Жанр: Политика
Труды
...омъ, что онъ былъ троцкистомъ: терминъ
"троцкистъ" отличается такой же юридической точностью, какъ термины:
"кулакъ", "белобандитъ", "бюрократъ". Доказывать, что вы не "троцкистъ" или
не "бюрократъ", такъ же трудно, какъ доказывать, напримеръ, что вы не
сволочь. Доказывать же по советской практике приходится не обвинителю, а
обвиняемому... Во всякомъ случае, этотъ "троцкистъ" былъ единственнымъ,
приемлющимъ принципъ советской власти. Онъ и Хлебниковъ занимали крайний
левый флангъ вичкинскаго парламента. Остальная публика въ подавляющемъ
большинстве принадлежала къ той весьма неопределенной и расплывчатой
организации или, точнее, къ тому течению, которое называетъ себя то "союзомъ
русской молодежи", то "союзомъ мыслящей молодежи", то "Молодой Россией" и
вообще всякими комбинациями изъ словъ "Россия" и "молодость". На воле все
это гнездится по вузовскимъ и рабочимъ общежитиямъ, по комсомольскимъ
ячейкамъ, и иногда, смотришь — какой-нибудь Ваня или Петя на открытомъ
собрании распинается за пятилетку такъ, что только диву даешься. А потомъ
выясняется: накрыли Ваню или Петю въ завкоме, где онъ на ночномъ дежурстве
отбарабанивалъ на пишущей машинке самую кровожадную антисоветскую листовку.
И поехалъ Ваня или Петя на тотъ светъ...
Долженъ сказать, что среди этой молодежи напрасно было бы искать
какой-нибудь, хотя бы начерно выработанной программы — во всякомъ случае,
положительной программы. Ихъ идеология строится прежде всего на отметании
того, что ихъ ни въ какомъ случае не устраиваетъ. Ихъ ни въ какомъ отношении
не устраиваетъ советская система, не устраиваетъ никакая партийная
диктатура, и поэтому между той молодежью (въ лагере ея мало), которая хочетъ
изменить нынешнее положение путемъ, такъ сказать, усовершенствования
коммунистической партии, и той, которая предпочитаетъ эту партию просто
перевешать, — существуетъ основной, решающий переломъ: две стороны
баррикады.
Вся молодежь, почти безъ всякаго исключения, совершенно индифферентна
къ какимъ бы то ни было религиознымъ вопросамъ. Это никакъ не воинствующее
безбожие, а просто полное безразличие: "можетъ быть, это кому-нибудь и надо,
а намъ решительно ни къ чему". Въ этомъ пункте антирелигиозная пропаганда
большевиковъ сделала свое дело — хотя враждебности къ религии внушить не
смогла. Монархическихъ настроений нетъ никакихъ. О {377} старой России
представление весьма сумбурное, создавшееся не безъ влияния советскаго
варианта русской истории. Но если на религиозные темы съ молодежью и
говорить не стоитъ — выслушаютъ уважительно, даже и возражать не будутъ, --
то о царе поговорить можно: "да, технически это, можетъ быть, и не такъ
плохо". Къ капитализму отношение въ общемъ неопределенное: съ одной стороны,
теперь-то уже ясно, что безъ капиталиста, частника, "хозяина" не обойтись, а
съ другой — какъ же такъ, строили заводы на своихъ костяхъ?.. Каждая
группировка имеетъ свои программы регулирования капитализма... Среди этихъ
программъ — есть и небезынтересныя... Въ среднемъ, можно бы сказать, что,
оторванная отъ всего мира, лишенная всякаго руководства со стороны старшихъ,
не имеющая никакого доступа къ мало-мальски объективной
политико-экономической литературе, русская молодежь нащупываетъ какие-то
будущие компромиссы между государственнымъ и частнымъ хозяйствомъ. Ходъ
мышления — чисто экономический и технический, земной: если хотите, то даже
и шкурный. Никакихъ "вечныхъ вопросовъ" и никакихъ потустороннихъ темъ. И за
всемъ этимъ — большая и хорошая любовь къ своей стране — это, вероятно, и
будетъ то, что въ эмиграции называется терминомъ "национальное возрождение".
Но терминъ "национальный" будетъ для этой молодежи непонятнымъ терминомъ.
Или, пожалуй, хуже — двусмысленнымъ терминомъ: въ немъ будетъ заподозрено
то, что у насъ когда-то называлось зоологическимъ национализмомъ --
противопоставление одной изъ российскихъ национальностей другимъ.
Я позволю себе коснуться здесь — мелькомъ и безъ доказательствъ --
очень сложнаго вопроса о национализме, какъ таковомъ, то-есть о
противопоставлении одной нации другой, вне всякаго отношения къ моимъ
личнымъ взглядамъ по этому поводу.
Въ томъ чудовищномъ смешении "племенъ, наречий, состояний", которое
совершено советской революцией, междунациональная рознь среди молодежи
сведена на нетъ. Противопоставления русскаго не русскому быту отсутствуютъ
вовсе. Этотъ фактъ создаетъ чрезвычайно важныя побочныя последствия:
стремительную руссификацию окраинной молодежи.
Какъ это ни странно, на эту руссификацию первый обратилъ внимание Юра
во время нашихъ пешихъ скитаний по Кавказу. Я потомъ проверилъ его выводы --
и по своимъ воспоминаниямъ, и по своимъ дальнейшимъ наблюдениямъ — и
пришелъ въ некоторое изумление, какъ такой крупный и бьющий въ глаза фактъ
прошелъ мимо моего внимания. Для какого-нибудь Абарцумяна русский языкъ --
это "i"его"/i" приобретение, это "i"его"/i" завоевание, и онъ — поскольку это касается
молодежи — своего завоевания не отдастъ ни за какия самостийности. Это --
его билетъ на право входа въ мировую культуру, а въ нынешней России, при
всехъ прочихъ неудобствахъ советской жизни, научились думать въ масштабахъ
непровинциальныхъ.
Насильственная коренизация, украинизация, якутизация и прочее,
обернулась самыми неожиданными последствиями. Украинский мужикъ отъ этой
украинизации волкомъ взвылъ: во-первыхъ, оффициальной мовы онъ не понимаетъ
и, во-вторыхъ, онъ убежденъ въ томъ, {378} что ему и его детямъ преграждаютъ
доступъ къ русскому языку, со специальной целью, оставить этихъ детей
мужиками и закрыть имъ все пути вверхъ. А пути вверхъ практически доступны
только русскому языку. И Днепрострой, и Харьковский Тракторный, и
Криворожье, и Киевъ, и Одесса — все они говорятъ по русски, и опять же, въ
техъ же гигантскихъ переброскахъ массъ съ места на место, ни на какихъ
украинскихъ мовахъ они говорить не могутъ технически... Въ Дагестане было
сделано еще остроумнее: было установлено восемь оффициальныхъ
государственныхъ языковъ — пришлось ликвидировать ихъ все: железныя дороги
не могли работать: всегда найдется патриотъ волостного масштаба, который, на
основании закона о восьми государственныхъ языкахъ, начнетъ лопотать такое,
что никто ужъ не пойметъ... Итакъ, при отсутствии национальнаго подавления
и, следовательно, при отсутствии ущемленныхъ национальныхъ самолюбий --
получило преобладание "i"чисто техническое соображение"/i" о томъ, что безъ
русскаго языка все равно не обойтись. И украинский бетонщикъ, который вчера
укладывалъ днепровскую плотину, сегодня переброшенъ на Волгу, а на завтра
мечтаетъ попасть въ московский вузъ, ни на какие соблазны украинизации не
пойдетъ. Основная база всякихъ самостийныхъ течений — это сравнительно
тонкая прослойка полуинтеллигенции, да и ту прослойку большевизмъ
разгромилъ... Программы, которыя "делятъ Русь по карте указательнымъ
перстомъ", обречены на провалъ — конечно, поскольку это касается
внутреннихъ процессовъ русской жизни...
¶ТОВАРИЩЪ ЧЕРНОВЪ§
За справками политическаго характера ко мне особенно часто приходилъ
товарищъ Черновъ"sup"14"/sup" , бывший комсомолецъ и бывший студентъ, прошедший своими
боками Бобрики, Магнитострой и Беломорско-Балтийский каналъ: первые два --
въ качестве "энтузиаста пятилетки", третий — въ качестве каторжника ББК.
Это былъ белобрысый, сероглазый парень, летъ 22-хъ, 23-хъ, медвежьяго
сложения, которое и позволило ему выбраться изъ всехъ этихъ энтузиазмомъ
живьемъ. По некоторымъ, весьма косвеннымъ, моимъ предположениямъ это именно
онъ сбросилъ ГПУ-ского троцкиста въ вичкинские водопады, впрочемъ, объ этомъ
я его, конечно, не спрашивалъ. "sup"14"/sup" Фамилия, конечно, вымышленная, какъ и все фамилии вичкинскихъ
обитателей.
Въ своихъ скитанияхъ онъ выработалъ изумительное уменье добывать себе
пищу изъ всехъ мыслимыхъ и немыслимыхъ источниковъ — приготовлять для еды
сосновую заболонь, выпаривать весенний березовый сокъ, просто удить рыбу.
Наблюдая тщетныя мои попытки приноровиться къ уженью форели, онъ предложилъ
мне свои услуги въ качестве наставника. Я досталъ ему разовый пропускъ, мы
взяли удочки и пошли подальше, вверхъ {379} по речке: на территории Вички
могли удить рыбу все, для выхода подальше — нуженъ былъ специальный
пропускъ.
Моя система уженья была подвергнута уничтожающей критике, удочка была
переконструирована, но съ новой системой и удочкой не вышло ровно ничего.
Черновъ выудилъ штукъ двадцать, я — не то одну, не то две. Устроили
привалъ, разложили костеръ и стали на палочкахъ жарить Черновскую добычу.
Жарили и разговаривали, сначала, конечно, на обычныя лагерныя темы: какия
статьи, какой срокъ. Черновъ получилъ десять летъ по все той же статье о
терроре: былъ убитъ секретарь цеховой комячейки и какой-то сексотъ. Троихъ
по этому делу разстреляли, восемь послали въ концлагерь, но фактически
убийца такъ и остался невыясненнымъ.
— Кто убилъ, конечно, неизвестно, — говорилъ Черновъ. — Можетъ, я, а
можетъ, и не я. Темное дело.
Я сказалъ, что въ такихъ случаяхъ убийце лучше бы сознаваться: одинъ бы
онъ и пропалъ.
— Это нетъ. Ужъ уговоры такие есть. Дело въ томъ, что, если не
сознается никто, ну, кое-кого разменяютъ, а организация останется. А если
начать сознаваться, тутъ ужъ совсемъ пропащее дело.
— А какая организация?
— Союзъ молодежи — известно какая, другихъ, пожалуй, и нетъ.
— Ну, положимъ есть и другия.
Черновъ пожалъ плечами.
— Какия тамъ другия, по полтора человека. Троцкисты, рабочая
оппозиция... Недоумки...
— Почему недоумки?
— А, видите, какъ считаемъ "i"мы, молодежь"/i": нужно давать отбой отъ всей
советской системы. По всему фронту. Для насъ ясно, что не выходитъ абсолютно
ни хрена. Что ужъ тутъ латать, да подмазывать — все это нужно сковыривать
ко всемъ чертямъ, чтобы и советскимъ духомъ не пахло... Все это нужно
говорить прямо — карьеристы. И у техъ, и у техъ въ принципе — та же
партийная, коммунистическая организация. Только если Троцкий, скажемъ,
сядетъ на сталинское место, какой-нибудь тамъ Ивановъ сядетъ на место
Молотова или въ этомъ роде. Троцкизмъ и рабочая оппозиция и группа рабочей
правды, — все они галдятъ про партийную демократию: на кой чортъ намъ
партийная демократия — намъ нужна просто демократия... Кто за ними пойдетъ?
Вотъ не сделалъ себе карьеры при сталинской партии, думаетъ, что сделаетъ ее
при троцкистской. Авантюра. Почему авантюра? А какъ вы думаете, что, если
имъ удастся сковырнуть Сталина, такъ кто ихъ пуститъ на сталинское место. У
Сталина место насиженное, везде своя брашка, такой другой организации не
скоро сколотить. Вы думате, имъ дадутъ время сколачивать эту организацию?
Держи карманъ шире.
Я спросилъ Чернова, насколько, по его мнению, Хлебниковъ характеренъ
для рабочей молодежи. {380}
Черновъ подложилъ въ костеръ основательный сукъ, навалилъ сверху свежей
хвои: "совсемъ комары одолели, вотъ сволочь".
— Хлебниковъ? — переспросилъ онъ. — Такъ какая же онъ рабочая
молодежь? Тоже вроде Кореневскаго: у Хлебникова отецъ — большой коммунистъ,
Хлебниковъ видитъ, что Сталинъ партию тащитъ въ болото, хочетъ устроить
советский строй только, такъ сказать, пожиже — техъ же щей да пожиже влей.
Ну, да я знаю, онъ тоже противъ партийной диктатуры — разговоръ одинъ!..
Что теперь нужно? Нужно крестьянину свободную землю, рабочему свободный
профсоюзъ. Все равно, если я токарь, такъ я заводомъ управлять не буду. Кто
будетъ управлять? А чортъ съ нимъ, кто — лишь бы не партия. И при
капиталисте — хуже не будетъ, теперь ужъ это всякий дуракъ понимаетъ. У
насъ на Магнитку навезли немецкихъ рабочихъ — изъ безработныхъ тамъ
набирали... Елки зеленыя, — Черновъ даже приподнялся на локте, --
костюмчики, чемоданчики, граммофончики, отдельное снабжение, а работаютъ,
ей-Богу, хуже нашего: нашему такую кормежку — такъ онъ любого немца
обставитъ. Что, не обставитъ?
Я согласился, что обставитъ — действительно обставляли: въ данныхъ
условияхъ иностранные рабочие работали въ среднемъ хуже русскихъ...
— Ну, мы отъ нихъ кое-что разузнали... Вотъ тебе и капитализмъ! Вотъ
тебе и кризисъ! Такъ это — Германия, есть тамъ нечего и фабричное
производство некуда девать. А у насъ?.. Да, хозяинъ нуженъ... Вы говорите,
монархия? Что-жъ, и о монархии можно поговорить, не думаю, что-бъ изъ этого
что-нибудь вышло. Знаете, пока царь былъ Божьей милостью — было другое
дело. А теперь на Божьей милости далеко не уедешь... Нетъ, я лично ничего
противъ монархии не имею, но все это сейчасъ совсемъ не актуально. Что
актуально? А чтобы и у каждаго рабочаго, и у каждаго мужика по винтовочке
дома висело. Вотъ это конституция. А тамъ — монархия, президентъ ли — дело
шестнадцатое. Стойте, кто-то тамъ хруститъ.
Изъ за кустовъ вышло два вохровца. Одинъ сталъ въ сторонке, съ
винтовкой на изготовку, другой мрачно подошелъ къ намъ.
— Документы, прошу.
Мы достали наши пропуска. На мой — вохровецъ такъ и не посмотрелъ:
"ну, васъ-то мы и такъ знаемъ" — это было лестно и очень удобно. На
пропускъ Чернова онъ взглянулъ тоже только мелькомъ.
— А на какого вамъ чорта пропуска спрашивать? --
интимно-дружественнымъ тономъ спросилъ я. — Сами видите, сидятъ люди среди
белаго дня, рыбу жарятъ.
Вохровецъ посмотрелъ на меня раздраженно.
— А вы знаете, бываетъ такъ: вотъ сидитъ такой, вотъ не спрошу у него
пропуска, а онъ: а ну, товарищъ вохровецъ, ваше удостоверение. А почему вы у
меня пропуска не спросили? — вотъ тебе и месяцъ въ ШИЗО.
— Житье-то у васъ — тоже не такъ, чтобы очень, — сказалъ Черновъ.
{381}
— Отъ такого житья къ ... матери внизъ головой, вотъ что, — свирепо
ляпнулъ вохровецъ. — Только темъ и живемъ, что другъ друга караулимъ...
Вотъ: оборвалъ накомарникъ объ сучья, другого не даютъ — рожа въ арбузъ
распухла.
Лицо у вохровца было действительно опухшее, какъ отъ водянки.
Второй вохровецъ опустилъ свою винтовку и подошелъ къ костру:
— Треплешь ты языкомъ, чучело, охъ, и сядешь же...
— Знаю я, передъ кемъ трепать, передъ кемъ не трепать, народъ
образованный. Можно посидеть?
Вохровецъ забрался въ струю дыма отъ костра: хоть подкоптиться малость,
совсемъ комарье заело — хуже революции...
Второй вохровецъ посмотрелъ неодобрительно на своего товарища и
тревожно — на насъ. Черновъ невесело усмехнулся...
— А вдругъ, значитъ, мы съ товарищемъ пойдемъ и заявимъ: ходилъ-де
вотъ такой патруль и контръ-революционные разговоры разводилъ.
— Никакихъ разговоровъ я не развожу, — сказалъ второй вохровецъ. — А
что — не бываетъ такъ?
— Бываетъ, — согласился Черновъ. — Бываетъ.
— Ну и хренъ съ нимъ. Такъ жить — совсемъ отъ разговора отвыкнешь --
только и будемъ коровами мычать. — Вохровецъ былъ изъеденъ комарами, его
руки распухли такъ же, какъ и его лицо, и настроение у него было крайне
оппозиционное.
— Оч-чень приятно: ходишь какъ баранъ по лесу: опухши, не спамши, а
вотъ товарищъ сидитъ и думаетъ, вотъ сволочи, тюремщики.
— Да, такъ оно и выходитъ, — сказалъ Черновъ.
— А я разве говорю, что не такъ? Конечно, такъ. Такъ оно и выходитъ:
ты меня караулишь, а я тебя караулю. Темъ и занимаемся. А пахать, извините,
некому. Вотъ тебе и весь сказъ.
— Васъ за что посадили? — спросилъ я вохровца.
— За любопытство характера. Былъ въ красной армии, спросилъ командира
— какъ же это такъ: царство трудящихся, а нашу деревню — всю подъ метелку
къ чертовой матери... Кто передохъ, кого такъ выселили. Такъ я спрашиваю --
за какое царство трудящихся мы драться-то будемъ, товарищъ командиръ?
Второй вохровецъ аккуратно положилъ винтовку рядомъ съ собой и
вороватымъ взглядомъ осмотрелъ прилегающие кусты: нетъ ли тамъ кого...
— Вотъ и здесь договоришься ты, — еще разъ сказалъ онъ.
Первый вохровецъ презрительно посмотрелъ на него сквозь опухшия щелочки
глазъ и не ответилъ ничего. Тотъ уставился въ костеръ своими безцветными
глазами, какъ будто хотелъ что-то сказать, поперхнулся, потомъ какъ-то зябко
поежился.
— Да, оно куда ни поверни... ни туды, ни сюды ...
— Вотъ то-то.
Помолчали. Вдругъ где-то въ полуверсте къ югу раздался выстрелъ, потомъ
еще и еще. Оба вохровца вскочили, какъ {382} встрепанные, сказалась военная
натаска. Опухшее лицо перваго перекосилось озлобленной гримасой.
— Застукали когось-то... Тутъ только что оперативный патруль прошелъ,
эти ужъ не спустятъ...
Вследъ за выстрелами раздался тонкий сигнальный свистъ, потомъ еще
несколько выстреловъ.
— Охъ, ты, мать его... бежать надо, а то еще саботажъ пришьютъ...
Оба чина вооруженной охраны лагеря скрылись въ чаще.
— Прорвало парня, — сказалъ Черновъ. — Вотъ такъ и бываетъ: ходитъ,
ходитъ человекъ, молчитъ, молчитъ, а потомъ ни съ того, ни съ сего и
прорвется... У насъ, на Бобрикахъ, былъ такой парторгъ (партийный
организаторъ) — оралъ, оралъ, следилъ, следилъ, а потомъ на общемъ собрании
цеха вылезъ на трибуну: простите, говоритъ, товарищи, всю жизнь обманомъ
жилъ, карьеру я, сволочь делалъ, проституткой жилъ... За наганъ — сколько
тамъ пуль — въ президиумъ: двухъ ухлопалъ, одного ранилъ, а последнюю пулю
себе въ ротъ. Прорвало. А какъ вы думаете, среди вотъ этихъ караульщиковъ --
сколько "i"нашихъ"/i"? Девяносто процентовъ! Вотъ говорилъ я вамъ, а вы не верили.
— То-есть, чему это я не верилъ?
— А вообще, видъ у васъ скептический. Н-нетъ, въ России — все готово.
Не хватаетъ одного — сигнала. И тогда въ два дня — все къ чортовой матери.
Какой сигналъ? — Да все равно какой. Хоть война, чортъ съ ней...
Стрельба загрохотала снова и стала приближаться къ намъ. Мы
благоразумно отступили на Вичку.
¶ЕЩЕ О КАБИНКе МОНТЕРОВЪ§
Вся эта возня со спартакиадой и прочимъ не прерывала нашей связи съ
кабинкой монтеровъ — это было единственное место, где мы чувствовали себя
более или менее дома среди хорошихъ, простыхъ русскихъ людей — простыхъ не
въ смысле простонародности. "i"Просто"/i" не валяли люди никакого дурака, не лезли
ни въ какие активисты, не делали никакихъ лагерныхъ карьеръ. Только здесь я
хоть на часъ-другой могъ чувствовать себя какъ-будто я вовсе не въ лагере,
только здесь какъ-то отдыхала душа.
Какъ-то вечеромъ, возвращаясь съ Вички, я завернулъ въ кабинку. У ея
дверей на какомъ-то самодельномъ верстаке Мухинъ что-то долбилъ стамеской:
— Промфинпланъ выполняете? — пошутилъ я и протянулъ Мухину руку.
Мухинъ оторвался отъ тисковъ, какъ-то странно, бокомъ, посмотрелъ на
меня — взглядъ его былъ суровъ и печаленъ — вытеръ руку о штаны и снова
взялся за стамеску.
— Простите, рука грязная, — сказалъ онъ.
Я несколько растерянно опустилъ свою руку. Мухинъ продолжалъ ковыряться
со своей стамеской, не глядя на меня и не говоря ни слова. Было ясно, что
Мухинъ руки мне подавать не {383} хочетъ... Я стоялъ столбомъ, съ ощущениемъ
незаслуженной обиды и неожиданной растерянности.
— Вы никакъ дуетесь на меня? — не очень удачно спросилъ я...
Мухинъ продолжалъ долбить своей стамеской, только стамеска какъ-то
нелепо скользила по зажатой въ тиски какой-то гайке.
— Что тутъ дуться, — помолчавъ, сказалъ онъ, — а рука у меня
действительно въ масле. Зачемъ вамъ моя рука — у васъ и другия руки есть.
— Какия руки? — не сообразилъ я.
Мухинъ поднялъ на меня тяжелый взглядъ.
— Да ужъ известно, какия.
Я понялъ. Что я могъ сказать и какъ я могъ объяснить? Я повернулся и
пошелъ въ баракъ. Юра сиделъ на завалинке у барака, обхвативъ руками колени
и глядя куда-то вдаль. Рядомъ лежала раскрытая книга.
— Въ кабинку заходилъ? — спросилъ Юра.
— Заходилъ.
— Ну?
— И ты заходилъ?
— Заходилъ.
— Ну?
Юра помолчалъ и потомъ пожалъ плечами.
— Точно сексота встретили. Ну, я ушелъ. Пиголица сказалъ: видали тебя
съ Подмоклымъ и у Успенскаго... Знаешь, Ва, давай больше не откладывать...
Какъ-нибудь дать знать Бобу... Ну его со всемъ этимъ къ чортовой матери...
Прямо — хоть повеситься...
Повеситься хотелось и мне. Можно сказать — доигрался...
Дохалтурился... И какъ объяснить Мухину, что халтурю я вовсе не для того,
чтобы потомъ, какъ теперь Успенский, сесть на ихъ, Мухиныхъ, Ленчиковъ,
Акульшиныхъ шеи и на ихъ Мухиныхъ, Ленчиковъ и Акульшиныхъ костяхъ и жизняхъ
делать советскую карьеру: если бы хотелъ делать советскую карьеру — я
делалъ бы ее не въ лагере. Какъ это объяснить?... Для того, чтобы объяснить
это, пришлось бы сказать слово "побегъ" — его я, после опыта съ г-жей Е. и
съ Бабенкой, не скажу никому. А какъ все это объяснить безъ побега?
— А какъ Пиголица? — спросилъ я.
— Такъ, растерянный какой-то. Подробно я съ нимъ не говорилъ. О чемъ
говорить? Разве разскажешь?
На душе было исключительно противно.
Приблизительно черезъ неделю после этого случая начался оффициальный
приемъ въ техникумъ. Юра былъ принять автоматически, хотя въ техникуме
делать ему было решительно нечего. Пиголицу не приняли, такъ какъ въ его
формуляре была статья о терроре. Техникумъ этотъ былъ предприятиемъ
совершенно идиотскимъ. Въ немъ было человекъ триста учащихся, были
отделения: дорожное, гражданскаго строительства, геодезическое, {384}
лесныхъ десятниковъ и какия-то еще. Въ составе преподавателей — рядъ
профессоровъ Петербурга и Москвы, конечно, заключенныхъ. Въ составе учащихся
— исключительно урки: принимали только "социально-близкий элементъ" --
следовательно, ни одинъ контръ-революционеръ и къ порогу не подпускался.
Набрали три сотни полуграмотныхъ уголовниковъ, два месяца подтягивали ихъ до
таблицы умножения, и уголовники совершенно открыто говорили, что они ни въ
какомъ случае ни учиться, ни работать не собираются: какъ раньше воровали,
такъ и въ дальнейшемъ будутъ воровать — это на ослахъ воду возятъ, поищите
себе другихъ ословъ... Юра былъ единственнымъ исключениемъ — единственнымъ
учащимся, имевшимъ въ формуляре контръ-революционныя статьи, но на
подготовительные курсы Юра былъ принять по записке Радецкаго, а въ техникумъ
— по записке Успенскаго. О какой бы то ни было учебе въ этомъ техникуме и
говорить было нечего, но среди учебныхъ пособий были карты района и компаса.
Въ техникумъ Юра поступилъ съ единственной целью спереть и то, и другое,
каковое намерение онъ въ свое время и привелъ въ исполнение.
Въ этомъ техникуме я некоторое время преподавалъ физкультуру и русский
языкъ, потомъ не выдержалъ и бросилъ сизифовъ трудъ, переливание изъ пустого
въ порожнее. Русский языкъ имъ вообще не былъ нуженъ — у нихъ былъ свой,
блатной жаргонъ, а физкультуру они разсматривали исключительно съ
утилитарной точки зрения, въ качестве, такъ сказать, подсобной дисциплины въ
ихъ разнообразныхъ воровскихъ специальностяхъ... Впрочемъ, въ этотъ
техникумъ водили иностранныхъ туристовъ и показывали: вотъ видите, какъ мы
перевоспитываемъ... Откуда иностранцамъ было знать? Тутъ и я могъ бы
поверить...
Пиголицу въ техникумъ не пустили: въ его формуляре была статья о
терроре. Правда, терроръ этотъ заключался только въ зуботычине, данной по
поводу какихъ-то жилищныхъ склокъ какому-то секретарю ячейки, правда,
большинство урокъ было не очень уверено въ 6 X 8 = 48, а Пиголицу мы съ Юрой
дотянули до логарифмовъ включительно, правда, урки совершенно откровенно не
хотели ни учиться въ техникуме, ни "перековываться" после его
проблематичнаго окончания, а Пиголица за возможность учебы — "да, я бы,
знаете, ей Богу, хоть полъ жизни отдалъ бы"... но у Пиголицы была статья 58,
8.
Юра сказалъ мне, что Пиголица совсемъ раздавленъ своей неудачей:
собирается не то топиться, не то вешаться. Я пошелъ къ Корзуну. Корзунъ
встретилъ меня такъ же корректно и благожелательно, какъ всегда. Я изложилъ
ему свою просьбу о Пиголице. Корзунъ развелъ руками — ничего не могу
поделать: инструкция ГУЛАГа. Я былъ очень взвинченъ, очень раздраженъ и
сказалъ Корзуну, что ужъ здесь-то, съ глазу на глазъ, объ инструкции ГУЛАГа,
ей Богу, не стоило бы говорить, а то я начну разговаривать о перековке и о
пользе лагерной физкультуры — обоимъ будетъ неловко.
Корзунъ пожалъ плечами: {385}
— И чего это васъ заело?
— Вы понимаете, Климченко (фамилия Пиголицы), въ сущности,
единственный человекъ, который изъ этого техникума хоть что-нибудь вынесетъ.
— А вашъ сынъ ничего не вынесетъ? — не безъ ехидства спросилъ
Корзунъ.
— Сыну осталось сидеть ерунда, дорожнымъ десятникомъ онъ, конечно, не
будетъ, я его въ Москву въ кино-институтъ переправлю... Послушайте, тов.
Корзунъ, если ваши полномочия недостаточны для принятия Пиголицы — я
обращусь къ Успенскому.
Корзунъ вздохнулъ: "экъ васъ заело!" Пододвинулъ къ себе бумажку.
Написалъ.
— Ну, вотъ, передайте это непосредственно директору техникума.
Пиголица зашелъ ко мне въ баракъ, какъ-то путано поблагодарилъ и
исчезъ. Кабинка, конечно, понимала, что человекъ, который началъ делать
столь головокружительную карьеру, можетъ сбросить со своего стола кость
благотворительности, но отъ эт
...Закладка в соц.сетях
