Жанр: Политика
Труды
...ей, и трагедию съ лагерями. Но если вы
станете именно на эту точку зрения, то весь советский бытъ — и въ мелочахъ,
и въ "гигантахъ" — получаетъ логическое и исчерпывающее объяснение... Оно
можетъ нравиться и можетъ не нравиться. Но, я думаю, другого — не найти...
Пятый лагпунктъ, въ силу своеобразнаго сцепления обстоятельствъ
несколько изолированный отъ действия всесоюзнаго кабака, — былъ сытъ. И
когда месяцемъ позже я пришелъ сюда уже не для вылавливания футболистовъ, а
для организации физкультуры, полуторатысячная масса "лагернаго населения" въ
течение одного выходного дня построила гимнастический городокъ и выровняла
три площадки для волейбола. Въ карельскихъ условияхъ это была весьма
существенная работа — приходилось выворачивать камни по пять-десять тоннъ
весомъ и таскать носилками песокъ для засыпки образовавшихся ямъ. Но эта
работа была сделана быстро и дружно. Когда я сталъ проводить занятия по
легкой атлетике, то выяснилось, что изъ людей, пытавшихся толкать ядро,
шесть человекъ — безъ всякой тренировки и, ужъ конечно, безъ всякаго стиля
— толкнули его за 11 метровъ. Какой-то крестьянинъ среднихъ летъ, въ
сапогахъ и арестантскомъ платье, тоже безъ тренировки и тоже безъ стиля,
прыгнулъ въ длину 5,70; онъ же толкнулъ ядро на 11.80. Это и есть та
черноземная сила, которая русскимъ дореволюционнымъ спортомъ не была
затронута совершенно, но которая, при некоторой тренировке, могла бы не
оставить ни одной стране ни одного мирового рекорда. Я не могу объ этомъ
говорить съ цифрами въ рукахъ, какъ могу говорить о рекордахъ, но я
совершенно уверенъ въ томъ, что въ этомъ "черноземе" — не только физическая
сила. Отсюда шли Мамонтовы, Морозовы, Рябушинские, Горькие и Репины. Если
сейчасъ физическая сила подорвана зверски, то интеллектуальная сила этого
"чернозема", закаленная полуторадесятилетиемъ чудовищнаго напряжения и
опыта, планами и разочарованиями, советской агитацией и советской
реальностью, построитъ такую будущую Россию, о какой намъ сейчасъ трудно и
мечтать... Но это — въ томъ случае, если физическихъ силъ хватитъ. {321}
¶"СЕКРЕТЪ"§
Изъ пятаго лагпункта я возвращался въ Медгору пешкомъ. Стояло
очаровательное весеннее утро — такое утро, что не хотелось думать ни о
революции, ни о побеге. По обочинамъ дороги весело болтали весенние ручейки,
угрюмость таежнаго болота скрашивалась беззаботной болтовней птичьяго
населения и буйной яркостью весеннихъ цветовъ. Я шелъ и думалъ о самыхъ
веселыхъ вещахъ — и мои думы были прерваны чьимъ-то возгласомъ:
— ГалТ, тов. Солоневичъ, не узнаете?
Узнавать было некого. Голосъ исходилъ откуда-то изъ-подъ кустовъ. Тамъ
была густая тень, и мне съ моей освещенной солнцемъ позиции не было видно
ничего. Потомъ изъ кустовъ выползъ какой-то вохровецъ съ винтовкой въ руке и
съ лицомъ, закрытымъ "накомарникомъ" — густой тюлевой сеткой отъ комаровъ:
— Не узнаете? — повторилъ вохровецъ.
— Вы бы еще мешокъ на голову накрутили — совсемъ легко было бы
узнать...
Вохровецъ снялъ свой накомарникъ, и я узналъ одного изъ урокъ, въ свое
время околачивавшихся въ третьемъ лагпункте.
— Какъ это вы въ вохръ попали? "Перековались"?
— Перековался къ чортовой матери, — сказалъ урка. — Не житье, а
маслянница. Лежишь этакъ цельный день животомъ вверхъ, пташки всякия
бегаютъ...
— Что, въ секрете лежите?
— Въ секрете. Бегунковъ ловимъ. Махорочки у васъ разжиться нельзя?
Посидимъ, покуримъ. Степка, катай сюда!
Изъ-подъ того же куста вылезъ еще одинъ вохровецъ — мне незнакомый.
Сели, закурили.
— Много вы этихъ бегунковъ ловите? — спросилъ я.
— Чтобъ очень много, такъ нетъ. А — ловимъ. Да тутъ, главное дело, не
въ ловле. Намъ бы со Степкой тутъ до конца лета доболтаться, а потомъ --
айда, въ Туркестанъ, въ теплые края.
— Выпускаютъ?
— Не, какое тамъ! Сами по себе. Вотъ сидимъ, значитъ, и смотримъ, какъ
где какие секреты устроены. Да тутъ, главное дело, только по дороге или
около дороги и пройти можно: какъ саженъ сто въ сторону — такъ никакая
сила: болото. А где нетъ болота — тамъ вотъ секреты, вроде насъ: подъ
кустикомъ — яма, а въ яме вохра сидитъ, все видитъ, а ея не видать...
Слышать о такихъ секретахъ было очень неуютно. Я поразспросилъ урку объ
ихъ разстановке, но урка и самъ немного зналъ, да и секреты вокругъ пятаго
лагпункта меня не очень интересовали. А воображение уже стало рисовать: вотъ
идемъ мы такъ съ Юрой, и изъ подъ какого-то кустика: "а ну стой" — и тогда
гибель... Весенния краски поблекли, и миръ снова сталъ казаться безвыходно,
безвылазно советскимъ... {322}
¶СЛЕТЪ УДАРНИКОВЪ§
Я пришелъ въ Медгору светлымъ весеннимъ вечеромъ. Юры въ бараке не
было. На душе было очень тоскливо. Я решилъ пойти послушать "вселагерный
слетъ лучшихъ ударниковъ ББК", который подготовлялся уже давно, а сегодня
вечеромъ открывался въ огромномъ деревянномъ здании ББК-овскаго клуба.
Пошелъ.
Конечно, переполненный залъ. Конечно, доклады. Докладъ начальника
производственной части Вержбицкаго: "Какъ мы растемъ." Какъ растутъ совхозы
ББК, добыча леса, гранита, шуньгита, апатитовъ, какъ растетъ стройка
туломской электростанции, сорокскаго порта, стратегическихъ шоссе къ
границе. Что' у насъ будетъ по плану черезъ годъ, что' черезъ три года. Къ
концу второй пятилетки мы будемъ иметь такия-то и такия-то достижения... Въ
начале третьей пятилетки мы будемъ иметь...
Вторая пятилетка "по плану" должна была ликвидировать классы и какъ
будто бы вследствие этого ликвидировать и лагери... Но изъ доклада
явствуетъ, во всякомъ случае, одно: количество каторжныхъ рабочихъ рукъ
"должно расти" по меньшей мере "въ уровень" съ остальными темпами
социалистическаго роста. Если и сейчасъ этихъ рукъ — что-то около трехсотъ
тысячъ паръ, то что же будетъ "въ условияхъ дальнейшаго роста?"
Потомъ докладъ начальника КВО тов. Корзуна: "Какъ мы перевоспитываемъ,
какъ мы перековываемъ"... Советская исправительная система построена не на
принципе наказания, а на принципе трудового воздействия. Мы не караемъ, а
внимательнымъ, товарищескимъ подходомъ прививаемъ заключеннымъ любовь къ
"свободному, творческому, социалистическому труду"...
Въ общемъ Корзунъ говоритъ все то же, что въ свое время по поводу
открытия Беломорско-Балтийскаго канала писалъ Горький. Но съ одной только
разницей: Горький вралъ въ расчете на неосведомленность "вольнаго населении"
России и паче всего заграницы. На какую же публику расчитываетъ Корзунъ?
Здесь все знаютъ объ этой исправительной системе, которая "не караетъ, а
перевоспитываетъ", здесь все знаютъ то, что знаю уже я: и девятнадцатые
кварталы, и диковские овраги, и безсудные разстрелы. Многие знаютъ и то,
чего я еще не знаю и Богъ дастъ и не успею узнать: штрафные командировки,
вроде Лесной Речки, "роты усиленнаго режима" съ полуфунтомъ хлеба въ день и
съ оффициальнымъ правомъ каждаго начальника колонны на смертный приговоръ,
страшныя работы на Морсплаве около Кеми, когда люди зимой по сутками подрядъ
работаютъ по поясъ въ ледяной воде незамерзающихъ горныхъ речекъ. Эта
аудитория все это знаетъ.
И — ничего. И даже апплодируютъ... Н-да, въ советской истории
поставлено много "мировыхъ рекордовъ", но ужъ рекордъ наглости поставленъ по
истине "всемирно-исторический". Такъ врать и такъ къ этому вранью
привыкнуть, какъ врутъ и привыкли ко вранью въ России, — этого, кажется, не
было еще нигде и никогда...
Потомъ на сцене выстраивается десятка три какихъ-то очень {323} неплохо
одетыхъ людей. Это ударники, "отличники", лучшие изъ лучшихъ. Гремитъ музыка
и апплодисменты. На грудь этимъ людямъ Корзунъ торжественно цепляетъ ордена
Белморстроя, что въ лагере соответствуетъ примерно ордену Ленина. Корзунъ
столь же торжественно пожимаетъ руки "лучшимъ изъ лучшихъ" и представляетъ
ихъ публике: вотъ Ивановъ, бывший воръ... создалъ образцовую бригаду...
перевыполнялъ норму на... процентовъ, вовлекъ въ перевоспитание столько-то
своихъ товарищей. Ну и такъ далее. Лучшие изъ лучшихъ горделиво кланяются
публике. Публика апплодируетъ, въ заднихъ рядахъ весело посмеиваются, лучшие
изъ лучшихъ выходятъ на трибуну и повествуютъ о своей "перековке". Какой-то
парень цыганистаго вида говоритъ на великолепномъ одесскомъ жаргоне, какъ
онъ воровалъ, убивалъ, нюхалъ кокаинъ, червонцы подделывалъ и какъ онъ
теперь, на великой стройке социалистическаго отечества, понялъ, что... ну и
такъ далее. Хорошо поетъ собака, убедительно поетъ. Ужъ на что я стреляный
воробей, а и у меня возникаетъ сомнение: чортъ его знаетъ, можетъ быть, и въ
самомъ деле перековался... Начинаются клятвы въ верности "отечеству всехъ
трудящихся", предстоитъ торжественное заключение какихъ-то
социалистически-соревновательныхъ договоровъ, я кое-что по профессиональной
привычке записываю въ свой блокнотъ — записанное все-таки не такъ
забывается, но чувствую, что дальше я уже не выдержу. Максимальная
длительность советскихъ заседаний, какую я могу выдержать, — это два часа.
Затемъ тянетъ не стенку лезть.
Я пробрался сквозь толпу, загораживавшую входъ въ залъ. У входа меня
остановилъ вохръ: "Куда это до конца заседания, заворачивай назадъ". Я
спокойно поднесъ къ носу вохры свой блокнотъ: на радио сдавать. Вохра,
конечно, ничего не поняла, но я вышелъ безъ задержки.
Решилъ зайти въ Динамо, не безъ некоторой задней мысли выпить тамъ и
закусить. Изъ комнаты Батюшкова услышалъ голосъ Юры. Зашелъ. Въ комнате
Батюшкова была такая картина: На столе стояло несколько водочныхъ бутылокъ,
частью уже пустыхъ, частью еще полныхъ. Тамъ же была навалена всякая снедь,
полученная изъ вольнонаемной чекисткой столовой. За столомъ сиделъ
начальникъ оперативной части медгорскаго отделения ОГПУ Подмоклый — въ
очень сильномъ подпитии, на кровати сиделъ Батюшковъ — въ менее сильномъ
подпитии. Юра пелъ немецкую песенку:
"Jonny, wenn du Geburtstag hast."
Батюшковъ аккомпанировалъ на гитаре. При моемъ входе Батюшковъ прервалъ
свой аккомпаниментъ и, неистово бряцая струнами, заоралъ выученную у Юры же
английскую песенку.
"Oh my, what a rotten song".
Закончивъ бравурный куплетъ, Батюшковъ всталъ и обнялъ меня за плечи.
— Эхъ, люблю я тебя, Ванюша, хороший ты, сукинъ сынъ, человекъ.
Давай-ка братъ дербалызнемъ.
— Да, — сказалъ начальникъ оперативной части тономъ, {324} полнымъ
глубочайшаго убеждения, — дербалызнуть нужно обязательно.
Дербалызнули.
Белая ночь, часа этакъ въ три, осветила такую картину:
По пустыннымъ улицамъ Медгоры шествовалъ начальникъ оперативной части
медгорскаго отделения ББК ОГПУ, тщательно поддерживаемый съ двухъ сторонъ
двумя заключенными: съ одной стороны-Солоневичемъ Юриемъ, находившемся въ
абсолютно трезвомъ виде, и съ другой стороны — Солоневичемъ Иваномъ, въ
абсолютно трезвомъ виде не находившемся. Мимохожие патрули оперативной части
ГПУ ухмылялись умильно и дружественно.
Такого типа "действа" совершались въ Динамо еженощно, съ
неукоснительной правильностью, и, какъ выяснилось, Батюшковъ въ своихъ
предсказанияхъ о моей грядущей динамовской жизни оказался совершенно правъ.
Технически же все это объяснялось такъ:
Коммунистъ или не коммунистъ — а выпить-то хочется. Выпивать въ
одиночку — тоска. Выпивать съ коммунистами — рискованно. Коммунистъ
коммунисту, если и не всегда волкъ, то ужъ конкурентъ во всякомъ случае.
Выпьешь, ляпнешь что-нибудь не вполне "генерально-линейное" и потомъ
смотришь — подвохъ, и потомъ смотришь, на какой-нибудь чистке — ехидный
вопросецъ: "а не помните ли вы, товарищъ, какъ..." ну и т.д. Батюшковъ же
никакому чекисту ни съ какой стороны не конкурентъ. Куда деваться, чтобы
выпить, какъ не къ Батюшкову? У Батюшкова же денегъ явственно нетъ. Поэтому
— вотъ приходитъ начальникъ оперативной части и изъ делового своего
портфеля начинаетъ извлекать бутылку за бутылкой. Когда бутылки извлечены --
начинается разговоръ о закуске. Отрывается несколько талоновъ изъ обеденной
книжки въ чекисткую столовую и приносится еда такого типа: свинина, жареная
тетерка, беломорская семга и такъ далее — несколько вкуснее даже и
ИТРовскаго меню. Всемъ присутствующимъ пить полагалось обязательно.
Юра отъ этой повинности уклонился, ссылаясь на то, что после одной
рюмки онъ петь больше не можетъ. А у Юры былъ основательный запасъ песенокъ
Вертинскаго, берлинскихъ шлагеровъ и прочаго въ этомъ же роде. Все это было
абсолютно ново, душещипательно, и сиделъ за столомъ какой-нибудь Подмоклый,
который на своемъ веку убилъ больше людей, чемъ добрый охотникъ зайцевъ, и
проливалъ слезу въ стопку съ недопитой водкой...
Все это вместе взятое особо элегантнаго вида не имело. Я вовсе не
собираюсь утверждать, что къ выпивке и закуске — даже и въ такой компании
— меня влекли только деловые мотивы, но, во всякомъ случае, за месяцъ
этакихъ мероприятий Юра разузналъ приблизительно все, что намъ было нужно: о
собакахъ ищейкахъ, о секретахъ, сидевшихъ по ямамъ, и о патруляхъ,
обходящихъ дороги и тропинки, о карельскихъ мужикахъ — здесь, въ районе
лагеря, этихъ мужиковъ оставляли только "особо-проверенныхъ" и имъ за
каждаго пойманнаго или выданнаго беглеца давали по кулю муки. Долженъ,
впрочемъ, сказать, что, расписывая о мощи своей организации и о томъ, что
изъ лагеря "не то что {325} человекъ, а и крыса не убежитъ", оперативники
врали сильно... Однако, общую схему охраны лагеря мы кое-какъ выяснили.
Съ этими пьянками въ Динамо были связаны и наши проекты добыть оружие
для побега... Изъ этихъ проектовъ такъ ничего и не вышло. И однажды, когда
мы вдвоемъ возвращались подъ утро "домой", въ свой баракъ, Юра сказалъ мне:
— Знаешь, Ва, когда мы, наконецъ, попадемъ въ лесъ, по дороге къ
границе нужно будетъ устроить какой-нибудь обрядъ омовения что ли...
отмыться отъ всего этого...
Такой "обрядъ" Юра впоследствии и съимпровизировалъ. А пока что въ
Динамо ходить перестали. Предлогъ былъ найденъ более, чемъ
удовлетворительный: приближается-де лагерная спартакиада (о спартакиаде речь
будетъ дальше) и надо тренироваться къ выступлению. И, кроме того, побегъ
приближался, нервы сдавали все больше и больше, и за свою выдержку я уже не
ручался. Пьяные разговоры оперативниковъ и прочихъ, ихъ бахвальство силой
своей всеподавляющей организации, ихъ цинизмъ, съ котораго въ пьяномъ виде
сбрасывались решительно всякие покровы идеи, и оставалась голая психология
всемогущей шайки платныхъ профессиональныхъ убийцъ, вызывали припадки
ненависти, которая слепила мозгъ... Но семь летъ готовиться къ побегу и за
месяцъ до него быть разстреляннымъ за изломанныя кости какого-нибудь
дегенерата, на место котораго другихъ дегенератовъ найдется сколько угодно,
было бы слишкомъ глупо... Съ динамовской аристократией мы постепенно
прервали всякия связи...
¶ПЕРЕКОВКА ВЪ КАВЫЧКАХЪ§
Въ здании культурно-воспитательнаго отдела две огромныхъ комнаты были
заняты редакцией лагерной газеты "Перековка". Газета выходила три раза въ
неделю и состояла изъ двухъ страницъ, формата меньше половины полосы
парижскихъ эмигрантскихъ газетъ. Постоянный штатъ редакционнаго штаба
состоялъ изъ шестнадцати полуграмотныхъ лоботрясовъ, хотя со всей этой
работой совершенно свободно могъ справиться одинъ человекъ. При появлении въ
редакции посторонняго человека все эти лоботрясы немедленно принимали
священнодейственный видъ, точно такъ же, какъ это делается и въ вольныхъ
советскихъ редакцияхъ, и встречали гостя оффициально-недружелюбными
взглядами. Въ редакцию принимались люди, особо проверенные и особо
заслуженные, исключительно изъ заключенныхъ; пользовались они самыми
широкими привиллегиями и возможностями самаго широкаго шантажа и въ свою
среду предпочитали никакихъ конкурентовъ не пускать. Въ те дни, когда
подпорожский Марковичъ пытался устроить меня или брата въ совсемъ уже
захудалой редакции своей подпорожской шпаргалки, онъ завелъ на эту тему
разговоръ съ приехавшимъ изъ Медгоры "инструкторомъ" центральнаго издания
"Перековки", некиимъ Смирновымъ. Несмотря на лагерь, Смирновъ былъ одетъ и
выбритъ такъ, какъ одеваются и бреются советские журналисты и кинорежиссеры:
краги, бриджи, пестрая "апашка", бритые усы и подбородокъ, и подъ {326}
подбородкомъ этакая американская бороденка. Круглые черные очки давали
последний культурный бликъ импозантной фигуре "инструктора". Къ предложению
Марковича онъ отнесся съ холоднымъ высокомериемъ.
— Намъ роли не играетъ, где онъ тамъ на воле работалъ. А съ такими
статьями мы его въ редакцию пущать не можемъ.
Я не удержался и спросилъ Смирнова, где это онъ на воле учился русскому
языку — для журналиста русский языкъ не совсемъ ужъ безполезенъ... Отъ
крагъ, апашки и очковъ Смирнова излились потоки презрения и холода.
— Не у васъ учился...
Увы, кое чему поучиться у меня Смирнову все-таки пришлось. Въ Медвежьей
Горе я въ "Перековку" не заходилъ было вовсе: въ первое время — въ виду
безнадежности попытокъ устройства тамъ, а въ динамовския времена — въ виду
полной ненадобности мне этой редакции. Однако, Радецкий какъ-то заказалъ мне
статью о динамовской физкультуре съ темъ, чтобы она была помещена въ
"Перековке". Зная, что Радецкий въ газетномъ деле не смыслитъ ни уха, ни
рыла, я для чистаго издевательства сделалъ такъ: подсчиталъ число строкъ въ
"Перековке" и ухитрился написать такую статью, чтобы она весь номеръ заняла
целикомъ. Долженъ отдать себе полную справедливость: статья была написана
хорошо, иначе бы Радецкий и не поставилъ на ней жирной краской надписи:
"Ред. газ. Пер. — поместить немедленно целикомъ".
"Целикомъ" было подсказано мной: "Я, видите ли, редакционную работу
знаю, парни-то въ "Перековке" не больно грамотные, исковеркаютъ до полной
неузнаваемости".
Съ этой статьей, резолюцией и съ запасами некоего ехидства на душе я
пришелъ въ редакцию "Перековки". Смирновъ уже оказался ея редакторомъ. Его
очки стали еще более черепаховыми и борода еще более фотоженичной. Вместо
прозаической папиросы, изъ угла его рта свешивалась стилизованная трубка,
изъ которой неслась махорочная вонь.
— Ахъ, это вы? Да я васъ, кажется, где-то видалъ... Вы кажется,
заключенный?
Что я былъ заключеннымъ — это было видно решительно по всему облику
моему. Что Смирновъ помнилъ меня совершенно ясно — въ этомъ для меня не
было никакихъ сомнений.
— Да, да, — сказалъ подтверждающе Смирновъ, хотя я не успелъ
произнести ни одного слова, и подтверждать было решительно нечего, — такъ
что, конкретно говоря, для васъ угодно?
Я молча подвинулъ себе стулъ, неспешно уселся на него, неспешно сталъ
вытаскивать изъ кармановъ разнаго рода бумажное барахло и уголкомъ глаза
поглядывалъ, какъ этотъ дядя будетъ реагировать на мой стиль поведения.
Трубка въ углу рта дяди отвисла еще больше, а американистая бороденка
приняла ершистое и щетинистое выражение.
— Ну-съ, такъ въ чемъ дело, молодой человекъ?
Я былъ все-таки минимумъ летъ на десять старше его, но на "молодого
человека" я не ответилъ ничего и продолжалъ медлительно перебирать бумажки.
Только такъ — мелькомъ, уголкомъ {327} глаза — бросилъ на "главнаго
редактора" центральнаго издания "Перековки" чуть-чуть предупреждающий
взглядъ. Взглядъ оказалъ свое влияние. Трубка была передвинута чуть-чуть
ближе къ середине рта.
— Рукопись принесли?
Я досталъ рукопись и молча протянулъ ее Смирнову. Смирновъ прежде всего
внимательно изучилъ резолюцию Радецкаго и потомъ перелисталъ страницы:
страницъ на пишущей машинке было семь — какъ разъ обе полосы "Перековки".
На лице Смирнова выразилось профессиональное возмущение:
— Мы не можемъ запихивать весь номеръ одной статьей.
— Дело не мое. Радецкий поэтому-то и написалъ "целикомъ", чтобы вы не
вздумали ее сокращать.
Смирновъ вынулъ трубку изо рта и положилъ ее на столъ. Еще разъ
перелисталъ страницы: "какъ разъ на цельный номеръ".
— Вы, вероятно, полагаете, что Радецкий не знаетъ размеровъ
"Перековки". Словомъ — рукопись съ резолюцией я вамъ передалъ. Будьте добры
— расписку въ получении.
— Никакихъ расписокъ редакция не даетъ.
— Знаю, а расписку все-таки — пожалуйте. Потому что, если со статьей
выйдутъ какия-нибудь недоразумения, такъ уговаривать васъ о помещении ея
будетъ Радецкий. Я заниматься этимъ не собираюсь. Будьте добры — расписку,
что я вамъ передалъ и статью, и приказъ. Иначе — отъ васъ расписку
потребуетъ третья часть.
Борода и очки Смирнова потеряли фотоженичный видъ. Онъ молча написалъ
расписку и протянулъ ее мне. Расписка меня не удовлетворила: "будьте добры
написать, что вы получили статью съ резолюцией". Смирновъ посмотрелъ на меня
зверемъ, но расписку переписалъ. Очередной номеръ "Перековки" вышелъ въ
идиотскомъ виде — на весь номеръ одна статья и больше не влезло ни строчки:
размеръ статьи я расчиталъ очень точно. За этотъ номеръ Корзунъ аннулировалъ
Смирнову полгода его "зачетовъ", которые онъ заработалъ перековками и
доносами, но къ Радецкому никто обратиться не посмелъ. Я же испыталъ
некоторое, хотя и весьма слабое, моральное удовлетворение... После этого
"номера" я не былъ въ редакции "Перековки" недели три.
На другой день после этого слета "лучшихъ ударниковъ", о которомъ я уже
говорилъ, я поплелся въ "Перековку" сдавать еще одну халтуру по
физкультурной части — тоже съ пометкой Радецкаго. На этотъ разъ Смирновъ не
делалъ американскаго вида и особой фотоженичностью отъ него не несло. Въ его
взгляде были укоръ и почтение... Я вспомнилъ Кольцовския формулировки о
"платныхъ перьяхъ буржуазныхъ писакъ" (Кольцовъ въ "Правде" пишетъ, конечно,
"безплатно") и думалъ о томъ, что нигде въ мире и никогда въ мире до такого
унижения печать все-таки не доходила. Я журналистъ — по наследству, по
призванию и по профессии, и у меня — даже и после моихъ советскихъ
маршрутовъ — осталось какое-то врожденное уважение къ моему ремеслу... Но
что вносятъ въ это ремесло товарищи Смирновы и иже съ ними? {328}
— Заметочку принесли?
Принимая во внимание мою статьищу, за которую Смирновъ получилъ лишние
полгода, уменьшительное "заметочка" играло ту роль, какую въ собачьей драке
играетъ небезызвестный приемъ: песикъ, чувствуя, что дело его совсемъ дрянь,
опрокидывается на спинку и съ трусливой приветливостью перебираетъ въ
воздухе лапками. Смирновъ лапками, конечно, не перебиралъ, но сквозь стекла
его очковъ — простыя стекла, очки носились для импозантности — можно было
прочесть такую мысль: ну, ужъ хватитъ, за Подпорожье отомстилъ, не подводи
ужъ больше...
Мне стало противно — тоже и за себя. Не стоило, конечно, подводить и
Смирнова... И не стоитъ его особенно и винить. Не будь революции — сиделъ
бы онъ какимъ-нибудь захолустнымъ телеграфистомъ, носилъ бы сногсшибательные
галстуки, соблазнялъ бы окрестныхъ девицъ гитарой и романсами и всю свою
жизнь мечталъ бы объ аттестате зрелости и никогда въ своей жизни этотъ
аттестатъ такъ и не взялъ бы... И вотъ здесь, въ лагере, пройдя какую-то,
видимо, весьма обстоятельную школу доносовъ и шпионажа, онъ, дуракъ, совсемъ
всерьезъ принимаетъ свое положение главнаго редактора центральнаго издания
"Перековки" — издания, которое, въ сущности, решительно никому не было
нужно и содержится исключительно по большевицкой привычке къ вранью и
доносамъ. Вранье никуда за пределы лагеря не выходило — надъ заголовкомъ
была надпись: "не подлежитъ распространению за пределами лагеря"; для
доносовъ и помимо "лагкоровъ" существовала целая сеть стукачей третьяго
отдела, такъ что отъ "Перековки" толку не было никому и никакого. Правда,
некоторый дополнительный кабакъ она все-таки создавала...
Заметочка оказалась коротенькой, строкъ въ тридцать, и на лице Смирнова
выразилось некоторое облегчение: никакимъ подвохомъ не пахнетъ... Къ
редакторскому столу подошелъ какой-то изъ редакционныхъ лоботрясовъ и
спросилъ Смирнова:
— Ну, такъ что же мы съ этими ударниками будемъ делать?
— Чортъ его знаетъ... Придется все снять съ номера и отложить.
— А въ чемъ дело? — спросилъ я.
Смирновъ посмотрелъ на меня недоверчиво. Я успокоилъ его: подводить его
я не собираюсь.
— А вы, кажется, въ московской печати работали?
— Было такое дело...
— Тутъ, понимаете, прямо хоть разорвись... Эти сволочные ударники,
которыхъ вчера въ клубе чествовали, такъ они прямо со слета, ночью,
разграбили торгсинъ...
— Ага, понимаю, словомъ — перековались?
— Абсолютно. Часть перепилась, такъ ихъ поймали. А кое-кто захватилъ
валюту и — смылись... Теперь же такое дело: у насъ ихния исповеди набраны,
статьи, портреты и все такое. Чортъ его знаетъ — то-ли пускать, то-ли не
пускать. А спросить — некого. Корзунъ уехалъ къ Радецкому...
Я посмотрелъ на главнаго редактора не безъ удивления. {329}
— Послушайте, а на воле вы где въ печати работали?
— Н-ну, въ провинции, — ответилъ онъ уклончиво.
— Простите, въ порядке, такъ сказать, выдвиженчества?
— А вамъ какое дело? — обозлился Смирновъ.
— Не видно марксистскаго подхода. Ведь
...Закладка в соц.сетях
