Жанр: Политика
Труды
...прекрасную ночь вотъ точно такъ же
поведутъ и меня. Все объективныя основания для этого "убоя" есть. Мой
расчетъ заключается, въ частности, въ томъ, чтобы не дать довести себя до
этого "убоя". Когда-то, еще до голодовокъ социалистическаго рая, у меня была
огромная физическая сила. Кое-что осталось и теперь. Каждый день, несмотря
на голодовку, я все-таки занимаюсь гимнастикой, неизменно вспоминая при
этомъ андреевскаго студента изъ "Разсказа о семи повешенныхъ". Я надеюсь,
что у меня еще хватитъ силы, чтобы кое-кому изъ людей, которые вотъ такъ,
ночью, войдутъ ко мне съ револьверами въ рукахъ, переломать кости и быть
пристреленнымъ безъ обычныхъ убойныхъ обрядностей... Все-таки — это
проще...
Но, можетъ, захватятъ соннаго и врасплохъ — какъ захватили насъ въ
вагоне? И тогда придется пройти весь этотъ скорбный {11} путь, исхоженный
уже столькими тысячами ногъ, со скрученными на спине руками, все ниже и
ниже, въ таинственный подвалъ ГПУ... И съ падающимъ сердцемъ ждать
последняго — уже неслышнаго — толчка въ затылокъ.
Ну, что-жъ... Неуютно — но я не первый и не последний. Еще неуютнее
мысль, что по этому пути придется пройти и Борису. Въ его биографии --
Соловки, и у него совсемъ ужъ мало шансовъ на жизнь. Но онъ чудовищно силенъ
физически и едва-ли дастъ довести себя до убоя...
А какъ съ Юрой? Ему еще нетъ 18-ти летъ. Можетъ быть, пощадятъ, а
можетъ быть, и нетъ. И когда въ воображении всплываетъ его высокая и
стройная юношеская фигура, его кудрявая голова... Въ Киеве, на Садовой 5,
после ухода большевиковъ я виделъ человеческия головы, простреленныя изъ
нагана на близкомъ разстоянии:
"...Пуля имела модный чеканъ,
И мозгъ не вытекъ, а выперъ комомъ..."
Когда я представляю себе Юру, плетущагося по этому скорбному пути, и
его голову... Нетъ, объ этомъ нельзя думать. Отъ этого становится тесно и
холодно въ груди и мутится въ голове. Тогда хочется сделать что-нибудь
решительно ни съ чемъ несообразное.
Но не думать — тоже нельзя. Безконечно тянутся безсонныя тюремныя
ночи, неслышно заглядываетъ въ волчекъ чей-то почти невидимый глазъ. Тускло
светитъ съ середины потолка электрическая лампочка. Со стенъ несетъ
сыростью. О чемъ думать въ такия ночи?
О будущемъ думать нечего. Где-то тамъ, въ таинственныхъ глубинахъ
Шпалерки, уже, можетъ быть, лежитъ клочекъ бумажки, на которомъ чернымъ по
белому написана моя судьба, судьба брата и сына, и объ этой судьбе думать
нечего, потому что она — неизвестна, потому что въ ней изменить я уже
ничего не могу.
Говорятъ, что въ памяти умирающаго проходитъ вся его жизнь. Такъ и у
меня — мысль все настойчивее возвращается къ прошлому, къ тому, что за все
эти революционные годы было перечувствовано, передумано, сделано, — точно
на какой-то суровой, аскетической исповеди передъ самимъ собой. Исповеди
темъ более суровой, что именно я, какъ "старший въ роде", какъ организаторъ,
а въ некоторой степени и инициаторъ побега, былъ ответственъ не только за
свою собственную жизнь. И вотъ — я допустилъ техническую ошибку.
¶БЫЛО-ЛИ ЭТО ОШИБКОЙ?§
Да, техническая ошибка, конечно, была — именно въ результате ея мы
очутились здесь. Но не было ли чего-то более глубокаго — не было ли
принципиальной ошибки въ нашемъ решении бежать изъ России. Неужели же нельзя
было остаться, жить такъ, какъ живутъ миллионы, пройти вместе со своей
страной {12} весь ея трагический путь въ неизвестность? Действительно ли не
было никакого житья? Никакого просвета?
Внешняго толчка въ сущности не было вовсе. Внешне наша семья жила въ
последние годы спокойной и обезпеченной жизнью, более спокойной и более
обезпеченной, чемъ жизнь подавляющаго большинства квалифицированной
интеллигенции. Правда, Борисъ прошелъ многое, въ томъ числе и Соловки, но и
онъ, даже будучи ссыльнымъ, устраивался какъ-то лучше, чемъ устраивались
другие...
Я вспоминаю страшныя московския зимы 1928 — 1930 г. г., когда Москва
— конечно, рядовая, неоффициальная Москва — вымерзала отъ холода и
вымирала отъ голода. Я жилъ подъ Москвой, въ 20 верстахъ, въ Салтыковке, где
живутъ многострадальные "зимогоры", для которыхъ въ Москве не нашлось
жилплощади. Мне не нужно было ездить въ Москву на службу, ибо моей
профессией была литературная работа въ области спорта и туризма. Москва
внушала мне острое отвращение своей переполненностью, сутолокой, клопами,
грязью. А въ Салтыковке у меня была своя робинзоновская мансарда, достаточно
просторная и почти полностью изолированная отъ жилищныхъ дрязгъ,
подслушивания, грудныхъ ребятъ за стеной и вечныхъ примусовъ въ корридоре,
безъ вечной борьбы за ухваченный кусочекъ жилплощади, безъ управдомовской
слежки и безъ прочихъ московскихъ ароматовъ. Въ Салтыковке, кроме того,
можно было, хотя бы частично, отгораживаться отъ холода и голода.
Летомъ мы собирали грибы и ловили рыбу. Осенью и зимой корчевали пни
(хворостъ былъ давно подобранъ подъ метелку). Конечно, всего этого было
мало, темъ более, что время отъ времени въ Москве наступали моменты, когда
ничего мало-мальски съедобнаго, иначе какъ по карточкамъ, нельзя было
достать ни за какия деньги. По крайней мере — легальнымъ путемъ.
Поэтому приходилось прибегать иногда къ весьма сложнымъ и почти всегда
не весьма легальнымъ комбинациямъ. Такъ, одну изъ самыхъ голодныхъ зимъ мы
пропитались картошкой и икрой. Не какой-нибудь грибной икрой, которая по
цене около трешки за кило предлагается "кооперированнымъ трудящимся" и
которой даже эти трудящиеся есть не могутъ, а настоящей, живительной черной
икрой, зернистой и паюсной. Хлеба, впрочемъ, не было...
Фактъ пропитания икрой въ течение целой зимы целаго советскаго
семейства могъ бы, конечно, служить иллюстрацией "безпримернаго въ истории
подъема благосостояния массъ", но по существу дело обстояло прозаичнее.
Въ старомъ елисеевскомъ магазине на Тверской обосновался "Инснабъ", изъ
котораго безхлебное советское правительство снабжало своихъ иностранцевъ --
приглашенныхъ по договорамъ иностранныхъ специалистовъ и разную
коминтерновскую и профинтерновскую шпану помельче. Шпана покрупнее --
снабжалась изъ кремлевскаго распределителя.
Впрочемъ, это былъ периодъ, когда и для иностранцевъ уже немного
оставалось. Каждый изъ нихъ получалъ персональную заборную книжку, въ
которой было проставлено, сколько продуктовъ онъ можетъ получить въ месяцъ.
Количество это колебалось {13} въ зависимости отъ производственной и
политической ценности даннаго иностранца, но въ среднемъ было очень
невелико. Особенно ограничена была выдача продуктовъ первой необходимости --
картофеля, хлеба, сахару и пр. И наоборотъ — икра, семга, балыки, вина и
пр. — отпускались безъ ограничений. Цены же на все эти продукты первой и не
первой необходимости были разъ въ 10-20 ниже рыночныхъ.
Русскихъ въ магазинъ не пускали вовсе. У меня же было сногсшибательное
английское пальто и "неопалимая" сигара, специально для особыхъ случаевъ
сохранявшаяся.
И вотъ, я въ этомъ густо иностранномъ пальто и съ сигарой въ зубахъ
важно шествую мимо чекиста изъ паршивенькихъ, охраняющаго этотъ съестной рай
отъ голодныхъ советскихъ глазъ. Въ первые визиты чекистъ еще пытался
спросить у меня пропускъ, я величественно запускалъ руку въ карманъ и,
ничего оттуда видимого не вынимая, проплывалъ мимо. Въ магазине все уже было
просто. Конечно, хорошо бы купить и просто хлеба; картошка, даже и при икре,
все же надоедаетъ, но хлебъ строго нормированъ и безъ книжки нельзя купить
ни фунта. Ну, что-жъ. Если нетъ хлеба, будемъ жрать честную пролетарскую
икру.
Икра здесь стоила 22 рубля кило. Я не думаю, чтобы Рокфеллеръ поглощалъ
ее въ такихъ количествахъ... въ какихъ ее поглощала советская Салтыковка. Но
къ икре нуженъ былъ еще и картофель.
Съ картофелемъ делалось такъ. Мое образцово-показательное пальто
оставлялось дома, я надевалъ свою видавшую самые живописные виды советскую
хламиду и устремлялся въ подворотни где-нибудь у Земляного Вала. Тамъ мирно
и съ подозрительно честнымъ взглядомъ прохаживались подмосковныя крестьянки.
Я посмотрю на нее, она посмотритъ на меня. Потомъ я пройдусь еще разъ и
спрошу ее таинственнымъ шепоткомъ:
— Картошка есть?
— Какая тутъ картошка... — но глаза "спекулянтки" уже ощупываютъ
меня. Ощупавъ меня взглядомъ и убедившись въ моей добропорядочности,
"спекулянтка" задаетъ какой-нибудь довольно безсмысленный вопросъ:
— А вамъ картошки надо?..
Потомъ мы идемъ куда-нибудь въ подворотню, на задворки, где на
какой-нибудь кучке тряпья сидитъ мальчуганъ или девченка, а подъ тряпьемъ --
заветный, со столькими трудностями и рискомъ провезенный въ Москву мешочекъ
съ картошкой. За картошку я плачу по 5-6 рублей кило...
Хлеба же не было потому, что мои неоднократныя попытки использовать все
блага пресловутой карточной системы кончались позорнымъ проваломъ: я бегалъ,
хлопоталъ, доставалъ изъ разныхъ местъ разныя удостоверения, торчалъ въ
потной и вшивой очереди и карточномъ бюро, получалъ карточки и потомъ
ругался съ женой, по экономически-хозяйственной инициативе которой
затевалась вся эта волынка.
Я вспоминаю газетныя заметки о томъ, съ какимъ "энтузиазмомъ"
приветствовалъ пролетариатъ эту самую карточную систему {14} въ России;
"энтузиазмъ" извлекается изъ самыхъ, казалось бы, безнадежныхъ
источниковъ... Но карточная система сорганизована была действительно
остроумно.
Мы все трое — на советской работе и все трое имеемъ карточки. Но моя
карточка прикреплена къ распределителю у Земляного Вала, карточка жены — къ
распределителю на Тверской и карточка сына — где-то у Разгуляя. Это --
разъ. Второе: по карточке, кроме хлеба, получаю еще и сахаръ по 800 гр. въ
месяцъ. Талоны на остальные продукты имеютъ чисто отвлеченное значение и
никого ни къ чему не обязываютъ.
Такъ вотъ, попробуйте на московскихъ трамваяхъ объехать все эти три
кооператива, постоять въ очереди у каждаго изъ нихъ и по меньшей мере въ
одномъ изъ трехъ получить ответъ, что хлебъ уже весь вышелъ, будетъ къ
вечеру или завтра. Говорятъ, что сахару нетъ. На дняхъ будетъ. Эта операция
повторяется раза три-четыре, пока въ одинъ прекрасный день вамъ говорятъ:
— Ну, что-жъ вы вчера не брали? Вчера сахаръ у насъ былъ.
— А когда будетъ въ следующий разъ?
— Да, все равно, эти карточки уже аннулированы. Надо было вчера брать.
И все — въ порядке. Карточки у васъ есть? — Есть.
Право на два фунта сахару вы имеете? — Имеете.
А что вы этого сахару не получили — ваше дело. Не надо было зевать...
Я не помню случая, чтобы моихъ нервовъ и моего характера хватало
больше, чемъ на неделю такой волокиты. Я доказывалъ, что за время,
ухлопанное на всю эту идиотскую возню, можно заработать въ два раза больше
денегъ, чемъ все эти паршивые нищие, советские объедки стоятъ на вольномъ
рынке. Что для человека вообще и для мужчины, въ частности, ей Богу, менее
позорно схватить кого-нибудь за горло, чемъ три часа стоять бараномъ въ
очереди и подъ конецъ получить издевательский шишъ.
После вотъ этакихъ поездокъ приезжаешь домой въ состоянии ярости и
бешенства. Хочется по дороге набить морду какому-нибудь милиционеру, который
приблизительно въ такой же степени, какъ и я, виноватъ въ этомъ раздувшемся
на одну шестую часть земного шара кабаке, или устроить вооруженное
возстание. Но такъ какъ бить морду милиционеру — явная безсмыслица, а для
вооруженнаго возстания нужно иметь, по меньшей мере, оружие, то оставалось
прибегать къ излюбленному оружию рабовъ — къ жульничеству.
Я съ трескомъ рвалъ карточки и шелъ въ какой-нибудь "Инснабъ".
¶О МОРАЛИ§
Я не питаю никакихъ иллюзий насчетъ того, что комбинация съ "Инснабомъ"
и другия въ этомъ же роде — имя имъ — легионъ — не были жульничествомъ.
Не хочу вскармливать на этихъ иллюзияхъ и читателя.
Некоторымъ оправданиемъ для меня можетъ служить то {15} обстоятельство,
что въ Советской России такъ делали и делаютъ все — начиная съ государства.
Государство за мою более или менее полноценную работу даетъ мне бумажку, на
которой написано, что цена ей — рубль, и даже что этотъ рубль обменивается
на золото. Реальная же цена этой бумажки — немногимъ больше копейки,
несмотря на ежедневный курсовой отчетъ "Известий", въ которомъ эта бумажка
упорно фигурируетъ въ качестве самаго всамделишняго полноценнаго рубля. Въ
течение 17-ти летъ государство, если и не всегда грабитъ меня, то ужъ
обжуливаетъ систематически, изо дня въ день. Рабочаго оно обжуливаетъ
больше, чемъ меня, а мужика — больше, чемъ рабочаго. Я пропитываюсь
"Инснабомъ" и не голодаю, рабочий воруетъ на заводе и — все же голодаетъ,
мужикъ таскается по ночамъ по своему собственному полю съ ножикомъ или
ножницами въ рукахъ, стрижетъ колосья — и совсемъ уже мретъ съ голоду.
Мужикъ, ежели онъ попадется, рискуетъ или разстреломъ, или минимумъ, "при
смягчающихъ вину обстоятельствахъ", десятью годами концлагеря (законъ отъ 7
августа 32 г.). Рабочий рискуетъ тремя-пятью годами концлагеря или минимумъ
— исключениемъ изъ профсоюза. Я рискую минимумъ — однимъ неприятнымъ
разговоромъ и максимумъ — несколькими неприятными разговорами. Ибо никакой
"широкой общественно-политической кампанией" мои хождения въ "Инснабъ"
непредусмотрены.
Легкомысленный иностранецъ можетъ упрекнуть и меня, и рабочаго, и
мужика въ томъ, что, "обжуливая государство", мы сами создаемъ свой
собственный голодъ. Но и я, и рабочий, и мужикъ отдаемъ себе совершенно
ясный отчетъ въ томъ, что государство — это отнюдь не мы, а государство --
это мировая революция. И что каждый украденный у насъ рубль, день работы,
снопъ хлеба пойдутъ въ эту самую бездонную прорву мировой революции: на
китайскую красную армию, на английскую забастовку, на германскихъ
коммунистовъ, на откормъ коминтерновской шпаны. Пойдутъ на военные заводы
пятилетки, которая строится все же въ расчете на войну за мировую революцию.
Пойдутъ на укрепление того же дикаго партийно-бюрократическаго кабака, отъ
котораго стономъ стонемъ все мы.
Нетъ, государство — это не я. И не мужикъ, и не рабочий. Государство
для насъ — это совершенно внешняя сила, насильственно поставившая насъ на
службу совершенно чуждымъ намъ целямъ. И мы отъ этой службы изворачиваемся,
какъ можемъ.
¶ТЕОРиЯ ВСЕОБЩАГО НАДУВАТЕЛЬСТВА§
Служба же эта заключается въ томъ, чтобы мы возможно меньше ели и
возможно больше работали во имя техъ же бездонныхъ универсально
революционныхъ аппетитовъ. Во-первыхъ, не евши, мы вообще толкомъ работать
не можемъ: одни — потому, что нетъ силъ, другие — потому, что голова
занята поисками пропитания. Во вторыхъ, партийно-бюрократический кабакъ,
нацеленный на мировую революцию, создаетъ условия, при которыхъ толкомъ
работать совсемъ ужъ нельзя. Рабочий выпускаетъ бракъ, ибо вся {16} система
построена такъ, что бракъ является его почти единственнымъ продуктомъ; о
томъ, какъ работаетъ мужикъ — видно по неизбывному советскому голоду. Но
тема о советскихъ заводахъ и советскихъ поляхъ далеко выходитъ за рамки
этихъ очерковъ. Что же касается лично меня, то и я поставленъ въ такия
условия, что не жульничать я никакъ не могу.
Я работаю въ области спорта — и меня заставляютъ разрабатывать и
восхвалять проектъ гигантскаго стадиона въ Москве. Я знаю, что для рабочей и
прочей молодежи нетъ элементарнейшихъ спортивныхъ площадокъ, что люди у
лыжныхъ станций стоятъ въ очереди часами, что стадионъ этотъ имеетъ
единственное назначение — пустить пыль въ глаза иностранцевъ, обжулить
иностранную публику размахомъ советской физической культуры. Это делается
для мировой революции. Я — противъ стадиона, но я не могу ни протестовать,
ни уклониться отъ него.
Я пишу очерки о Дагестане — изъ этихъ очерковъ цензура выбрасываетъ
самые отдаленные намеки на тотъ весьма существенный фактъ, что весь
плоскостной Дагестанъ вымираетъ отъ малярии, что вербовочныя организации
вербуютъ туда людей (кубанцевъ и украинцевъ) приблизительно на верную
смерть... Конечно, я не пишу о томъ, что золота, которое тоннами идетъ на
революцию во всемъ мире и на социалистический кабакъ въ одной стране, не
хватило на покупку несколькихъ килограммовъ хинина для Дагестана... И по
моимъ очеркамъ выходитъ, что на Шипке все замечательно спокойно и живописно.
Люди едутъ, приезжаютъ съ малярией и говорятъ мне вещи, отъ которыхъ надо бы
краснеть...
Я еду въ Киргизию и вижу тамъ неслыханное разорение киргизскаго
скотоводства, неописуемый даже для советской России, кабакъ
животноводческихъ совхозовъ, концентрационные лагери на реке Чу, цыганские
таборы оборванныхъ и голодныхъ кулацкихъ семействъ, выселенныхъ сюда изъ
Украины. Я чудомъ уношу свои ноги отъ киргизскаго возстания, а киргизы
зарезали бы меня, какъ барана, и имели бы весьма веския основания для этой
операции — я русский и изъ Москвы. Для меня это было бы очень невеселое
похмелье на совсемъ ужъ чужомъ пиру, но какое дело киргизамъ до моихъ
политическихъ взглядовъ?
И обо всемъ этомъ я не могу написать ни слова. А не писать — тоже
нельзя. Это значитъ — поставить крестъ надъ всякими попытками литературной
работы и, следовательно, — надо всякими возможностями заглянуть вглубь
страны и собственными глазами увидеть, что тамъ делается. И я вру.
Я вру, когда работаю переводчикомъ съ иностранцами. Я вру, когда
выступаю съ докладами о пользе физической культуры, ибо въ мои тезисы
обязательно вставляются разговоры о томъ, какъ буржуазия запрещаетъ рабочимъ
заниматься спортомъ и т.п. Я вру, когда составляю статистику советскихъ
физкультурниковъ — целикомъ и полностью высосанную мною и моими
сотоварищами по работе изъ всехъ нашихъ пальцевъ, — ибо {17} "верхи"
требуютъ крупныхъ цифръ, такъ сказать, для экспорта заграницу...
Это все вещи похуже пяти килограммъ икры изъ иностраннаго
распределителя. Были вещи и еще похуже... Когда сынъ болелъ тифомъ и мне
нуженъ былъ керосинъ, а керосина въ городе не было, — я воровалъ этотъ
керосинъ въ военномъ кооперативе, въ которомъ служилъ въ качестве
инструктора. Изъ за двухъ литровъ керосина, спрятанныхъ подъ пальто, я
рисковалъ разстреломъ (военный кооперативъ). Я рисковалъ своей головой, но
въ такой же степени я готовъ былъ свернуть каждую голову, ставшую на дороге
къ этому керосину. И вотъ, крадучись съ этими двумя литрами, торчавшими у
меня изъ подъ пальто, я наталкиваюсь носъ къ носу съ часовымъ. Онъ понялъ,
что у меня керосинъ и что этого керосина трогать не следуетъ. А что было бы,
если бы онъ этого не понялъ?..
У меня передъ революцией не было ни фабрикъ, ни заводовъ, ни имений, ни
капиталовъ. Я не потерялъ ничего такого, что можно было бы вернуть, какъ,
допустимъ, въ случае переворота, можно было бы вернуть домъ. Но я потерялъ
17 летъ жизни, которые безвозвратно и безсмысленно были ухлопаны въ этотъ
сумасшедший домъ советскихъ принудительныхъ работъ во имя мировой революции,
въ жульничество, которое диктовалось то голодомъ, то чрезвычайкой, то
профсоюзомъ — а профсоюзъ иногда не многимъ лучше чрезвычайки. И, конечно,
даже этими семнадцатью годами я еще дешево отделался. Десятки миллионовъ
заплатили всеми годами своей жизни, всей своей жизнью...
Временами появлялась надежда на то, что на российскихъ просторахъ,
удобренныхъ миллионами труповъ, обогащенныхъ годами нечеловеческаго труда и
нечеловеческой плюшкинской экономии, взойдутъ, наконецъ, ростки какой-то
человеческой жизни. Эти надежды появлялись до техъ поръ, пока я не понялъ съ
предельной ясностью — все это для мировой революции, но не для страны.
Семнадцать летъ накапливалось великое отвращенье. И оно росло по мере
того, какъ росъ и совершенствовался аппаратъ давления. Онъ уже не работалъ,
какъ паровой молотъ, дробящими и слышными на весь миръ ударами. Онъ
работалъ, какъ гидравлический прессъ, сжимая неслышно и сжимая на каждомъ
шагу, постепенно охватывая этимъ давлениемъ абсолютно все стороны жизни...
Когда у васъ подъ угрозой револьвера требуютъ штаны — это еще терпимо.
Но когда отъ васъ подъ угрозой того же револьвера требуютъ, кроме штановъ,
еще и энтузиазма, — жить становится вовсе невмоготу, захлестываетъ
отвращение.
Вотъ это отвращение толкнуло насъ къ финской границе.
¶ТЕХНИЧЕСКАЯ ОШИБКА§
Долгое время надъ нашими попытками побега висело нечто вроде фатума,
рока, невезенья — называйте, какъ хотите. Первая {18} попытка была сделана
осенью 1932 года. Все было подготовлено очень неплохо, включая и разведку
местности. Я предварительно поехалъ въ Карелию, вооруженный, само собою
разумеется, соответствующими документами, и выяснилъ тамъ приблизительно
все, что мне нужно было. Но благодаря некоторымъ чисто семейнымъ
обстоятельствамъ, мы не смогли выехать раньше конца сентября — время для
Карелии совсемъ не подходящее, и передъ нами всталъ вопросъ: не лучше ли
отложить все это предприятие до следующаго года.
Я справился въ московскомъ бюро погоды — изъ его сводокъ явствовало,
что весь августъ и сентябрь въ Карелии стояла исключительно сухая погода, не
было ни одного дождя. Следовательно, угроза со стороны карельскихъ болотъ
отпадала, и мы двинулись.
Московское бюро погоды оказалось, какъ въ сущности следовало
предполагать заранее, "i"советскимъ"/i" бюро погоды. Въ августе и сентябре въ
Карелии шли непрерывные дожди. Болота оказались совершенно непроходимыми. Мы
четверо сутокъ вязли и тонули въ нихъ и съ великимъ трудомъ и рискомъ
выбирались обратно. Побегъ былъ отложенъ на июнь 1933 г.
8 июня 1933 года, рано утромъ, моя belle-soeur Ирина поехала въ Москву
получать уже заказанные билеты. Но Юра, проснувшись, заявилъ, что у него
какия-то боли въ животе. Борисъ ощупалъ Юру, и оказалось что-то похожее на
аппендицитъ. Борисъ поехалъ въ Москву "отменять билеты", я вызвалъ еще двухъ
врачей, и къ полудню все сомнения разсеялись: аппендицитъ. Везти сына въ
Москву, въ больницу, на операцию по жуткимъ подмосковнымъ ухабамъ я не
рискнулъ. Предстояло выждать конца припадка и потомъ делать операцию. Но во
всякомъ случае побегъ былъ сорванъ второй разъ. Вся подготовка, такая
сложная и такая опасная — продовольствие, документы, оружие и пр. — все
было сорвано. Психологически это былъ жестокий ударъ, совершенно
непредвиденный и неожиданный ударъ, свалившийся, такъ сказать, совсемъ
непосредственно отъ судьбы. Точно кирпичъ на голову...
Побегъ былъ отложенъ на начало сентября — ближайший срокъ поправки Юры
после операции.
Настроение было подавленное. Трудно было идти на такой огромный рискъ,
имея позади две такъ хорошо подготовленныя и все же сорвавшияся попытки.
Трудно было потому, что откуда-то изъ подсознания безформенной, но давящей
тенью выползало смутное предчувствие, суеверный страхъ передъ новымъ
ударомъ, ударомъ неизвестно съ какой стороны.
Наша основная группа — я, сынъ, братъ и жена брата — были тесно
спаянной семьей, въ которой каждый другъ въ друге былъ уверенъ. Все были
крепкими, хорошо тренированными людьми, и каждый могъ положиться на каждаго.
Пятый участникъ группы былъ более или менее случаенъ: старый бухгалтеръ
Степановъ (фамилия вымышлена), у котораго заграницей, въ одномъ изъ
лимитрофовъ, осталась вся его семья и все его родные, а здесь, въ {19} СССР,
потерявъ жену, онъ остался одинъ, какъ перстъ. Во всей организации побега
онъ игралъ чисто пассивную роль, такъ сказать, роль багажа. Въ его честности
мы были уверены точно такъ же, какъ и въ его робости.
Но кроме этихъ пяти непосредственныхъ участниковъ побега, о проекте
зналъ еще одинъ человекъ — и вотъ именно съ этой стороны и пришелъ ударъ.
Въ Петрограде жилъ мой очень старый приятель, иосифъ Антоновичъ. И у
него была жена г-жа Е., женщина изъ очень известной и очень богатой польской
семьи, чрезвычайно энергичная, самовлюбленная и неумная. Такими бываетъ
большинство женщинъ, считающихъ себя великими дипломатками.
За три недели до нашего отъезда въ моей салтыковской голубятне, какъ
снегъ на голову, появляется г-жа Е., въ сопровождении мистера Бабенко.
Мистера Бабенко я зналъ по Питеру — въ квартире иосифа Антоновича онъ
безвылазно пьянствовалъ года три подрядъ.
Я былъ удивленъ этимъ неожиданнымъ визитомъ, и я былъ еще более
удивленъ, когда г-жа Е. стала просить меня захватить съ собой и ее. И не
только ее, но и мистера Бабенко, который, дескать, является ея женихомъ или
мужемъ, или почти мужемъ — кто тамъ разберетъ при советской простоте
нравовъ.
Это еще не былъ ударъ, но это уже была опасность. При нашемъ нервномъ
состоянии, взвинченномъ двумя годами подготовки, двумя годами неудачъ, эта
опасность сразу приняла форму реальной угрозы. Какое право имела г-жа Е.
посвящать м-ра Бабенко въ нашъ проектъ безъ всякой санкции съ нашей стороны?
А что Бабенко былъ посвященъ — стало ясно, несмотря на все отпирательства
г-жи Е.
Въ субъективной лойяльности г-жи Е. мы не сомневались. Но кто такой
Бабенко? Если онъ с
...Закладка в соц.сетях
