Жанр: Политика
Труды
...ски
категорий. Можетъ быть, тутъ играетъ роль то обстоятельство, что коммунисты
и иже съ ними — единственная социальная прослойка, которая чувствуетъ себя
въ России, какъ у себя дома. Можетъ быть, та подозрительная, вечно
настороженная напряженность человека, у котораго дела въ этомъ доме обстоятъ
какъ-то очень неважно, и подозрительный нюхъ подсказываетъ въ каждомъ углу
притаившагося врага... Трудно это объяснить, но это чувствуется...
На прощанье завъ даетъ намъ несколько адресовъ: въ такомъ-то бараке
живетъ группа украинскихъ профессоровъ, которые уже успели здесь окопаться и
обзавестись кое-какими связями. Кроме того, въ Подпорожьи, въ штабе
отделения, имеются хорошие люди X, Y, и Z, съ которыми онъ, завъ,
постарается завтра о насъ поговорить. Мы сердечно прощаемся съ завомъ и
бредемъ къ себе въ баракъ, увязая въ снегу, путаясь въ обезкураживающемъ
однообразии бараковъ.
После этого сердечнаго разговора наша берлога кажется особенно
гнусной...
¶ОБСТАНОВКА ВЪ ОБЩЕМЪ И ЦеЛОМЪ§
Изъ разговора въ складе мы узнали очень много весьма существенныхъ
вещей. Мы находились въ Подпорожскомъ отделении ББК, но не въ самомъ
Подпорожьи, а на лагерномъ пункте "Погра". Сюда предполагалось свезти около
27.000 заключенныхъ. За последния две недели сюда прибыло шесть эшелоновъ,
следовательно, 10-12.000 народу, следовательно, по всему лагпункту
свирепствовалъ невероятный кабакъ и, следовательно, все лагерныя заведения
испытывали острую нужду во всякаго рода культурныхъ силахъ. Между темъ, по
лагернымъ порядкамъ всякая такая культурная сила — совершенно независимо
отъ ея квалификации — немедленно направлялась на "общия работы", т.е. на
лесозаготовки. Туда отправлялись, и врачи, и инженеры, и профессора.
Интеллигенция всехъ этихъ шести эшелоновъ рубила где-то въ лесу дрова.
Самъ по себе процессъ этой рубки насъ ни въ какой степени не смущалъ.
Даже больше — при нашихъ физическихъ данныхъ, лесныя работы для насъ были
бы легче и спокойнее, чемъ трепка нервовъ въ какой-нибудь канцелярии. Но для
насъ дело заключалось вовсе не въ легкости или трудности работы. Дело
заключалось въ томъ, что, попадая на общия работы, мы превращались въ
безличныя единицы той "массы", съ которой советская {67} власть и советский
аппаратъ никакъ не церемонится. Находясь въ "массахъ", человекъ попадаетъ въ
тотъ конвейеръ механической и механизированной, безсмысленной и безпощадной
жестокости, который действуетъ много хуже любого ГПУ. Здесь, въ "массе",
человекъ теряетъ всякую возможность распоряжаться своей судьбой, какъ-то
лавировать между зубцами этого конвейера. Попавъ на общия работы, мы
находились бы подъ вечной угрозой переброски куда-нибудь въ совсемъ
неподходящее для бегства место, разсылки насъ троихъ по разнымъ лагернымъ
пунктамъ. Вообще "общия работы" таили много угрожающихъ возможностей. А разъ
попавъ на нихъ, можно было бы застрять на месяцы. Отъ общихъ работъ нужно
было удирать — даже и путемъ весьма серьезнаго риска.
¶BOBA ПРИСПОСАБЛИВАЕТСЯ§
Мы вернулись "домой" въ половине пятаго утра. Только что успели улечься
и обогреться — насъ подняли крики:
— А ну, вставай...
Было шесть часовъ утра. На дворе — еще ночь. Въ щели барака воетъ
ветеръ. Лампочки еле коптятъ. Въ барачной тьме начинаютъ копошиться
невыспавшиеся, промершие, голодные люди. Дежурные бегутъ за завтракомъ — по
стакану ячменной каши на человека, разумеется, безъ всякаго признака жира.
Каша "сервируется" въ одномъ бачке на 15 человекъ. Казенныхъ ложекъ нетъ.
Надъ каждымъ бачкомъ наклоняется по десятку человекъ, поспешно запихивающихъ
въ ротъ мало съедобную замазку и ревниво наблюдающихъ за темъ, чтобы никто
не съелъ лишней ложки. Порции разделены на глазъ, по дну бачка. За спинами
этого десятка стоятъ остальные участники пиршества, взирающие на
обнажающееся дно бачка еще съ большей ревностью и еще съ большей жадностью.
Это — те, у кого своихъ ложекъ нетъ. Они ждутъ "смены". По бараку мечутся
люди, какъ-то не попавшие ни въ одну "артель". Они взываютъ о справедливости
и объ еде. Но взывать въ сущности не къ кому. Они остаются голодными.
— Въ лагере такой порядокъ, — говоритъ какой-то рабочий одной изъ
такихъ неприкаянныхъ голодныхъ душъ, — такой порядокъ, что не зевай. А
прозевалъ — вотъ и будешь сидеть не евши: и тебе наука, и советской власти
больше каши останется.
Наша продовольственная "артель" возглавляется Борисомъ и поэтому
организована образцово. Борисъ самъ смотался за кашей, какъ-то ухитрился
выторговать несколько больше, чемъ полагалось, или во всякомъ случае, чемъ
получили другие, изъ щепокъ настругали лопаточекъ, которыя заменили
недостающия ложки... Впрочемъ, самъ Борисъ этой каши такъ и не елъ: нужно
было выкручиваться отъ этихъ самыхъ дровъ. Техникъ Лепешкинъ, котораго мы въ
вагоне спасли отъ урокъ, былъ назначенъ бригадиромъ одной изъ бригадъ.
Первой частью нашего стратегическаго плана было попасть въ его бригаду. Это
было совсемъ просто. {68} Дальше, Борисъ объяснилъ ему, что идти рубить
дрова мы не собираемся ни въ какомъ случае и что дня на три нужно устроить
какую-нибудь липу. Помимо всего прочаго, одинъ изъ насъ троихъ все время
будетъ дежурить у вещей — кстати, будетъ караулить и вещи его, Лепешкина.
Лепешкинъ былъ человекъ опытный. Онъ уже два года просиделъ въ
ленинградскомъ концлагере, на стройке дома ОГПУ. Онъ внесъ насъ въ списокъ
своей бригады, но при перекличке фамилий нашихъ выкликать не будетъ. Намъ
оставалось: а) не попасть въ строй при перекличке и отправке бригады и б)
урегулировать вопросъ съ дневальнымъ, на обязанности котораго лежала
проверка всехъ оставшихся въ бараке съ последующимъ заявлениемъ выше
стоящему начальству. Была еще опасность нарваться на начальника колонны, но
его я уже виделъ, правда, мелькомъ, видъ у него былъ толковый,
следовательно, какъ-то съ нимъ можно было сговориться.
Отъ строя мы отделались сравнительно просто: на дворе было еще темно,
мы, выйдя изъ двери барака, завернули къ уборной, оттуда — дальше, минутъ
сорокъ околачивались по лагерю съ чрезвычайно торопливымъ и деловымъ видомъ.
Когда последние хвосты колонны исчезли, мы вернулись въ баракъ, усыпили
совесть дневальнаго хорошими разговорами, торгсиновской папиросой и
обещаниемъ написать ему заявление о пересмотре дела. Напились кипятку безъ
сахару, но съ хлебомъ, и легли спать.
¶ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ВСТРеЧА§
Проснувшись, мы устроили военный советъ. Было решено: я и Юра идемъ на
разведку. Борисъ остается на дежурстве. Во-первыхъ — Борисъ не хотелъ быть
мобилизованнымъ въ качестве врача, ибо эта работа на много хуже
лесоразработокъ — преимущественно по ея моральной обстановке, и во-вторыхъ,
можно было ожидать всякаго рода уголовныхъ налетовъ. Въ рукопашномъ же
смысле Борисъ стоилъ хорошаго десятка урокъ, я и Юра на такое количество
претендовать не могли.
И вотъ мы съ Юрой солидно и медлительно шествуемъ по лагерной улице. Не
Богъ весть какая свобода, но все-таки можно пойти направо и можно пойти
налево. После корридоровъ ГПУ, надзирателей, конвоировъ и прочаго — и это
удовольствие... Вотъ шествуемъ мы такъ — и прямо навстречу намъ чортъ
несетъ начальника колонны.
Я вынимаю изъ кармана коробку папиросъ. Юра начинаетъ говоритъ по
английски. Степенно и неторопливо мы шествуемъ мимо начальника колонны и
вежливо — одначе, такъ сказать, съ чувствомъ собственнаго достоинства, какъ
если бы это было на Невскомъ проспекте — приподымаемъ свои кепки.
Начальникъ колонны смотритъ на насъ удивленно, но корректно беретъ подъ
козырекъ. Я уверенъ, что онъ насъ не остановитъ. Но шагахъ въ десяти за нами
скрипъ его валенокъ по снегу замолкаетъ. Я чувствую, что начальникъ колонны
остановился и недоумеваетъ, почему {69} мы не на работе и стоитъ ли ему насъ
остановить и задать намъ сей нескромный вопросъ. Неужели я ошибся? Но, нетъ,
скрипъ валенокъ возобновляется и затихаетъ вдали. Психология — великая
вещь.
А психология была такая: начальникъ колонны, конечно, — начальникъ,
но, какъ и всякий советский начальникъ — хлибокъ и неустойчивъ. Ибо и
здесь, и на воле закона въ сущности нетъ. Есть административное соизволение.
Онъ можетъ на законномъ и еще более на незаконномъ основании сделать людямъ,
стоящимъ на низахъ, целую массу неприятностей. Но такую же массу
неприятностей могутъ наделать ему люди, стоящие на верхахъ.
По собачьей своей должности начальникъ колонны неприятности делать
обязанъ. Но собачья должность вырабатываетъ — хотя и не всегда — и собачий
нюхъ; неприятности, даже самыя законныя можно делать только темъ, отъ кого
ответной неприятности произойти не можетъ.
Теперь представьте себе возможно конкретнее психологию вотъ этого
хлибкаго начальника колонны. Идутъ по лагерю двое этакихъ дядей, только что
прибывшихъ съ этапомъ. Ясно, что они должны быть на работахъ въ лесу, и
ясно, что они отъ этихъ работъ удрали. Однако, дяди одеты хорошо. Одинъ изъ
нихъ куритъ папиросу, какия и на воле куритъ самая верхушка. Видъ --
интеллигентный и, можно сказать, спецовский. Походка уверенная, и при
встрече съ начальствомъ — смущения никакого. Скорее этакая
покровительственная вежливость. Словомъ, люди, у которыхъ, очевидно, есть
какия-то основания держаться этакъ независимо. Какия именно — чортъ ихъ
знаетъ, но, очевидно, есть.
Теперь — дальше. Остановить этихъ дядей и послать ихъ въ лесъ, а то и
подъ арестъ — решительно ничего не стоитъ. Но какой толкъ?
Административнаго капитала на этомъ никакого не заработаешь. А рискъ? Вотъ
этотъ дядя съ папиросой во рту черезъ месяцъ, а можетъ быть, и черезъ день
будетъ работать инженеромъ, плановикомъ, экономистомъ. И тогда всякая
неприятность, хотя бы самая законнейшая, воздается начальнику колонны
сторицей. Но даже возданная, хотя бы и въ ординарномъ размере, она ему ни къ
чему не нужна. И какого чорта ему рисковать?
Я этого начальника видалъ и раньше. Лицо у него было толковое. И я былъ
уверенъ, что онъ пройдетъ мимо. Кстати месяцъ спустя я уже действительно
имелъ возможность этого начальника вздрючить такъ, что ему небо въ овчинку
бы показалось. И на весьма законномъ основании. Такъ что онъ умно сделалъ,
что прошелъ мимо.
Съ людьми безтолковыми хуже.
¶ТЕОРиЯ ПОДВОДИТЪ§
Въ тотъ же день советская психологическая теория чуть меня не подвела.
Я шелъ одинъ и услышалъ резкий окликъ:
— Эй, послушайте что вы по лагерю разгуливаете? {70}
Я обернулся и увиделъ того самого старичка съ колючими усами,
начальника санитарной части лагеря, который вчера встречалъ нашъ эшелонъ.
Около него — еще три какихъ-то полуначальственнаго вида дяди. Видно, что
старичекъ иззябъ до костей и что печень у него не въ порядке. Я спокойно,
неторопливо, но отнюдь не почтительно, а такъ, съ видомъ некотораго
незаинтересованнаго любопытства подхожу къ нему. Подхожу и думаю: а что же
мне, въ сущности, делать дальше?
Потомъ я узналъ, что это былъ крикливый и милейший старичекъ, докторъ
Шуквецъ, отбарабанивший уже четыре года изъ десяти, никого въ лагере не
обидевший, но, вероятно, отъ плохой печени и еще худшей жизни иногда любивши
поорать. Но ничего этого я еще не зналъ. И старичекъ тоже не могъ знать, что
я незаконно болтаюсь по лагерю не просто такъ, а съ совершенно конкретными
целями побега заграницу. И что успехъ моихъ мероприятий въ значительной
степени зависитъ отъ того, въ какой степени на меня можно будетъ или нельзя
будетъ орать.
И я решаю идти на арапа.
— Что это вамъ здесь курортъ или концлагерь? — продолжаетъ орать
старичекъ. — Извольте подчиняться лагерной дисциплине! Что это за
безобразие! Шатаются по лагерю, нарушаютъ карантинъ.
Я смотрю на старичка съ прежнимъ любопытствомъ, внимательно, но отнюдь
не испуганно, даже съ некоторой улыбкой. Но на душе у меня было далеко не
такъ спокойно, какъ на лице. Ужъ отсюда-то, со стороны доктора, такого
пассажа я никакъ не ожидалъ. Но что же мне делать теперь? Достаю изъ кармана
свою образцово-показательную коробку папиросъ.
— Видите-ли, товарищъ докторъ. Если васъ интересуютъ причины моихъ
прогулокъ по лагерю, думаю, — что начальникъ отделения дастъ вамъ
исчерпывающую информацию. Я былъ вызванъ къ нему.
Начальникъ отделения — это звучитъ гордо. Проверять меня старичекъ,
конечно, не можетъ, да и не станетъ. Должно же у него мелькнуть подозрение,
что, если меня на другой день после прибытия съ этапа вызываетъ начальникъ
отделения, — значитъ, я не совсемъ рядовой лагерникъ. А мало ли какия шишки
попадаютъ въ лагерь?
— Нарушать карантина никто не имеетъ права. И начальникъ отделения --
тоже, — продолжаетъ орать старичекъ, но все-таки, тономъ пониже.
Полуначальственнаго вида дяди, стоящие за его спиной, улыбаются мне
сочувственно.
— Согласитесь сами, товарищъ докторъ: я не имею решительно никакой
возможности указывать начальнику отделения на то, что онъ имеетъ право
делать и чего не имеетъ права. И потомъ, вы сами знаете, въ сущности
карантина нетъ никакого...
— Вотъ потому и нетъ, что всякие милостивые государи, вроде васъ,
шатаются по лагерю... А потомъ, санчасть отвечать должна. Извольте
немедленно отправляться въ баракъ. {71}
— А мне приказано вечеромъ быть въ штабе. Чье же приказание я долженъ
нарушить?
Старичекъ явственно смущенъ. Но и отступать ему неохота.
— Видите ли докторъ, — продолжаю я въ конфиденциально-сочувственномъ
тоне... — Положение, конечно, идиотское. Какая тутъ изоляция, когда
несколько сотъ дежурныхъ все равно лазятъ по всему лагерю — на кухни, въ
хлеборезку, въ коптерку... Неорганизованность. Безсмыслица. Съ этимъ,
конечно, придется бороться. Вы курите? Можно вамъ предложить?
— Спасибо, не курю.
Дяди полуначальственнаго вида берутъ по папиросе.
— Вы инженеръ?
— Нетъ, плановикъ.
— Вотъ тоже все эти плановики и ихъ дурацкие планы. У меня по плану
должно быть двенадцать врачей, а нетъ ни одного.
— Ну, это, значитъ, ГПУ недопланировало. Въ Москве кое-какие врачи еще
и по улицамъ ходятъ...
— А вы давно изъ Москвы?
Черезъ минутъ десять мы разстаемся со старичкомъ, пожимая другъ другу
руки. Я обещаю ему въ своихъ "планахъ" предусмотреть необходимость жестокаго
проведения карантинныхъ правилъ. Знакомились съ полуначальственными дядями:
одинъ — санитарный инспекторъ Погры, и два — какихъ-то инженера. Одинъ изъ
нихъ задерживается около меня, прикуривая потухшую папиросу.
— Вывернулись вы ловко... Дело только въ томъ, что начальника
отделения сейчасъ на Погре нетъ.
— Теоретически можно допустить, что я говорилъ съ нимъ по телефону...
А впрочемъ, что поделаешь. Приходится рисковать...
— А старичка вы не бойтесь. Милейшей души старичекъ. Въ преферансъ
играете? Заходите въ кабинку, сымпровизируемъ пульку. Кстати, и о Москве
подробнее разскажете.
¶ЧТО ЗНАЧИТЪ РАЗГОВОРЪ ВСЕРЬЕЗЪ§
Большое двухъэтажное деревянное здание. Внутри — закоулки, комнатки,
перегородки, фанерныя, досчатыя, гонтовыя. Все заполнено людьми, истощенными
недоеданиемъ, безсонными ночами, непосильной работой, вечнымъ дерганиемъ изъ
стороны въ сторону "ударниками", "субботниками", "кампаниями"... Холодъ,
махорочный дымъ, чадъ и угаръ отъ многочисленныхъ жестяныхъ печурокъ. Двери
съ надписями ПЭО, ОАО, УРЧ, КВЧ... Пойди, разберись, что это значитъ:
планово-экономический отделъ, общеадминистративный отделъ,
учетно-распределительная часть, культурно-воспитательная часть... Я обхожу
эти вывески. ПЭО — годится, но тамъ никого изъ главковъ нетъ. ОАО — не
годится. УРЧ — къ чертямъ. КВЧ — подходяще. Заворачиваю въ КВЧ.
Въ начальнике КВЧ узнаю того самаго расторопнаго юношу съ побелевшими
ушами, который распинался на митинге во время выгрузки эшелона. При
ближайшемъ разсмотрении онъ {72} оказывается не такимъ ужъ юношей. Толковое
лицо, смышленные, чуть насмешливые глаза.
— Ну, съ этимъ можно говорить всерьезъ, — думаю я.
Терминъ же "разговоръ всерьезъ" нуждается въ очень пространномъ
объяснении, иначе ничего не будетъ понятно.
Дело заключается — говоря очень суммарно — въ томъ, что изъ ста
процентовъ усилий, затрачиваемыхъ советской интеллигенцией, — девяносто
идутъ совершенно впустую. Всякий советский интеллигентъ обвешанъ
неисчислимымъ количествомъ всякаго принудительнаго энтузиазма, всякой
халтуры, невыполнимыхъ заданий, безчеловечныхъ требований.
Представьте себе, что вы врачъ какой-нибудь больницы, не московской
"показательной" и прочее, а рядовой, провинциальной. Отъ васъ требуется,
чтобы вы хорошо кормили вашихъ больныхъ, чтобы вы хорошо ихъ лечили, чтобы
вы вели общественно-воспитательную работу среди санитарокъ, сторожей и
сестеръ, поднимали трудовую дисциплину; организовывали социалистическое
соревнование и ударничество, источали свой энтузиазмъ и учитывали
энтузиазмъ, истекающий изъ вашихъ подчиненныхъ, чтобы вы были полностью
подкованы по части диалектическаго материализма и истории партии, чтобы вы
участвовали въ профсоюзной работе и стенгазете, вели санитарную пропаганду
среди окрестнаго населения и т.д. и т.д.
Ничего этого вы въ сущности сделать не можете. Не можете вы улучшить
пищи, ибо ея нетъ, а и то, что есть, потихоньку подъедается санитарками,
которыя получаютъ по 37 рублей въ месяцъ и, не воруя, жить не могутъ. Вы не
можете лечить, какъ следуетъ, ибо медикаментовъ у васъ нетъ: вместо иода
идутъ препараты брома, вместо хлороформа — хлоръ-этилъ (даже для крупныхъ
операций), вместо каломели — глауберовая соль. Нетъ перевязочныхъ
материаловъ, нетъ инструментария. Но сказать оффициально: что всего этого у
васъ нетъ — вы не имеете права, это называется "дискредитацией власти". Вы
не можете организовать социалистическаго соревнования не только потому, что
оно — вообще вздоръ, но и потому, что, если бы за него взялись мало-мальски
всерьезъ, — у васъ ни для чего другого времени не хватило бы. По этой же
последней причине вы не можете ни учитывать чужого энтузиазма, ни
"прорабатывать решения тысячу перваго съезда МОПР-а"...
Но вся эта чушь требуется не то, чтобы совсемъ всерьезъ, но чрезвычайно
настойчиво. Совсемъ не нужно, чтобы вы всерьезъ проводили какое-то тамъ
социалистическое соревнование — приблизительно всякий дуракъ понимаетъ, что
это ни къ чему. Однако, необходимо, чтобы вы делали видъ, что это
соревнование проводится на все сто процентовъ. Это понимаетъ приблизительно
всякий дуракъ, но этого не понимаетъ такъ называемый советский активъ,
который на всехъ этихъ мопрахъ, энтузиазмахъ и ударничествахъ воспитанъ,
ничего больше не знаетъ и прицепиться ему въ жизни больше не за что.
Теперь представьте себе, что откуда-то вамъ на голову {73} сваливается
сотрудникъ, который всю эту чепуховину принимаетъ всерьезъ. Ему покажется
недостаточнымъ, что договоръ о соцсоревновании мирно виситъ на стенкахъ и
колупаевской, и разуваевской больницы. Онъ потребуетъ "черезъ
общественность" или — еще хуже — черезъ партийную ячейку, чтобы вы реально
проверяли пункты этого договора. По советскимъ "директивамъ" вы это обязаны
делать. Но въ этомъ договоре, напримеръ, написано: обе соревнующияся стороны
обязуются довести до минимума количество паразитовъ. А ну-ка, попробуйте
проверить, въ какой больнице вшей больше и въ какой меньше. А такихъ
пунктовъ шестьдесятъ... Этотъ же безпокойный дядя возьметъ и ляпнетъ въ
комячейке: надо заставить нашего врача сделать докладъ о диалектическомъ
материализме при желудочныхъ заболеванияхъ... Попробуйте, сделайте!..
Безпокойный дядя заметитъ, что какая-то изсохшая отъ голода санитарка
где-нибудь въ уголке потихоньку вылизываетъ больничную кашу: и вотъ заметка
въ какой-нибудь районной газете: "Хищения народной каши въ колупаевской
больнице". А то и просто доносъ куда следуетъ. И влетитъ вамъ по первое
число, и отправятъ вашу санитарку въ концлагерь, а другую вы найдете очень
не сразу... Или подыметъ безпокойный дядя скандалъ — почему у васъ
санитарки съ грязными физиономиями ходятъ: антисанитария. И не можете вы ему
ответить: сукинъ ты сынъ, ты же и самъ хорошо знаешь, что въ конце второй
пятилетки — и то на душу населения придется лишь по полкуска мыла въ годъ,
откуда же я-то его возьму? Ну, и такъ далее. И вамъ никакого житья и никакой
возможности работать, и персоналъ вашъ разбежится, и больные ваши будутъ
дохнуть — и попадете вы въ концлагерь "за развалъ колупаевской больницы".
Поэтому-то при всякихъ деловыхъ разговорахъ установился между толковыми
советскими людьми принципъ этакаго хорошаго тона, заранее отметающаго какую
бы то ни было серьезность какого бы то ни было энтузиазма и устанавливающаго
такую приблизительно формулировку: лишь бы люди по мере возможности не
дохли, а тамъ чортъ съ нимъ со всемъ — и съ энтузиазмами, и со
строительствами, и съ пятилетками.
Съ коммунистической точки зрения — это вредительский принципъ. Люди,
которые сидятъ за вредительство, сидятъ по преимуществу за проведение въ
жизнь именно этого принципа.
Бываетъ и сложнее. Этотъ же энтузиазмъ, принимающий формы такъ
называемыхъ "социалистическихъ формъ организации труда" режетъ подъ корень
самую возможность труда. Вотъ вамъ, хотя и мелкий, но вполне, такъ сказать,
исторический примеръ:
1929-й годъ. Советские спортивные кружки дышутъ на ладанъ. есть нечего,
и людямъ не до спорта. Мы, группа людей, возглавлявшихъ этотъ спортъ,
прилагаемъ огромныя усилия, чтобы хоть какъ-нибудь задержать процессъ этого
развала, чтобы дать молодежи, если не тренировку всерьезъ, то хотя бы
какую-нибудь возню на чистомъ воздухе, чтобы какъ-нибудь, хотя бы въ самой
грошовой степени, задержать процессъ физическаго вырождения... Въ стране
одновременно съ ростомъ голода идетъ процессъ {74} всяческаго полевения. На
этомъ процессе делается много карьеръ...
Область физической культуры — не особо ударная область, и насъ пока не
трогаютъ. Но вотъ группа какихъ-то активистовъ вылезаетъ на поверхность:
позвольте, какъ это такъ? А почему физкультура у насъ остается аполитичной?
Почему тамъ не ведется пропаганда за пятилетку, за коммунизмъ, за мировую
революцию? И вотъ — проектъ: во всехъ занятияхъ и тренировкахъ ввести
обязательную десятиминутную беседу инструктора на политическия темы.
Все эти "политическия темы" надоели публике хуже всякой горчайшей
редьки — и такъ ими пичкаютъ и въ школе, и въ печати, и где угодно. Ввести
эти беседы въ кружкахъ (вполне добровольныхъ кружкахъ) значитъ --
ликвидировать ихъ окончательно: никто не пойдетъ.
Словомъ, вопросъ объ этихъ десятиминуткахъ ставится на заседании
президиума ВЦСПС. "Активистъ" докладываетъ. Публика въ президиуме ВЦСПС --
не глупая публика. Передъ заседаниемъ я сказалъ Догадову (секретарь ВЦСПС);
— Ведь этотъ проектъ насъ безъ ножа зарежетъ.
— Замечательно идиотский проектъ. Но...
Активистъ докладываетъ — публика молчитъ... Только Углановъ, тогда
народный комиссаръ труда, какъ-то удивленно повелъ плечами:
— Да зачемъ же это?.. Рабочий приходитъ на водную станцию, скажемъ --
онъ хочетъ плавать, купаться, на солнышке полежать, отдохнуть, энергии
набраться... А вы ему и тутъ политбеседу. По моему — не нужно это.
Такъ вотъ, годъ спустя это выступление припомнили даже Угланову... А
все остальные — въ томъ числе и Догадовъ — промолчали, помычали, и проектъ
былъ принятъ. Сотни инструкторовъ за "саботажъ политической работы въ
физкультуре" поехали въ Сибирь. Работа кружковъ была развалена.
Активисту на эту работу плевать: онъ делаетъ карьеру и, на этомъ
поприще онъ ухватилъ этакое "ведущее звено", которое спортъ-то провалитъ, но
его ужъ наверняка вытащитъ на поверхность. Что ему до спорта? Сегодня онъ
провалить спортъ и подымется на одну ступеньку партийной лесенки. Завтра онъ
разоритъ какой-нибудь колхозъ — подымется еще на одну... Но мне-то не
наплевать. Я-то въ области спорта работаю двадцать пять летъ...
Правда, я кое какъ выкрутился. Я двое сутокъ подрядъ просиделъ надъ
этой "директивой" и послалъ ее по всемъ подчиненнымъ мне кружкамъ — по
линии союза служащихъ. Здесь было все — и энтузиазмъ, и классовая
бдительность, и программы этакихъ десятиминутокъ. А программы были такия:
Эллинския олимпиады, физкультура въ рабовладельческихъ формированияхъ,
средневековые турниры и военная подготовка феодальнаго класса.
Англосаксонская система спорта — игры, легкая атлетика, — какъ система
эпохи загнивающаго империализма... Ну, и такъ далее. Комаръ носу не
подточить. Отъ империализма въ этихъ беседахъ практически ничего не
осталось, но о легкой атлетике можно поговорить... Впрочемъ, черезъ полгода
эти {75} десятиминутки были автоматически ликвидированы: ихъ не передъ кемъ
было читать...
Всероссийская халтура, около которой кормится и делаетъ каррьеру очень
много всяческаго и просто темнаго, и просто безмозглаго элемента, время отъ
времени выдвигаетъ вотъ этакие "новые организационные методы"... Попробуйте
вы съ ними бороться или и
...Закладка в соц.сетях
