидкома и сообщили, что я
откомандировываюсь обратно въ ББК. Я пришелъ въ ликвидкомъ. Оказалось, что
на насъ двоихъ — меня и Юру — пришло требование изъ Медгоры въ числе еще
восьми человекъ интеллигентнаго живого инвентаря, который ББК забиралъ себе.
Отправка — завтра въ 6 часовъ утра. Сделать уже ничего было нельзя.
Сейчасъ я думаю, что болезнь Бориса была везеньемъ. Сейчасъ, после опыта
шестнадцати сутокъ ходьбы черезъ карельскую тайгу, я уже знаю, что зимой мы
бы не прошли. Тогда — я этого еще не зналъ. Болезнь Бориса была снова какъ
какой-то рокъ, какъ ударъ, котораго мы не могли ни предусмотреть, ни
предотвратить. Но списки были уже готовы, конвой уже ждалъ насъ, и
оставалось только одно: идти по течению событий... Утромъ мы сурово и почти
молча попрощались съ Борисомъ. Коротко и твердо условились о томъ, что где
бы мы ни были — 28-го июля утромъ мы бежимъ... Больше объ этомъ ничего не
было сказано. Перекинулись несколькими незначительными фразами. Кто-то изъ
насъ попытался было даже деланно пошутить — но ничего не вышло. Борисъ съ
трудомъ поднялся съ наръ, проводилъ до дверей и на прощание сунулъ мне въ
руку какую-то бумажку: "после прочтешь"... Я зашагалъ, не оглядываясь:
зачемъ оглядываться?..
Итакъ, еще одно "последнее прощание"... Оно было не первымъ. Но сейчасъ
— какие шансы, что намъ удастся бежать всемъ тремъ? Въ подавленности и боли
этихъ минутъ мне казалось, что шансовъ — никакихъ, или почти никакихъ... Мы
шли по еще темнымъ улицамъ Подпорожья, и въ памяти упорно вставали наши
предыдущия "последния" прощания: въ ленинградскомъ ГПУ полгода тому назадъ,
на Николаевскомъ вокзале въ Москве, въ ноябре 1926 года, когда Бориса за его
скаутские грехи отправляли на пять летъ въ Соловки...
___
Помню: уже съ утра, холоднаго и дождливаго, на Николаевскомъ вокзале
собралась толпа мужчинъ и женщинъ, друзей и родныхъ техъ, которыхъ сегодня
должны были пересаживать съ "чернаго ворона" Лубянки въ арестантский поездъ
на Соловки. Вместе со мною была жена брата, Ирина, и былъ его первенецъ,
котораго Борисъ еще не видалъ: семейное счастье Бориса длилось всего пять
месяцевъ.
Никто изъ насъ не зналъ, ни когда привезутъ заключенныхъ, ни где ихъ
будутъ перегружать. Въ те добрыя, старыя времена, когда ГПУ-ский терроръ еще
не охватывалъ миллионовъ, какъ онъ {243} охватываетъ ихъ сейчасъ --
погрузочныя операции еще не были индустриализированы. ГПУ еще не имело
своихъ погрузочныхъ платформъ, какия оно имеетъ сейчасъ. Возникали и
исчезали слухи. Толпа провожающихъ металась по путямъ, платформамъ и
тупичкамъ. Бледныя, безмерно усталыя женщины — кто съ узелкомъ, кто съ
ребенкомъ на рукахъ — то бежали куда-то къ посту второй версты, то
разочарованно и безсильно плелись обратно. Потомъ — новый слухъ, и толпа,
точно въ панике, опять устремляется куда-то на вокзальные задворки. Даже я
усталъ отъ этихъ путешествий по стрелкамъ и по лужамъ, закутанный въ одеяло
ребенокъ оттягивалъ даже мои онемевшия руки, но эти женщины, казалось, не
испытывали усталости: ихъ вела любовь.
Такъ промотались мы целый день. Наконецъ, поздно вечеромъ, часовъ около
11-ти, кто-то прибежалъ и крикнулъ: "везутъ". Все бросились къ тупичку, на
который уже подали арестантские вагоны. Тогда — это были только вагоны,
настоящие, классные, хотя и съ решетками, но только вагоны, а не безконечные
телячьи составы, какъ сейчасъ. Первый "воронъ", молодцевато описавъ кругъ,
повернулся задомъ къ вагонамъ, конвой выстроился двойной цепью, дверцы
"ворона" раскрылись, и изъ него въ вагоны потянулась процессы страшныхъ
людей — людей, изжеванныхъ голодомъ и ужасомъ, тоской за близкихъ и
перспективами Соловковъ — острова смерти. Шли какие-то люди въ
священническихъ рясахъ и люди въ военной форме, люди въ очкахъ и безъ
очковъ, съ бородами и безусые. Въ неровномъ свете раскачиваемыхъ ветромъ
фонарей, сквозь пелену дождя мелькали неизвестныя мне лица, шедшия,
вероятнее всего, на тотъ светъ... И вотъ:
Полусогнувшись, изъ дверцы "ворона" выходитъ Борисъ. Въ рукахъ --
мешокъ съ нашей последней передачей, вещи и провиантъ. Лицо стало бледнымъ,
какъ бумага, — пять месяцевъ одиночки безъ прогулокъ, свиданий и книгъ. Но
плечи — такъ же массивны, какъ и раньше. Онъ выпрямляется и своими
близорукими глазами ищетъ въ толпе меня и Ирину. Я кричу:
— Cheer up, Bobby!
Борисъ что-то отвечаетъ, но его голоса не слышно: не я одинъ бросаю
такой, можетъ быть, прощальный крикъ. Борисъ выпрямляется, на его лице
бодрость, которую онъ хочетъ внушить намъ, онъ подымаетъ руку, но думаю, онъ
насъ не видитъ: темно и далеко. Черезъ несколько секундъ его могучая фигура
исчезаетъ въ рамке вагонной двери. Сердце сжимается ненавистью и болью...
Но, о Господи...
Идутъ еще и еще. Вотъ какия-то девушки въ косыночкахъ, въ ситцевыхъ
юбчонкахъ — безъ пальто, безъ одеялъ, безо всякихъ вещей. Какой-то юноша
летъ 17-ти, въ однихъ только трусикахъ и въ тюремныхъ "котахъ". Голова и
туловище закутаны какимъ-то насквозь продырявленнымъ одеяломъ. Еще юноша,
почти мальчикъ, въ стоптанныхъ "тапочкахъ", въ безрукавке и безъ ничего
больше... И этихъ детей "i"въ такомъ виде"/i" шлютъ въ Соловки!.. Что они,
шестнадцатилетния, сделали, чтобы ихъ обрекать {244} на медленную и
мучительную смерть? Какие шансы у нихъ вырваться живыми изъ Соловецкаго
ада?..
Личную боль перехлестываетъ что-то большее. Ну, что Борисъ? Съ его
физической силой и жизненнымъ опытомъ, съ моей финансовой и прочей
поддержкой съ воли — а у меня есть чемъ поддержать, и пока у меня есть
кусокъ хлеба — онъ будетъ и у Бориса — Борисъ, можетъ быть, пройдетъ
черезъ адъ, но у него есть шансы и пройти и выйти. Какие шансы у этихъ
детей? Откуда они? Что сталось съ ихъ родителями? Почему они здесь,
полуголыя, безъ вещей, безъ продовольствия? Где отецъ вотъ этой 15-16-летней
девочки, которая ослабевшими ногами пытается переступать съ камня на камень,
чтобы не промочить своихъ изодранныхъ полотняныхъ туфелекъ? У нея въ рукахъ
— ни одной тряпочки, а въ лице — ни кровинки. Кто ея отецъ?
Контръ-революционеръ ли, уже "ликвидированный, какъ классъ", священникъ ли,
уже таскающий бревна въ ледяной воде Белаго моря, меньшевикъ ли, замешанный
въ шпионаже и ликвидирующий свою революционную веру въ камере какого-нибудь
страшнаго суздальскаго изолятора?
Но процессия уже закончилась. "Вороны" ушли. У вагоновъ стоитъ караулъ.
Вагоновъ не такъ и много: всего пять штукъ. Я тогда еще не зналъ, что въ
1933 году будутъ слать не вагонами, а поездами...
Публика расходится, мы съ Ириной еще остаемся. Ирина хочетъ
продемонстрировать Борису своего потомка, я хочу передать еще кое-какия вещи
и деньги. Въ дипломатическия переговоры съ караульнымъ начальникомъ
вступаетъ Ирина съ потомкомъ на рукахъ. Я остаюсь на заднемъ плане. Молодая
мать съ двумя длинными косами и съ малюткой, конечно, подействуетъ гораздо
сильнее, чемъ вся моя советская опытность.
Начальникъ конвоя, звеня шашкой, спускается со ступенекъ вагона. "Не
полагается, да ужъ разъ такое дело"... Беретъ на руки свертокъ съ
первенцемъ: "ишь ты, какой онъ... У меня тоже малецъ вроде этого есть,
только постарше... ну, не ори, не ори, не съемъ... сейчасъ папаше тебя
покажемъ".
Начальникъ конвоя со сверткомъ въ рукахъ исчезаетъ въ вагоне. Намъ
удается передать Борису все, что нужно было передать...
И все это — уже въ прошломъ... Сейчасъ снова боль, и тоска, и
тревога... Но сколько разъ былъ "i"последний"/i" разъ, который не оказывался
последнимъ... Можетъ быть, и сейчасъ вывезетъ.
___
Отъ Подпорожья мы подъ небольшимъ конвоемъ идемъ къ станции. Начальникъ
конвоя — развеселый и забубеннаго вида паренекъ, летъ двадцати,
заключенный, попавший сюда на пять летъ за какое-то убийство, связанное съ
превышениемъ власти. Пареньку очень весело идти по освещенному яркимъ
солнцемъ и уже подтаивающему снегу, онъ болтаетъ, поетъ, то начинаетъ
разсказывать {245} какия-то весьма путанныя истории изъ своей милицейской и
конвойной практики, то снова заводитъ высокимъ голоскомъ:
"Ой, на гори, тай жинци жн-у-у-ть..."
и даже пытается разсеять мое настроение. Какъ это ни глупо, но это ему
удается.
На станции онъ для насъ восьмерыхъ выгоняетъ полвагона пассажировъ.
— Нужно, чтобы нашимъ арестантикамъ место было. Те, сволочи, кажинный
день въ своихъ постеляхъ дрыхаютъ, надо и намъ буржуями проехаться.
Поехали. Я вытаскиваю письмо Бориса, прочитываю его и выхожу на
площадку вагона, чтобы никто не виделъ моего лица. Холодный ветеръ сквозь
разбитое окно несколько успокаиваетъ душу. Минутъ черезъ десять на площадку
осторожненько входитъ начальникъ конвоя.
— И чего это вы себя грызете? Нашему брату жить надо такъ: день
прожилъ, поллитровку выдулъ, бабу тиснулъ — ну, и давай. Господи, до
другого дня... Тутъ главное — ни объ чемъ не думать. Не думай — вотъ тебе
и весь сказъ.
У начальника конвоя оказалась более глубокая философия, чемъ я
ожидалъ...
Вечереетъ.
Я лежу на верхней полке съ краю купэ. За продырявленной досчатой
перегородкой уже другой миръ, вольный миръ. Какой-то деревенский паренекъ
разсказываетъ кому-то старинную сказку о Царевне-лебеди. Слушатели
сочувственно охаютъ.
— ... И вотъ приходитъ, братъ ты мой, Иванъ-царевичъ къ
царевне-лебеди. А сидитъ та вся заплаканная. А перышки у ее серебряныя, а
слезы она льетъ алмазныя. И говоритъ ей Иванъ, царевичъ то-есть. Не могу я,
говоритъ, безъ тебя, царевна-лебедь, не грудью дышать, ни очами смотреть...
А ему царевна-лебедь: Заколдовала меня, говоритъ, злая мачеха, не могу я,
говоритъ, Иванъ-царевичъ, за тебя замужъ пойтить. Да и ты, говоритъ,
Иванъ-царевичъ, покеда целъ — иди ты, говоритъ, къ... матери.
— Ишь ты, — сочувственно охаютъ слушатели.
Советский фольклоръ несколько разсеиваетъ тяжесть на душе. Мы
подъезжаемъ къ Медгоре. Подпорожская эпопея закончилась. Какая, въ сущности,
короткая эпопея — всего 68 дней. Какая эпопея ожидаетъ насъ въ Медгоре?
{246}
--------
¶ПРОЛЕТАРиАТЪ§
¶МЕДГОРА§
Медвежья Гора, столица Беломорско-Балтийскаго лагеря и комбината, еще
не такъ давно была микроскопическимъ железнодорожнымъ поселкомъ,
расположеннымъ у стыка Мурманской железной дороги и самой северной
оконечностью Онежскаго озера. Съ воцарениемъ надъ Карельской "республикой"
Беломорско-Балтийскаго лагеря, Медгора превратилась въ столицу ББК и,
следовательно, столицу Карелии. Въ несколькихъ стахъ метрахъ къ западу отъ
железной дороги выросъ целый городокъ плотно и прочно сколоченныхъ изъ
лучшаго леса зданий: центральное управление ББК, его отделы, канцелярии,
лаборатории, здания чекистскихъ квартиръ и общежитий, огромный,
расположенный отдельно въ парке, особнякъ высшаго начальства лагеря.
На востокъ отъ железной дороги раскинулъ свои привиллегированные бараки
"первый лагпунктъ". Здесь живутъ заключенные служащие управления: инженеры,
плановики, техники, бухгалтера, канцеляристы и прочее. На берегу озера, у
пристани — второй лагпунктъ. Здесь живутъ рабочие многочисленныхъ
предприятий лагерной столицы: мукомоленъ, пристани, складовъ, мастерскихъ,
гаража, телефонной и радио-станции, типографии и многочисленныя плотничьи
бригады, строящия все новые и новые дома, бараки, склады и тюрьмы:
сворачиваться, сокращать свое производство и свое население лагерь никакъ не
собирается.
Медвежья Гора — это наиболее привиллегированный пунктъ
Беломорско-Балтийскаго лагеря, повидимому, наиболее привиллегированнаго изъ
всехъ лагерей СССР. Былъ даже проектъ показывать ее иностраннымъ туристамъ
(девятнадцатаго квартала показывать бы не стали)... Верстахъ въ четырехъ къ
северу былъ третий лагпунктъ, менее привиллегированный и уже совсемъ не для
показа иностраннымъ туристамъ. Онъ игралъ роль пересыльнаго пункта. Туда
попадали люди, доставленные въ лагерь въ индивидуальномъ порядке,
перебрасываемые изъ отделения въ отделение и прочие въ этомъ роде. На
третьемъ лагпункте людей держали два-три дня — и отправляли дальше на
северъ. Медвежья Гора была, въ сущности, самымъ южнымъ пунктомъ ББК: после
ликвидации Подпорожья южнее Медгоры оставался только незначительный
Петрозаводский лагерный пунктъ.
Въ окрестностяхъ Медгоры, въ радиусе 25-30 верстъ, было раскидано еще
несколько лагерныхъ пунктовъ, огромное оранжерейное {247} хозяйство
лагернаго совхоза Вичка, где подъ оранжереями было занято около двухъ
гектаровъ земли, мануфактурныя и пошивочныя мастерския шестого пункта, и въ
верстахъ 10 къ северу, по железной дороге, еще какие-то лесные пункты,
занимавшиеся лесоразработками. Народу во всехъ этихъ пунктахъ было
...Закладка в соц.сетях
