Жанр: Политика
Труды
...о должны были быть отправлены въ управление лагеремъ, въ Медвежью
Гору. Это долженъ былъ сделать Стародубцевъ. Съ точки зрения
лагерно-бюрократической техники здесь получалась довольно сложная
комбинация. И я бы ее провелъ, если бы не сделалъ довольно {115} грубой
технической ошибки: когда Богоявленский слегка заелъ по поводу этихъ делъ, я
сказалъ ему, что о нихъ я уже говорилъ съ инспекторомъ Мининымъ, который въ
эти дни "инструктировалъ" нашъ УРЧ. Мининъ былъ изъ Медвежьей Горы,
следовательно, — начальство и, следовательно, отъ Медвежьей Горы скрывать
уже было нечего. Но съ Мининымъ я не говорилъ, а только собирался
поговорить. Богоявленский же собрался раньше меня. Вышло очень неудобно. И,
во-вторыхъ, я не догадался какъ-нибудь заранее реабилитировать Стародубцева
и выдумать какия-нибудь "объективныя обстоятельства", задержавшия дела въ
нашемъ УРЧ. Впрочемъ, ничемъ эта задержка Стародубцеву не грозила — разве
только лишнимъ крепкимъ словомъ изъ устъ Богоявленскаго. Но всей этой
ситуации оказалось вполне достаточно для того, чтобы подвинуть Стародубцева
на решительную атаку.
Въ одинъ прекрасный день — очень невеселый день моей жизни — мне
сообщили, что Стародубцевъ подалъ въ третью часть (лагерное ГПУ или, такъ
сказать, ГПУ въ ГПУ) заявление о томъ, что въ целяхъ контръ-революционнаго
саботажа работы УРЧ и мести ему, Стародубцеву, я укралъ изъ стола
Стародубцева 72 папки личныхъ делъ освобождающихся лагерниковъ и сжегъ ихъ
въ печке. И что это заявление подтверждено свидетельскими показаниями
полдюжины другихъ УРЧ-евскихъ активистовъ. Я почувствовалъ, что, пожалуй,
немного разъ въ своей жизни я стоялъ такъ близко къ "стенке", какъ сейчасъ.
"Теоретическая схема" мне была уныло ясна, безнадежно ясна: заявления
Стародубцева и показаний активистовъ для третьей части будетъ вполне
достаточно, темъ более, что и Стародубцевъ, и активисты, и третья часть --
все это были "свои парни", "своя шпана". Богоявленскаго же я подвелъ своимъ
мифическимъ разговоромъ съ Мининымъ. Богоявленскому я все же не всегда и не
очень былъ удобенъ своей активностью, направленной преимущественно въ
сторону "гнилого либерализма"... И, наконецъ, когда разговоръ дойдетъ до
Медгоры, то Богоявленскаго спросятъ: "а на кой же чортъ вы, вопреки
инструкции, брали на работу контръ-революционера, да еще съ такими
статьями?" А такъ какъ дело по столь контръ-революционному преступлению, да
еще и караемому "высшей мерой наказания", должно было пойти въ Медгору, то
Богоявленский, конечно, сброситъ меня со счетовъ и отдастъ на растерзание...
Въ лагере — да и на воле тоже — можно расчитывать на служебные и личные
интересы всякаго партийнаго и полупартийнаго начальства, но на человечность
и даже на простую порядочность расчитывать нельзя.
Деталей Стародубцевскаго доноса я не зналъ, да такъ и не узналъ
никогда. Не думаю, чтобы шесть свидетельскихъ показали были средактированы
безъ вопиющихъ противоречий (для того, чтобы въ такомъ деле можно было
обойтись безъ противоречий — нужны все-таки мозги), но ведь мне и передъ
разстреломъ этихъ показаний не покажутъ... Можно было, конечно,
аргументировать и темъ соображениемъ, что, ежели я собирался "съ
диверсионными целями" срывать работу лагеря, то я могъ бы придумать для
{116} лагеря что-нибудь менее выгодное, чемъ попытку оставить въ немъ на
годъ-два лишнихъ больше семидесяти паръ рабочихъ рукъ. Можно было бы указать
на психологическую несообразность предположения, что я, который лезъ въ
бутылку изъ-за освобождения всехъ, кто, такъ сказать, попадался подъ руку,
не смогъ выдумать другого способа отмщения за мои поруганныя Стародубцевымъ
высокия чувства, какъ задержать въ лагере 72 человека, уже предназначенныхъ
къ освобождению. Конечно, всемъ этимъ можно было бы аргументировать... Но
если и ленинградское ГПУ, въ лице товарища Добротина, ни логике, ни
психологии обучено не было, то что же говорить о шпане изъ подпорожской
третьей части?
Конечно, полсотни делъ "по выяснению", изъ-за которыхъ я, въ сущности,
и селъ, были уже спасены — Мининъ забралъ ихъ въ Медвежью Гору. Конечно,
"несть больше любви, аще кто душу свою положитъ за други своя" — но я съ
прискорбиемъ долженъ сознаться, что это соображение решительно никакого
утешения мне не доставляло. Роль мученика, при всей ея сценичности, написана
не для меня...
Я въ сотый, вероятно, разъ нехорошими словами вспоминалъ своего
интеллигентскаго червяка, который заставляетъ меня лезть въ предприятия, въ
которыхъ такъ легко потерять все, но въ которыхъ ни въ какомъ случае ничего
нельзя выиграть. Это было очень похоже на пьяницу, который клянется: "ни
одной больше рюмки" — клянется съ утренняго похмелья до вечерней выпивки.
Некоторый просветъ былъ съ одной стороны: доносъ былъ сданъ въ третью
часть пять дней тому назадъ. И я до сихъ поръ не былъ арестованъ.
Въ объяснение этой необычной отсрочки можно было выдумать достаточное
количество достаточно правдоподобныхъ гипотезъ, но гипотезы решительно
ничего не устраивали. Борисъ въ это время лечилъ отъ романтической болезни
начальника третьей части. Борисъ попытался кое-что у него выпытать, но
начальникъ третьей части ухмылялся съ несколько циничной загадочностью и
ничего путнаго не говорилъ. Борисъ былъ такого мнения, что на все гипотезы и
на все превентивныя мероприятия нужно плюнуть и нужно бежать, не теряя ни
часу. Но какъ бежать? И куда бежать?
У Юры была странная смесь оптимизма съ пессимизмомъ. Онъ считалъ, что и
изъ лагеря — въ частности, и изъ Советской России — вообще (для него
советский лагерь и Советская Россия были приблизительно однимъ и темъ же) --
у насъ все равно нетъ никакихъ шансовъ вырваться живьемъ. Но вырваться
все-таки необходимо. Это — вообще. А въ каждомъ частномъ случае Юра
возлагалъ несокрушимыя надежды на такъ называемаго Шпигеля.
Шпигель былъ юнымъ евреемъ, котораго я никогда въ глаза не видалъ и
которому я въ свое время оказалъ небольшую, въ сущности, пустяковую и
вполне, такъ сказать, "заочную" услугу. Потомъ мы сели въ одесскую
чрезвычайку — я, жена и Юра. Юре было тогда летъ семь. Сели безъ всякихъ
шансовъ уйти {117} отъ разстрела, ибо при аресте были захвачены документы, о
которыхъ принято говорить, что они "не оставляютъ никакихъ сомнений".
Указанный Шпигель околачивался въ то время въ одесской чрезвычайке. Я не
знаю, по какимъ собственно мотивамъ онъ действовалъ — по разнымъ мотивамъ
действовали тогда люди — не знаю, какимъ способомъ это ему удалось --
разные тогда были способы, — но все наши документы онъ изъ чрезвычайки
утащилъ, утащилъ вместе съ ними и оба нашихъ дела — и мое, и жены. Такъ
что, когда мы посидели достаточное количество времени, насъ выпустили въ
чистую, къ нашему обоюдному и несказанному удивлению. Всего этого вместе
взятаго и съ некоторыми деталями, выяснившимися значительно позже, было бы
вполне достаточно для холливудскаго сценария, которому не поверилъ бы ни
одинъ разумный человекъ
Во всякомъ случае терминъ: "Шпигель" вошелъ въ нашъ семейный словарь...
И Юра не совсемъ былъ неправъ. Когда приходилось очень плохо, совсемъ
безвылазно, когда ни по какой человеческой логике никакого спасения ждать
было неоткуда — Шпигель подвертывался...
Подвернулся онъ и на этотъ разъ.
¶ТОВАРИЩЪ ЯКИМЕНКО И ПЕРВЫЯ ХАЛТУРЫ§
Между этими двумя моментами — ощущения полной безвыходности и ощущения
полной безопасности — прошло около сутокъ. За эти сутки я передумалъ
многое. Думалъ и о томъ, какъ неумно, въ сущности, я действовалъ. Совсемъ не
по той теории, которая сложилась за годы советскаго житья и которая
категорически предписываетъ изъ всехъ имеющихся на горизонте перспективъ
выбирать прежде всего халтуру. Подъ щитомъ халтуры можно и что-нибудь путное
сделать. Но безъ халтуры человекъ беззащитенъ, какъ средневековый рыцарь
безъ латъ. А я вотъ, вопреки всемъ теориямъ, взялся за дело... И какъ это у
меня изъ головы выветрилась безусловная и повелительная необходимость
взяться прежде всего за халтуру?...
Очередной Шпигель и очередная халтура подвернулись неожиданно...
Въ Подпорожье свозили все новые и новые эшелоны лагерниковъ, и
первоначальный "промфинпланъ" былъ уже давно перевыполненъ. Къ середине
февраля въ Подпорожскомъ отделении было уже около 45.000 заключенныхъ.
Кабакъ въ УРЧ свирепствовалъ совершенно невообразимый. Десятки тысячъ людей
оказывались безъ инструментовъ, следовательно, безъ работы, следовательно,
безъ хлеба. Никто не зналъ толкомъ, на какомъ лагпункте и сколько находится
народу. Одни "командировки" снабжались удвоенной порцией пропитания, другия
не получали ничего. Все списки перепутались. Сорокъ пять тысячъ личныхъ
делъ, сорокъ пять тысячъ личныхъ карточекъ, сорокъ пять тысячъ формуляровъ и
прочихъ бумажекъ, символизирующихъ где-то погибающихъ живыхъ людей, засыпали
УРЧ лавиной бумаги: и писчей, {118} и обойной, и отъ старыхъ этикетокъ
кузнецовскаго чая, и изъ листовъ старыхъ дореволюционныхъ акцизныхъ
бандеролей, и Богъ знаетъ откуда еще: все это называется бумажнымъ голодомъ.
Такие же формуляры, личныя карточки, учетныя карточки — и тоже, каждая
разновидность — въ сорока пяти тысячахъ экземпляровъ — перетаскивались
окончательно обалдевшими статистиками и старостами изъ колонны въ колонну,
изъ барака въ баракъ. Тысячи безымянныхъ Ивановъ, "оторвавшихся отъ своихъ
документовъ" и не знающихъ, куда имъ приткнуться, бродили голодными толпами
по карантину и пересылке. Сотни начальниковъ колоннъ метались по баракамъ,
пытаясь собрать воедино свои разбредшияся стада. Была оттепель. Половина
бараковъ — съ дырявыми потолками, но безъ крышъ — протекала насквозь.
Другая половина, съ крышами, протекала не насквозь. Люди изъ первой
половины, вопреки всякимъ вохрамъ, перекочевывали во вторую половину, и въ
этомъ процессе всякое подобие колоннъ и бригадъ таяло, какъ снегъ на
потолкахъ протекавшихъ бараковъ. Къ началу февраля въ лагере установился
окончательный хаосъ. Для ликвидации его изъ Медвежьей Горы приехалъ
начальникъ УРО (учетно-распределительнаго отдела) управления лагеремъ. О
немъ, какъ и о всякомъ лагерномъ паше, имеющемъ право на жизнь и на смерть,
ходили по лагерю легенды, расцвеченныя активистской угодливостью, фантазией
урокъ и страхомъ за свою жизнь всехъ вообще обитателей лагеря.
___
Часа въ два ночи, окончивъ нашъ трудовой "день", мы были собраны въ
кабинете Богоявленскаго. За его столомъ сиделъ человекъ высокаго роста, въ
щегольской чекистской шинели, съ твердымъ, властнымъ, чисто выбритымъ
лицомъ. Что-то было въ этомъ лице патрицианское. Съ нескрываемой
брезгливостью въ поджатыхъ губахъ онъ взиралъ на рваную, голодную, вороватую
ораву актива, которая, толкаясь и запинаясь, вливалась въ кабинетъ. Его,
казалось, мучила необходимость дышать однимъ воздухомъ со всей этой рванью
— опорой и необходимымъ условиемъ его начальственнаго бытия. Его хорошо и
вкусно откормленныя щеки подергивались гримасой холоднаго отвращения. Это
былъ начальникъ УРО, тов. Якименко.
Орава въ нерешимости толклась у дверей. Кое-кто подобострастно кланялся
Якименке, видимо, зная его по какой-то предыдущей работе, но Якименко
смотрелъ прямо на всю ораву и на поклоны не отвечалъ. Мы съ Юрой пробрались
впередъ и уселись на подоконнике.
— Ну, что-жъ вы? Собирайтесь скорей и разсаживайтесь.
Разсаживаться было не на чемъ. Орава вытекла обратно и вернулась съ
табуретками, поленьями и досками. Черезъ несколько минутъ все разселись.
Якименко началъ речь.
Я много слыхалъ советскихъ речей. Такой хамской и по смыслу, и по тону
я еще не слыхалъ. Якименко не сказалъ {119} "товарищи", не сказалъ даже
"граждане". Речь была почти безсодержательна. Аппаратъ расхлябанъ, такъ
работать нельзя. Нужны ударные темпы. Пусть никто не думаетъ, что кому-то и
куда-то удастся изъ УРЧ уйти (это былъ намекъ на профессоровъ и на насъ съ
Юрой). Изъ УРЧ уйдутъ либо на волю, либо въ гробъ...
Я подумалъ о томъ, что я, собственно, такъ и собираюсь сделать — или
въ гробъ, или на волю. Хотя въ данный моментъ дело, кажется, стоитъ гораздо
ближе къ гробу.
Речь была кончена. Кто желаетъ высказаться?
Орава молчала. Началъ говорить Богоявленский. Онъ сказалъ все то, что
говорилъ Якименко, — ни больше и ни меньше. Только тонъ былъ менее
властенъ, речь была менее литературна и выражений нелитературныхъ въ ней
было меньше. Снова молчание.
Якименко обводитъ презрительно-испытующимъ взоромъ землисто-зеленыя
лица оравы, безразлично скользить мимо интеллигенции — меня, Юры и
профессоровъ — и говоритъ тономъ угрозы:
— Ну?
Откашлялся Стародубцевъ. "Мы, конечно, сознавая нашъ пролетарский
долгъ, чтобы, такъ сказать, загладить наши преступления передъ нашимъ
пролетарскимъ отечествомъ, должны, такъ сказать, ударными темпами. Потому,
какъ некоторая часть сотрудниковъ, действительно, работаетъ въ порядке
расхлябанности, и опять же нету революционнаго сознания, что какъ наше
отделение ударное и, значитъ, партия доверила намъ ответственный участокъ
великаго социалистическаго строительства, такъ мы должны, не щадя своихъ
силъ, на пользу мировому пролетариату, ударными темпами въ порядке боевого
задания."
Безсмысленной чередой мелькаютъ безсмысленныя фразы — штампованныя
фразы любого советскаго "общественника": и въ Колонномъ Зале Москвы, и въ
прокуренной закуте колхознаго сельсовета, и среди станковъ цеховаго
собрания. Что это? За семнадцать летъ не научились говорить такъ, чтобы
было, если не смысловое, то хотя бы этимологическое подлежащее? Или просто
— защитная окраска? Не выступить нельзя — антиобщественникъ. А
выступить?.. Вотъ такъ и выступаютъ — четверть часа изъ пустого въ
порожнее. И такое порожнее, что и зацепиться не за что. Не то что смысла --
и уклона не отыскать.
Стародубцевъ заткнулся.
— Кончили?
— Кончилъ.
Якименко снова обводитъ ораву гипнотизирующимъ взоромъ.
— Ну?.. Кто еще?.. Что, и сказать нечего?
Откашливается Наседкинъ.
— У меня, разрешите, есть конкретное предложение. По части, чтобы
заключить социалистическое соревнование съ УРЧ краснознаменнаго
Водораздельскаго отделения. Если позволите, я зачитаю...
— Зачитывайте, — брезгливо разрешаетъ Якименко.
Наседкинъ зачитываетъ. О, Господи, какая халтура!.. Какая {120} убогая
провинциальная, отставшая на две пятилетки халтура! Эхъ, мне бы...
Наседкинъ кончилъ. Снова начальственное "ну?" и снова молчание. Я
решаюсь:
— Разрешите, гражданинъ начальникъ?
Разрешающее "ну"...
Я говорю, сидя на подоконнике, не меняя позы и почти не подымая головы.
Къ советскому начальству можно относиться корректно, но относиться
почтительно нельзя никогда. И даже за внешней корректностью всегда нужно
показать, что мне на тебя, въ сущности, наплевать — обойдусь и безъ тебя.
Тогда начальство думаетъ, что я действительно могу обойтись и что,
следовательно, где-то и какую-то зацепку я и безъ него имею... А зацепки
могутъ быть разныя. Въ томъ числе и весьма высокопоставленныя... Всякий же
советский начальникъ боится всякой зацепки...
— ... Я, какъ человекъ въ лагере новый — всего две недели — не
рискую, конечно, выступать съ решающими предложениями... Но, съ другой
стороны, я недавно съ воли, и я хорошо знаю те новыя формы социалистической
организации труда (о, Господи!), которыя проверены опытомъ миллионовъ
ударниковъ и результаты которыхъ мы видимъ и на Днепрострое, и на
Магнитострое, и на тысячахъ нашихъ пролетарскихъ новостроекъ (а опытъ сотенъ
тысячъ погибшихъ!..) Поэтому я, принимая, такъ сказать, за основу интересное
(еще бы!) предложение тов. Наседкина, считалъ бы нужнымъ его уточнить.
Я поднялъ голову и встретился глазами со Стародубцевымъ. Въ глазахъ
Стародубцева стояло:
— Мели, мели... Не долго тебе молоть-то осталось...
Я посмотрелъ на Якименко. Якименко ответилъ подгоняющимъ "ну"...
И вотъ изъ моихъ устъ полились: Уточнение пунктовъ договора.
Календарные сроки. Коэффициентъ выполнения. Контрольныя тройки. Буксиръ
отстающихъ. Социалистическое совместительство лагерной общественности.
Выдвиженчество лучшихъ ударниковъ...
Боюсь, что во всей этой абракадабре читатель не пойметъ ничего. Имею
также основаны полагать, что въ ней вообще никто ничего не понимаетъ. На
извилистыхъ путяхъ генеральной линии и пятилетокъ все это обрело смыслъ и
характеръ формулъ знахарскаго заговора или завываний якутскаго шамана.
Должно действовать на эмоции. Думаю, что действуетъ. После получаса такихъ
заклинаний мне лично хочется кому-нибудь набить морду...
Подымаю голову, мелькомъ смотрю на Якименко... На его лице — насмешка.
Довольно демонстративная, но не лишенная некоторой заинтересованности...
— Но, помимо аппарата самаго УРЧ, — продолжаю я, — есть и низовой
аппаратъ — колоннъ, лагпунктовъ, бараковъ. Онъ, извините за выражение, не
годится ни къ... (если Якименко выражался не вполне литературными
формулировками, то въ данномъ случае {121} и мне не следуетъ блюсти излишнюю
pruderie). Люди новые, не всегда грамотные и совершенно не въ курсе
элементарнейшихъ техническихъ требований учетно-распределительной работы...
Поэтому въ первую голову мы, аппаратъ УРЧ, должны взяться за нихъ... Къ
каждой группе работниковъ долженъ быть прикрепленъ известный лагпунктъ...
Каждый работникъ долженъ ознакомить соответственныхъ низовыхъ работниковъ съ
техникой работы... Тов. Стародубцевъ, какъ наиболее старый и опытный изъ
работниковъ УРЧ, не откажется, конечно (въ глазахъ Стародубцева вспыхиваетъ
матъ)... Каждый изъ насъ долженъ дать несколько часовъ своей работы
(Господи, какая чушь! — и такъ работаютъ часовъ по 18). Нужно отпечатать на
пишущей машинке или на гектографе элементарнейшия инструкции...
Я чувствую, что — еще несколько "утончений" и "конкретизаций", и я
начну молоть окончательный вздоръ. Я умолкаю...
— Вы кончили, товарищъ...?
— Солоневичъ — подсказываетъ Богоявленский.
— Вы кончили, товарищъ Солоневичъ?
— Да, кончилъ, гражданинъ начальникъ...
— Ну, что-жъ... Это более или менее конкретно... Предлагаю избрать
комиссию для проработки... Въ составе: Солоневичъ, Наседкинъ. Ну, кто еще?
Ну, вотъ вы, Стародубцевъ. Срокъ — два дня. Кончаемъ. Уже четыре часа.
Выборы a` la soviet кончены. Мы выходимъ на дворъ, въ тощие сугробы.
Голова кружится и ноги подкашиваются. Хочется есть, но есть решительно
нечего. И за всемъ этимъ — сознание, что какъ-то — еще не вполне ясно,
какъ — но все же въ борьбе за жизнь, въ борьбе противъ актива, третьей
части и стенки какая-то позиция захвачена.
¶БАРИНЪ НАДеВАЕТЪ БеЛЫЯ ПЕРЧАТКИ...§
На другой день Стародубцевъ гляделъ окончательнымъ волкомъ. Даже
сознание того, что где-то въ джунгляхъ третьей части "прорабатывается" его
доносъ, не было достаточно для его полнаго моральнаго удовлетворения.
Мой "рабочий кабинетъ" имелъ такой видъ:
Въ углу комнаты — табуретка. Я сижу на полу, на полене. Надо мною на
полкахъ, вокругъ меня на полу и передо мною на табуретке — все мои дела:
ихъ уже пудовъ пятьдесятъ — пятьдесятъ пудовъ пестрой бумаги,
символизирующей сорокъ пять тысячъ человеческихъ жизней.
Проходя мимо моего "стола", Стародубцевъ съ демонстративной
небрежностью задеваетъ табуретку ногой, и мои дела разлетаются по полу. Я
встаю съ окончательно сформировавшимся намерениемъ сокрушить Стародубцеву
челюсть. Въ этомъ христианскомъ порыве меня останавливаетъ голосъ Якименки:
— Такъ вотъ онъ где...
Я оборачиваюсь.
— Послушайте, куда вы къ чертямъ запропастились? Ищу его {122} по
всемъ закоулкамъ УРЧ... Не такая ужъ миниатюрная фигура... А вы вотъ где
приткнулись. Что это — вы здесь и работаете?
— Да, — уныло иронизирую я, — юрисконсультский и
планово-экономический отделъ.
— Ну, это безобразие! Не могли себе стола найти?
— Да все ужъ разобрано.
— Tarde venientibus — поленья, — щеголевато иронизируетъ Якименко.
— Бываетъ и такъ, что tarde venientibus — поленьями...
Якименко понимающимъ взоромъ окидываетъ сцену: перевернутую табуретку,
разлетевшияся бумаги, меня, Стародубцева и наши обоюдныя позы и выражения
лицъ.
— Безобразие все-таки. Передайте Богоявленскому, что я приказалъ найти
вамъ и место, и стулъ, и столъ. А пока пойдемте ко мне домой. Мне съ вами
кое о чемъ поговорить нужно.
— Сейчасъ, я только бумаги съ пола подберу.
— Бросьте, Стародубцевъ подберетъ. Стародубцевъ, подберите.
Съ искаженнымъ лицомъ Стародубцевъ начинаетъ подбирать.... Мы съ
Якименко выходимъ изъ УРЧ...
— Вотъ идиотская погода, — говоритъ Якименко тономъ, предполагающимъ
мою сочувственную реплику. Я подаю сочувственную реплику. Разговоръ
начинается въ, такъ сказать, светскихъ тонахъ: погода, еще о художественномъ
театре начнетъ говорить...
— Я где-то слыхалъ вашу фамилию. Это не ваши книжки — по туризму?..
— Мои...
— Ну, вотъ, очень приятно. Такъ что мы съ вами, такъ сказать, товарищи
по призванию... Въ этомъ году собираюсь по Сванетии...
— Подходящия места...
— Вы какъ шли? Съ севера? Черезъ Донгузъ-Орунъ?
...Ну, чемъ не черные тюльпаны?..
И такъ шествуемъ мы, обсуждая прелести маршрутовъ Вольной Сванетии.
Навстречу идетъ начальникъ третьей части. Онъ почтительно беретъ подъ
козырекъ. Якименко останавливаетъ его.
— Будьте добры мне на шесть вечера — машину... Кстати — вы не
знакомы?
Начальникъ третьей части мнется...
— Ну, такъ позвольте васъ познакомить... Это нашъ известный туристский
деятель, тов. Солоневичъ... Будетъ намъ читать лекции по туризму. Это...
— Да я уже имею удовольствие знать товарища Непомнящаго...
Товарищъ Непомнящий беретъ подъ козырекъ, щелкаетъ шпорами и
протягиваетъ мне руку. Въ этой руке — доносъ Стародубцева, эта рука
собирается черезъ иксъ времени поставить меня къ стенке. Я темъ не менее
пожимаю ее...
— Нужно будетъ устроить собрание нашихъ работниковъ... Вольнонаемныхъ,
конечно... Тов. Солоневичъ прочтетъ намъ докладъ объ экскурсияхъ по
Кавказу...
Начальникъ третьей части опять щелкаетъ шпорами. {123}
— Очень будетъ приятно послушать...
На всю эту комедию я смотрю съ несколько запутаннымъ чувствомъ...
___
Приходимъ къ Якименке. Большая чистая комната. Якименко снимаетъ
шинель.
— Разрешите, пожалуйста, товарищъ Солоневичъ, я сниму сапоги и
прилягу.
— Пожалуйста, — запинаюсь я...
— Уже две ночи не спалъ вовсе. Каторжная жизнь...
Потомъ, какъ бы спохватившись, что ужъ ему-то и въ моемъ-то присутствии
о каторжной жизни говорить вовсе ужъ неудобно, поправляется:
— Каторжная жизнь выпала на долю нашему поколению...
Я отвечаю весьма неопределеннымъ междометиемъ...
— Ну, что-жъ, товарищъ Солоневичъ, туризмъ — туризмомъ, но нужно и къ
деламъ перейти...
Я настораживаюсь...
— Скажите мне откровенно — за что вы, собственно, сидите?
Я схематически объясняю — работалъ переводчикомъ, связь съ
иностранцами, оппозиционные разговоры...
— А сынъ вашъ?
— По форме — за то же самое. По существу — для компании...
— Н-да. Иностранцевъ лучше обходить сторонкой. Ну, ничего, особенно
унывать ничего. Въ лагере культурному человеку, особенно если съ головой --
не такъ ужъ и плохо... — Якименко улыбнулся не безъ некотораго цинизма. --
По существу не такая ужъ жизнь и на воле... Конечно, первое время тяжело...
Но люди ко всему привыкаютъ... И, конечно, восьми летъ вамъ сидеть не
придется.
Я благодарю Якименко и за это утешение.
— Теперь дело вотъ въ чемъ. Скажите мне откровенно — какого вы мнения
объ аппарате УРЧ.
— Мне нетъ никакого смысла скрывать это мнение.
— Да, конечно, но что поделаешь... Другого аппарата нетъ. Я надеюсь,
что вы поможете мне его наладить... Вотъ вы вчера говорили объ инструкцияхъ
для низовыхъ работниковъ. Я васъ для этого, собственно говоря, и
побезпокоилъ... Сделаемъ вотъ что: я вамъ разскажу, въ чемъ заключается
работа всехъ звеньевъ аппарата, а вы на основании этого напишите этакия
инструкции. Такъ, чтобы было коротко и ясно самымъ дубовымъ мозгамъ. Пишите
вы, помнится, недурно.
Я скромно наклоняю голову.
— Ну, видите ли, тов. Якименко, я боюсь, что на мою помощь трудно
расчитывать. Здесь пустили сплетню, что я укралъ и сжегъ несколько десятковъ
делъ, и я ожидаю... {124}
Я смотрю на Якименку и чувствую, какъ внутри что-то начинаетъ
вздрагивать.
На лице Якименки появляется вчерашняя презрительная гримаса.
— Ахъ, это? Плюньте!...
Мысли и ощущения летятъ стремительной путаницей. Еще вчера была почти
полная безвыходность. Сегодня — "плюньте"... Якименко не вретъ, хотя бы
потому, что врать у него нетъ никакого основания. Неужели это въ самомъ деле
Шпигель? Папироса въ рукахъ дрожитъ мелкой дрожью. Я опускаю ее подъ
столъ...
— Въ данныхъ условияхъ не такъ просто плюнуть. Я здесь человекъ
новый...
— Чепуха все это! Я этотъ доносъ... Это дело видалъ. Сапоги въ смятку.
Просто Стародубцевъ пропустилъ все сроки, запутался и кинулъ все въ печку. Я
его знаю
...Закладка в соц.сетях
