Жанр: Политика
Труды
...еста комнатъ. Немецкая кровь моего знакомаго сказалась въ некоторомъ
пристрастии къ статистике. Онъ подсчиталъ, что за два года и восемь месяцевъ
пребывания его въ торгпредстве его отделъ перекочевывалъ изъ комнаты въ
комнату и изъ этажа въ этажъ ровно двадцать три раза. Изумленные немецкие
клиенты торгпредства безпомощно тыкались изъ этажа въ этажъ въ поискахъ
отдела, который вчера былъ въ комнате, скажемъ, сто семьдесятъ первой, а
сегодня пребываетъ Богъ его знаетъ где. Но новое становище перекочевавшаго
отдела не было известно не только немцамъ, потрясеннымъ бурными темпами
социалистической текучести, но и самимъ торгпредскимъ работникамъ. Разводили
руками и советовали: а вы пойдите въ справочное бюро. Справочное бюро тоже
разводило руками и говорило: позвольте, вотъ же записано — сто семьдесятъ
первая комната. Потрясенному иностранцу не оставалось ничего другого, какъ
въ свою очередь развести руками, отправиться домой и подождать, пока въ
торгпредскихъ джунгляхъ местоположение отдела не будетъ установлено твердо.
Но на воле на это более или менее плевать. Вы просто связываете въ кучу
ваши бумаги, перекочевываете въ другой этажъ и потомъ две недели
отбрыкиваетесь отъ всякой работы: знаете ли, только что переехали, я еще съ
делами не разобрался. А въ лагере это хуже. Во-первыхъ, въ другомъ бараке
для васъ и места можетъ никакого нету, а во-вторыхъ, вы никогда не можете
быть увереннымъ — переводятъ ли васъ въ другой баракъ, на другой лагпунктъ
или, по чьему-то, вамъ неизвестному, доносу, васъ собираются сплавить
куда-нибудь верстъ на пятьсотъ севернее, скажемъ, на Лесную Речку — это и
есть место, которое верстъ на пятьсотъ севернее и изъ котораго выбраться
живьемъ шансовъ нетъ почти никакихъ.
Всякий вновь притекший начальникъ лагпункта или колонны обязательно
норовитъ выдумать какую-нибудь новую комбинацию или классификацию для новаго
"переразмещения" своихъ подданныхъ. Днемъ — для этихъ переразмещении
времени нетъ: люди или на работе, или въ очередяхъ за обедомъ. И вотъ, въ
результате этихъ тяжкихъ начальственныхъ размышлении, васъ среди ночи кто-то
тащитъ съ наръ за ноги.
— Фамилия?.. Собирайте вещи...
Вы, сонный и промерзший, собираете ваше борохло и топаете куда-то въ
ночь, задавая себе безпокойный вопросъ: куда это васъ волокутъ? То-ли въ
другой баракъ, то-ли на Лесную Речку? Потомъ оказалось, что, выйдя съ
пожитками изъ барака и потерявъ въ темноте свое начальство, вы имеете
возможность плюнуть на {266} все его классификации и реорганизации и просто
вернуться на старое место. Но если это место было у печки, оно въ течение
несколькихъ секундъ будетъ занято кемъ-то другимъ. Ввиду этихъ
обстоятельствъ, былъ придуманъ другой методъ. Очередного начальника колонны,
стаскивавшаго меня за ноги, я съ максимальной свирепостью послалъ въ
нехорошее место, лежащее дальше Лесной Речки.
Посланный въ нехорошее место, начальникъ колонны сперва удивился,
потомъ разсвирепелъ. Я послалъ его еще разъ и высунулся изъ наръ съ заведомо
мордобойнымъ видомъ. О моихъ троцкистскихъ загибахъ съ заведующимъ
снабжениемъ начальникъ колонны уже зналъ, но, вероятно, въ его памяти моя
физиономия съ моимъ именемъ связана не была...
Высунувшись, я сказалъ, что онъ, начальникъ колонны, подрываетъ
лагерную дисциплину и занимается административнымъ головокружениемъ, что
ежели онъ меня еще разъ потащитъ за ноги, такъ я его такъ въ "Перековке"
продерну, что онъ света Божьяго не увидитъ.
"Перековка", какъ я уже говорилъ, — это листокъ лагерныхъ доносовъ. Въ
Медгоре было ея центральное издание. Начальникъ колонны заткнулся и ушелъ.
Но впоследствии эта сценка мне даромъ не прошла.
¶КАБИНКА МОНТЕРОВЪ§
Одной изъ самыхъ тяжелыхъ работъ была пилка и рубка дровъ. Рубка еще
туда сюда, а съ пилкой было очень тяжело. У меня очень мало выносливости къ
однообразнымъ механическимъ движениямъ. Пила же была советская, на сучкахъ
гнулась, оттопыривались въ стороны зубцы, разводить мы ихъ вообще не умели;
пила тупилась после пяти-шести часовъ работы. Вотъ согнулись мы надъ козлами
и пилимъ. Подошелъ какой-то рабочий, маленькаго роста, вертлявый и
смешливый.
— Что, пилите, господа честные? Пилите! Этакой пилой хоть отца родного
перепиливать. А ну ка, дайте я на струментъ вашъ посмотрю.
Я съ трудомъ вытащилъ пилу изъ пропила. Рабочий крякнулъ:
— Ее впустую таскать, такъ нужно по трактору съ каждой стороны
поставить. Эхъ, ужъ такъ и быть, дамъ-ка я вамъ пилочку одну — у насъ въ
кабинке стоитъ, еще старорежимная.
Рабочий какъ будто замялся, испытующе осмотрелъ наши очки: "Ну, вы, я
вижу, не изъ такихъ, чтобы сперли; какъ попилите, такъ поставьте ее обратно
въ кабинку".
Рабочий исчезъ и черезъ минуту вернулся съ пилой. Постучалъ по
полотнищу, пила действительно звенела. "Посмотрите — усъ-то какой". На
зубцахъ пилы действительно былъ "усъ" — отточенный, какъ иголка, острый
конецъ зубца. Рабочий поднялъ пилу къ своему глазу и посмотрелъ на линию
зубцовъ: "а разведена-то — какъ по ниточке". Разводка действительно была --
какъ по ниточке. Такой пилой, въ самомъ деле, можно было и норму {267}
выработать. Рабочий вручилъ мне эту пилу съ какой-то веселой
торжественностью и съ видомъ мастерового человека, знающаго цену хорошему
инструменту.
— Вотъ это пила! Даромъ, что при царе сделана. Хорошия пилы при царе
делали... Чтобы, такъ сказать, трудящийся классъ пополамъ перепиливать и
кровь изъ него сосать. Н-да... Такое-то дельце, господа товарищи. А теперь
ни царя, ни пилы, ни дровъ... Семья у меня въ Питере, такъ чортъ его знаетъ,
чемъ она тамъ топитъ... Ну, прощевайте, бегу. Замерзнете — валяйте къ намъ
въ кабинку греться. Ребята тамъ подходящие — еще при царе сделаны. Ну,
бегу...
Эта пила сама въ рукахъ ходила. Попилили, сели отдохнуть. Достали изъ
кармановъ по куску промерзшаго хлеба и стали завтракать. Шла мимо какая-то
группа рабочихъ. Предложили попилить: вотъ мы вамъ покажемъ классъ.
Показали. Классъ действительно былъ высокий — чурбашки отскакивали отъ
бревенъ, какъ искры.
— Ко всякому делу нужно свою сноровку иметь, — съ какимъ-то
поучительнымъ сожалениемъ сказалъ высокий мрачный рабочий. На его
изможденномъ лице была характерная татуировка углекопа — голубыя пятна
царапинъ съ въевшейся на всю жизнь угольной пылью.
— А у васъ-то откуда такая сноровка? — спросилъ я. — Вы, видимо,
горнякъ? Не изъ Донбасса?
— И въ Донбассе былъ. А вы по этимъ меткамъ смотрите? — Я кивнулъ
головой. — Да, ужъ кто въ шахтахъ былъ, на всю жизнь меченымъ остается. Да,
тамъ пришлось. А вы не инженеръ?
Такъ мы познакомились съ кондовымъ, наследственнымъ петербургскимъ
рабочимъ, товарищемъ Мухинымъ. Революция мотала его по всемъ концамъ земли
русской, но въ лагерь онъ поехалъ изъ своего родного Петербурга. История
была довольно стандартная. На заводе ставили новый американский сверлильный
автоматъ — очень путанный, очень сложный. Въ целяхъ экономии валюты и
утирания носа заграничной буржуазии какая-то комсомолькая бригада взялась
смонтировать этотъ станокъ самостоятельно, безъ помощи фирменныхъ монтеровъ.
Работали, действительно зверски. Иностранной буржуазии носъ, действительно,
утерли: станокъ былъ смонтированъ что-то въ два или три раза скорее, чемъ
его полагается монтировать на американскихъ заводахъ. Какой-то злосчастный
инженеръ, которому въ порядке дисциплины навязали руководство этимъ
монтажемъ, получилъ даже какую-то премию; позднее я этого инженера встретилъ
здесь же, въ ББК...
Словомъ — смонтировали. Во главе бригады, обслуживающей этотъ
автоматъ, былъ поставленъ Мухинъ, "я ужъ, знаете, стреляный воробей, а тутъ
вертелся, вертелся и — никакая сила... Сглупилъ. Думалъ, покручусь неделю,
другую — да и назадъ, въ Донбассъ, сбегу. Не успелъ, чортъ его дери"...
...Станокъ лопнулъ въ процессе осваивания. Инженеръ, Мухинъ и еще двое
рабочихъ поехали въ концлагерь по обвинению во вредительстве. Мухину,
впрочемъ, "припаяли" очень немного {268} — всего три года; инженеръ за
"советские темпы" заплатилъ значительно дороже...
...-- Такъ вотъ, значитъ, и сижу... Да мне-то что? Если про себя
говорить — такъ мне здесь лучше, чемъ на воле было. На воле у меня --
однихъ ребятишекъ четверо: жена, видите ли, ребятъ очень ужъ любить, --
Мухинъ уныло усмехнулся. — Ребятъ, что и говорить, и я люблю, да разве
такое теперь время... Ну, значитъ — на заводе две смены подрядъ работаешь.
Домой придешь — еле живой. Ребята полуголодные, а самъ ужъ и вовсе
голодный... Здесь кормы — не хуже, чемъ на воле, были: где въ квартире у
вольнонаемныхъ проводку поправишь, где — что: перепадаетъ. Н-да, мне-то еще
— ничего. А вотъ — какъ семья живетъ — и думать страшно...
___
На другой день мы все пилили те же дрова. Съ северо-востока, отъ Белаго
моря и тундръ, рвался къ Ладоге пронизывающий полярный ветеръ. Бушлатъ онъ
пробивалъ насквозь. Но даже и бушлатъ плюсъ кожанка очень мало защищали наши
коченеющия тела отъ его сумасшедшихъ порывовъ. Временами онъ вздымалъ тучи
колючей, сухой снежной пыли, засыпавшей лицо и проникавшей во все скважины
нашихъ костюмовъ, пряталъ подъ непроницаемымъ для глаза пологомъ соседния
здания, электростанцию и прилепившуюся къ ней кабинку монтеровъ, тревожно
гуделъ въ ветвяхъ сосенъ. Я чувствовалъ, что работу нужно бросать и удирать.
Но куда удирать? Юра прыгалъ поочередно то на правой, то на левой ноге,
пряталъ свои руки за пазуху и лицо его совсемъ ужъ посинело...
Изъ кабинки монтеровъ выскочила какая-то смутная, завьюженная фигура, и
чей-то относимый въ бурю голосъ проревелъ:
— Эй, хозяинъ, мальца своего заморозишь. Айдате къ намъ въ кабинку.
Чайкомъ угостимъ...
Мы съ великой готовностью устремились въ кабинку. Монтеры — народъ
дружный и хозяйственный. Кабинка представляла собою досчатую пристроечку,
внутри были нары, человекъ этакъ на 10--15, стоялъ большой чисто
выструганный столъ, на стенкахъ висели географическия карты — старыя,
изодранныя и старательно подклеенныя школьныя полушария, висело весьма
скромное количество вождей, такъ сказать, — ни энтузиазма, но и ни
контръ-революции, вырезанные изъ какихъ-то журналовъ портреты Тургенева,
Достоевскаго и Толстого — тоже изорванные и тоже подклеенные. Была полочка
съ книгами — десятка четыре книгъ. Была шахматная доска и самодельные
шахматы. На специальныхъ полочкахъ съ какими-то дырками были поразвешаны
всякие слесарные и монтерские инструменты. Основательная печурка — не
жестяная, а каменная — пылала приветливо и уютно. Надъ ней стоялъ громадный
жестяной чайникъ, и изъ чайника шелъ паръ.
Все это я, впрочемъ, увиделъ только после того, какъ снялъ и протеръ
запотевшия очки. Увиделъ и человека, который натужнымъ {269} басомъ звалъ
насъ въ кабинку — это оказался рабочий, давеча снабдивший насъ
старорежимной пилой. Рабочий тщательно приперъ за нами двери.
— Никуда такое дело не годится. По такой погоде — пусть сами пилятъ,
сволочи. Этакъ — былъ носъ, хвать — и нету... Что вамъ — казенныя дрова
дороже своего носа? Къ чортовой матери. Посидите, обогрейтесь, снимите
бушлаты, у насъ тутъ тепло.
Мы сняли бушлаты. На столе появился чаекъ — конечно, по советски:
просто кипятокъ, безъ сахару и безо всякой заварки... Надъ нарами высунулась
чья-то взлохмаченная голова.
— Что, Ванъ Палычъ, пильщиковъ нашихъ приволокъ?
— Приволокъ.
— Давно бы надо. Погодка стоитъ, можно сказать, партейная. Ну, и
сволочь же погода, прости Господи. Чаекъ, говоришь, есть. Сейчасъ слезу.
Съ наръ слезъ человекъ летъ тридцати, невысокаго роста смуглый крепышъ
съ неунывающими, разбитными глазами — чемъ-то онъ мне напоминалъ
Гендельмана.
— Ну, какъ вы у насъ въ гостяхъ — позвольте ужъ представиться по всей
форме: Петръ Мироновичъ Середа, потомственный почетный пролетарий. Былъ
техникомъ, потомъ думалъ быть инженеромъ, а сижу вотъ здесь. Статья 58,
пунктъ 7,"sup"7"/sup" срокъ — десять, пять отсиделъ. А это, — Середа кивнулъ на
нашего смешливаго рабочаго съ пилой, — это, какъ говорится, просто Ленчикъ.
Ванъ Палычъ Ленчикъ. Изъ неунывающаго трудящаго классу. Пунктъ пятьдесятъ
девять — три."sup"8"/sup" А сроку всего пять. Повезло нашему Ленчику. Людей резалъ,
можно сказать, почемъ зря — а летъ-то всего пять...
Ленчикъ запихнулъ въ печку полено — вероятно, нашей же пилки — вытеръ
руку объ штаны.
— Значитъ, давайте знакомиться по всей форме. Только фамилия моя не
Ленчикъ — Миронычъ — онъ мастеръ врать, — а Ленчицкий. Но для простоты
обращения — я и за Ленчика хожу... Хлеба хотите?
Хлебъ у насъ былъ свой. Мы отказались и представились "по всей форме".
— Это мы знаемъ, — сказалъ Середа, — Мухинъ объ васъ уже все
доложилъ. Да вотъ онъ, кажется, и топаетъ.
За дверью раздался ожесточенный топотъ ногъ, обивающихъ снегъ, и въ
кабинку вошли двое: Мухинъ и какой-то молодой парнишка летъ двадцати двухъ
— двадцати трехъ. Поздоровались. Парнишка пожалъ намъ руки и хмыкнулъ
что-то невразумительное. "sup"7"/sup" Вредительство. "sup"8"/sup" Бандитизмъ.
— А ты, Пиголица, ежели съ людьми знакомишься, такъ скажи, какъ тебя и
по батюшке и по матушке величать... Когда это мы тебя, дите ты колхозное,
настоящему обращению {270} выучимъ. Былъ бы я на месте папашки твоего
званаго — такъ поролъ бы я тебя на каждомъ общемъ собрании.
Мухинъ устало сложилъ свои инструменты.
— Брось ты, Ленчикъ, зубоскалить.
— Да, Господи-же, здесь однимъ зубоскальствомъ и прожить можно. Ежели
бы мы съ Середой не зубоскалили бы и день и ночь — такъ ты бы давно
повесился. Мы тебя, братокъ, однимъ зубоскальствомъ отъ петли спасаемъ...
Нету у людей благодарности. Ну, давайте что ли съ горя чай пить.
Уселись за столъ. Пиголица мрачно и молчаливо нацедилъ себе кружку
кипятку, потомъ, какъ бы спохватившись, передалъ эту кружку мне. Ленчикъ
лукаво подмигнулъ мне: обучается, дескать, парень "настоящему обращению".
Середа полезъ на свои нары и извлекъ оттуда небольшую булку белаго хлеба,
порезалъ ее на части и молча разложилъ передъ каждымъ изъ присутствующихъ.
Белаго хлеба мы не видали съ момента нашего водворения въ ГПУ. Юра
посмотрелъ на него не безъ вожделения въ сердце своемъ и сказалъ:
— У насъ, товарищи, свой хлебъ есть, спасибо, не стоитъ...
Середа посмотрелъ на него съ деланной внушительностью.
— А вы, молодой человекъ, не кочевряжтесь, берите примеръ со старшихъ
— те отказываться не будутъ. Это хлебъ трудовой. Чинилъ проводку и отъ
пролетарской барыни на чаекъ, такъ сказать, получилъ.
Монтеры и вообще всякий мастеровой народъ ухитрялись даже здесь, въ
лагере, заниматься кое-какой "частной практикой". Кто занимался проводкой и
починкой электрическаго освещения у вольнонаемныхъ — т.е. въ чекистскихъ
квартирахъ, кто изъ ворованныхъ казенныхъ материаловъ мастерилъ ножи, серпы
или даже косы для вольнаго населения, кто чинилъ замки, кто занимался
"внутреннимъ товарооборотомъ" по такой примерно схеме: монтеры снабжаютъ
кабинку мукомоловъ спертымъ съ электростанции керосиномъ, мукомолы снабдятъ
монтеровъ спертой съ мельницы мукой — все довольны. И все — сыты. Не
жирно, но сыты. Такъ что, напримеръ, Мухинъ высушивалъ на печке почти весь
свой пайковый хлебъ и слалъ его, черезъ подставныхъ, конечно, лицъ, на волю,
въ Питеръ, своимъ ребятишкамъ. Вся эта рабочая публика жила дружно и
спаянно, въ "активъ" не лезла, доносами не занималась, выкручивалась, какъ
могла, и выкручивала кого могла.
Ленчикъ взялъ свой ламотокъ белаго хлеба и счелъ своимъ долгомъ
поддержать Середу:
— Какъ сказано въ писании: даютъ — бери, а бьютъ — беги. Середа у
насъ парень умственный. Онъ жратву изъ такого места выкопаетъ, где десятеро
другихъ съ голоду бы подохли... Говорилъ я вамъ — ребята у насъ — гвозди,
при старомъ режиме сделаны, не то что какая-нибудь советская фабрикация, --
Ленчикъ похлопалъ по плечу Пиголицу, — не то, что вотъ — выдвиженецъ-то
этотъ...
Пиголица сумрачно отвелъ плечо: {271}
— Бросилъ бы трепаться, Ленчикъ. Что это ты все про старый режимъ
врешь. Мало тебя, что ли, по морде били.
— Насчетъ морды — не приходилось, братокъ, не приходилось. Конечно,
люди мы простые. По пьяному делу — не безъ того, чтобы и потасовочку
завести... Былъ грехъ, былъ грехъ... Такъ я, братокъ, на свои деньги пилъ,
на заработанныя... Да и денегъ у меня, братокъ, довольно было, чтобы и
выпить, и закусить, и машину завести, что-бъ играла вальсъ "Дунайския
волны"... А ежели перегрузочка случалась, это значитъ: "извозчикъ, на
Петербургскую двугривенный?" За двугривенный две версты бариномъ едешь. Вотъ
какъ оно, братокъ.
— И все ты врешь, — сказалъ Пиголица, — ужъ вралъ бы въ своей
компании — чортъ съ тобой.
— Для насъ, братокъ, всякъ хороший человекъ — своя компания.
— Нашъ Пиголица, — вставилъ свое разъяснение Середа, — парень
хороший. Что онъ несколько волкомъ глядитъ — это оттого, что въ мозгахъ у
него малость промфинплана не хватаетъ. И чего ты треплешься, чучело?
Говорятъ люди, которые почище твоего видали. Сиди и слушай. Про хорошую
жизнь и въ лагере вспомнить приятно.
— А вотъ я послушаю, — раздраженно сказалъ Пиголица. — Все вы старое
хвалите, какъ сговорились, а вотъ я свежаго человека спрошу.
— Ну, ну... Спроси, спроси.
Пиголица испытующе уставился въ меня.
— Вы, товарищъ, старый режимъ, вероятно, помните?
— Помню.
— Значитъ, и закусочку, и выпивку покупать приходилось?
— Не безъ того.
— Вотъ старички эти меня разыгрывали — ну, они сговорившись. Вотъ,
скажемъ, если Ленчикъ далъ бы мне въ старое время рубль и сказалъ: пойди,
купи... — дальнейшее Пиголица сталъ отсчитывать по пальцамъ: — полбутылки
водки, фунтъ колбасы, белую булку, селедку, два огурца... да, что еще... да,
еще папиросъ коробку — такъ сколько съ рубля будетъ сдачи?
Вопросъ Пиголицы засталъ меня несколько врасплохъ. Чортъ его знаетъ,
сколько все это стоило... Кроме того, въ Советской России не очень ужъ
удобно вспоминать старое время, въ особенности не въ терминахъ оффициальной
анафемы. Я слегка замялся. Мухинъ посмотрелъ на меня со своей невеселой
улыбкой.
— Ничего, не бойтесь, у парня въ голове — путаница, а такъ, онъ
парень ничего, въ стукачахъ не работаетъ... Я самъ напомню, полбутылки...
— А ты не подсказывай, довольно уже разыгрывали. Ну, такъ сколько
будетъ сдачи?
Я сталъ отсчитывать — тоже по пальцамъ: полбутылки, примерно,
четвертакъ, колбаса — вероятно, тоже (Мухинъ подтверждающе кивнулъ головой,
и Пиголица безпокойно оглянулся на него), {272} булка — пятакъ, селедка --
копейки три, огурцы — тоже вроде пятака, папиросы... Да, такъ съ
двугривенный сдачи будетъ.
— Никакихъ сдачей, — восторженно заоралъ Ленчикъ, — кутить, такъ
кутить. Гони, Пиголица, еще пару пива и четыре копейки сдачи. А? Видалъ
миндалъ?
Пиголица растерянно и подозрительно осмотрелъ всю компанию.
— Что? — спросилъ Мухинъ, — опять скажешь: сговорившись?
Видъ у Пиголицы былъ мрачный, но отнюдь не убежденный.
— Все это — ни черта подобнаго. Если бы такия цены были — и
революции никакой не было бы. Ясно.
— Вотъ такие-то умники, вроде тебя, революцию и устраивали.
— А ты не устраивалъ?
— Я?
— Ну да, ты.
— Такихъ умниковъ и безъ меня хватало, — не слишкомъ искренно
ответилъ Середа.
— Тебе, Пиголица, — вмешался Ленчикъ, — чтобы прорывъ въ мозгахъ
заткнуть, нужно по старымъ ценамъ не иначе какъ рублей тысячу пропить. Охъ,
и балда, прости Господи... Толкуешь тутъ ему, толкуешь... Заладилъ про
буржуевъ, а того, что подъ носомъ, — такъ ему не видать...
— А тебе буржуи нравятся?
— А ты видалъ буржуя?
— Не видалъ, а знаю.
— Сукинъ ты сынъ, Пигалица, вотъ что я тебе скажу. Что ты, орясина, о
буржуе знаешь? Сиделъ у тебя буржуй и торговалъ картошкой. Шелъ ты къ этому
буржую и покупалъ на три копейки картофеля — и горюшка тебе было мало. А
какъ остался безъ буржуя — на заготовки картофеля ездилъ?
— Не ездилъ.
— Ну, такъ на хлебозаготовки ездилъ, все одно, одинъ чортъ. ездилъ?
— ездилъ.
— Очень хорошо... Очень замечательно. Значитъ, будемъ говорить такъ:
заместо того, чтобы пойти къ буржую и купить у него на три копейки пять
фунтовъ картофеля, — Ленчикъ поднялъ указующий перстъ, — на три копейки
пять фунтовъ — безо всякаго тамъ бюрократизма, очередей, — ехалъ, значитъ,
нашъ уважаемый и дорогой пролетарский товарищъ Пиголица у мужика картошку
грабить. Такъ. Ограбилъ. Привезъ. Потомъ говорятъ нашему дорогому и
уважаемому товарищу Пиголице: не будете ли вы такъ любезны въ порядке
комсомольской или тамъ профсоюзной дисциплины идти на станцию и насыпать эту
самую картошку въ мешки — субботникъ, значитъ. На субботники ходилъ?
— А ты не ходилъ?
— И я ходилъ. Такъ я этимъ не хвастаюсь. {273}
— И я не хвастаюсь.
— Вотъ это — очень замечательно, хвастаться тутъ, братишечка, вовсе
ужъ нечемъ: гнали — ходилъ. Попробовалъ бы не пойти... Такъ вотъ, значитъ,
ограбивши картошку, ходилъ нашъ Пиголица и картошку грузилъ; конечно, не все
Пиголицы ходили и грузили, кое-кто и кишки свои у мужика оставилъ. Потомъ
ссыпалъ Пиголица картошку изъ мешковъ въ подвалы, потомъ перебиралъ Пиголица
гнилую картошку отъ здоровой, потомъ мотался нашъ Пиголица по разнымъ
бригадамъ и кавалериямъ — то кооперативъ ревизовалъ, то чистку устраивалъ,
то карточки проверялъ и чортъ его знаетъ что... И за всю эту за волыночку
получилъ Пиголица карточку, а по карточке — пять килъ картошки въ месяцъ,
только кила-то эти, извините ужъ, не по три копеечки, а по тридцать. Да еще
и въ очереди постоишь...
— За такую работу, да при старомъ режиме — пять вагоновъ можно было
бы заработать.
— Почему — пять вагоновъ? — спросилъ Пиголица.
— А очень просто. Я, скажемъ, рабочий, мое дело — за станкомъ стоять.
Если бы я все это время, что я на заготовки ездилъ, на субботники ходилъ, по
бригадамъ мотался, въ очередяхъ торчалъ, — ты подумай, сколько я бы за это
время рублей выработалъ. Да настоящихъ рублей, золотыхъ. Такъ вагоновъ на
пять и вышло бы.
— Что это вы все только на копейки, да на рубли все считаете?
— А ты на что считаешь?
— Вотъ и сиделъ буржуй на твоей шее.
— А на твоей шее никто не сидитъ? И самъ ты-то где сидишь? Если ужъ
объ шее разговоръ пошелъ — тутъ ужъ молчалъ бы ты лучше. За что тебе пять
летъ припаяли? Далъ бы въ морду старому буржую — отсиделъ бы неделю и
кончено. А теперь вместо буржуя — ячейка. Кому ты далъ въ морду? А вотъ
пять летъ просидишь. Да потомъ еще домой не пустятъ — езжай куда-нибудь къ
чортовой матери. И поедешь. Насчетъ шеи — кому ужъ кому, а тебе бы,
Пиголица, помалкивать лучше бы...
— Если бы старый буржуй, — сказалъ Ленчикъ, — если бы старый буржуй
тебе такую картошку далъ, какъ сейчасъ кооперативъ даетъ — такъ этому бы
буржую всю морду его же картошкой вымазали бы...
— Такъ у насъ еще не налажено. Не научились...
— Оно, конечно, не научились! За пятнадцать-то летъ? За пятнадцать
летъ изъ обезьяны профессора сделать можно, а не то что картошкой торговать.
Наука, подумаешь. Раньше никто не умелъ ни картошку садить, ни картошкой
торговать! Инструкций, видишь-ли, не было! Картофельной политграмоты не
проходили! Скоро не то, что сажать, а и жевать картошку разучимся...
Пиголица мрачно поднялся и молча сталъ вытаскивать изъ полокъ какие-то
инструменты. Видъ у него былъ явно отступательный.
— Нужно эти разговоры, въ самомъ деле, бросить, — {274} степенно
сказалъ Мухинъ. — Что тутъ человеку говорить, когда онъ уши затыкаетъ. Вотъ
просидитъ еще года съ два — поумнеетъ.
— Кто поумнеетъ — такъ еще неизвестно. Вы все въ старое смотрите, а
мы напередъ смотримъ.
— Семнадцать летъ смотрите.
— Ну и семнадцать летъ. Ну, еще семнадцать летъ смотреть будемъ. А
заводы-то построили?
— Иди ты къ чортовой матери со своими заводами, дуракъ, — обозлился
Середа, — заводы построили? Такъ чего же ты, сукинъ сынъ, на Тулому не
едешь, электростанцию строить? Ты почему, сукинъ сынъ, не едешь? А? Чтобы
строили, да не на твоихъ костяхъ? Дуракъ, а своихъ костей подкладывать не
хочетъ...
На Туломе — это верстахъ въ десяти южнее Мурманска — шла въ это время
стройка электростанции, конечно, "ударная" стройка и, конечно, "на костяхъ"
— на большомъ количестве костей. Все, кто могъ какъ-нибудь извернуться отъ
посылки на Тулому, изворачивались изо всехъ силъ. Видимо, изворачивался и
Пиголица.
— А ты думаешь — не поеду?
— Ну, и езжай ко всемъ чертямъ. Однимъ дуракомъ меньше будетъ.
— Подумаешь — умники нашлись. Въ семнадцатомъ году, небось, все
противъ буржуевъ перли. А теперь — остались безъ буржуевъ, такъ кишка
тонка. Няньки нету. Хотелъ бы я послушать, что это вы въ семнадцатомъ году
про буржуевъ говорили... Тыкать въ носъ кооперативомъ, да лагеремъ — теперь
всякий дуракъ можетъ. Умники... Где ваши мозги были, когда вы революцию
устраивали?
Пиголица засунулъ въ карманъ свои инструменты и исчезъ.
Мухинъ подмигнулъ мне:
— Вотъ это правильно сказано, здорово заворочено. А то, въ самомъ де
...Закладка в соц.сетях
