Жанр: Политика
Труды
...хъ игнорировать. Группа инженера Палчинскаго была
разстреляна, и въ оффициальномъ обвинении стоялъ пунктъ о томъ, что
Палчинский боролся противъ "сквозной езды". Верно, онъ боролся, и онъ былъ
разстрелянъ. Пять летъ спустя эта езда привела къ почти полному параличу
тяговаго состава и была объявлена "обезличкой". Около трехъ сотенъ
профессоровъ, которые протестовали противъ сокращений сроковъ и программъ
вузовъ, поехали на Соловки. Три года спустя эти программы и сроки пришлось
удлинять до прежняго размера, а инженеровъ возвращать для дообучения. Ввели
"непрерывку", которая была ужъ совершенно очевиднымъ идиотизмомъ и изъ-за
которой тоже много народу поехало и на тотъ светъ, и на Соловки. Если бы я
въ свое время открыто выступилъ противъ этой самой десятиминутки, — я
поехалъ бы въ концлагерь на пять летъ раньше срока, уготованнаго мне для это
цели судьбой...
Соцсоревнование и ударничество, строительный энтузиазмъ и
выдвиженчество, социалистическое совместительство и профсоюзный контроль,
"легкая кавалерия" и чистка учреждений — все это заведомо идиотские способы
"социалистической организации", которые обходятся въ миллиарды рублей и въ
миллионы жизней, которые неукоснительно рано или поздно кончаются крахомъ,
но противъ которыхъ вы ничего не можете поделать. Советская Россия живетъ въ
правовыхъ условияхъ абсолютизма, который хочетъ казаться просвещеннымъ, но
который все же стоитъ на уровне восточной деспотии съ ея янычарами, райей и
пашами.
Мне могутъ возразить, что все это — слишкомъ глупо для того, чтобы
быть правдоподобнымъ. Скажите, а разве не глупо и разве правдоподобно то,
что сто шестьдесятъ миллионовъ людей, живущихъ на земле хорошей и
просторной, семнадцать летъ подрядъ мрутъ съ голоду? Разве не глупо то, что
сотни миллионовъ рублей будутъ ухлопаны на "Дворецъ Советовъ", на эту
вавилонскую башню мировой революции — когда въ Москве три семьи живутъ въ
одной комнате? Разве не глупо то, что днемъ и ночью, летомъ и зимой съ
огромными жертвами гнали стройку днепровской плотины, а теперь она загружена
только на 12 процентовъ своей мощности? Разве не глупо разорить кубанский
черноземъ и строить оранжереи у Мурманска? Разве не глупо уморить отъ
безкормицы лошадей, коровъ и свиней, ухлопать десятки миллионовъ на кролика,
сорваться на этомъ несчастномъ зверьке и заняться, въ конце концовъ,
одомашнениемъ карельскаго лося и камчатскаго медведя? Разве не глупо бросить
въ тундру на стройку Беломорско-Балтийскаго канала 60.000 узбековъ и
киргизовъ, которые тамъ въ полгода вымерли все?
Все это вопиюще глупо. Но эта глупость вооружена до зубовъ. За ея
спиной — пулеметы ГПУ. Ничего не пропишешь. {76}
¶РОССиЙСКАЯ КЛЯЧА§
Но я хочу подчеркнуть одну вещь, къ которой въ этихъ же очеркахъ --
очеркахъ о "i"лагерной"/i" жизни, почти не буду иметь возможности вернуться. Вся
эта халтура никакъ не значитъ, что этотъ злополучный советский врачъ не
лечитъ. Онъ лечитъ и онъ лечитъ хорошо, конечно, въ меру своихъ
материальныхъ возможностей. Поскольку я могу судить, онъ лечитъ лучше
европейскаго врача или, во всякомъ случае, добросовестнее его. Но это вовсе
не оттого, что онъ советский врачъ. Такъ же, какъ Молоковъ — хороший
летчикъ вовсе не оттого, что онъ советский летчикъ.
Тотъ же самый Ильинъ, о которомъ я сейчасъ буду разсказывать, при всей
своей халтуре и прочемъ, организовалъ все-таки какие-то курсы десятниковъ,
трактористовъ и прочее. Я самъ, при всехъ прочихъ своихъ достоинствахъ и
недостаткахъ, вытянулъ все-таки миллионовъ пятнадцать профсоюзныхъ денежекъ,
предназначенныхъ на всякаго рода диалектическое околпачивание профсоюзныхъ
массъ, и построилъ на эти деньги около полусотни спортивныхъ площадокъ,
спортивныхъ парковъ, водныхъ станций и прочаго. Все это построено довольно
паршиво, но все это все же лучше, чемъ диаматъ.
Такъ что великая всероссийская халтура вовсе не не значитъ, что я,
врачъ, инженеръ и прочее, — что мы только халтуримъ. Помню, Горький въ
своихъ воспоминанияхъ о Ленине приводитъ свои собственныя слова о томъ, что
русская интеллигенция остается и еще долгое время будетъ оставаться
единственной клячей, влекущей телегу российской культуры. Сейчасъ Горький
сидитъ на правительственномъ облучке и вкупе съ остальными, возседающими на
ономъ, хлещетъ эту клячу и въ хвостъ и въ гриву. Кляча по уши вязнетъ въ
халтурномъ болоте и все-таки тащитъ. Больше тянуть, собственно, некому...
Такъ можете себе представить ея отношение къ людямъ, подкидывающимъ на эту и
такъ непроезжую колею еще лишние халтурные комья.
Въ концентрационномъ лагере основными видами халтуры являются
"энтузиазмъ" и "перековка". Энтузиазмъ въ лагере приблизительно такой же и
такого же происхождения, какъ и на воле, а "перековки" нетъ ни на
полъ-копейки. Разве что лагерь превращаетъ случайнаго воришку въ
окончательнаго бандита, обалделаго отъ коллективизации мужика — въ
закаленнаго и, ежели говорить откровенно, остервенелаго
контръ-революционера. Такого, что когда онъ дорвется до коммунистическаго
горла — онъ сие удовольствие постарается продлить.
Но горе будетъ вамъ, если вы где-нибудь, такъ сказать, оффициально
позволите себе усумниться въ энтузиазме и въ перековке. Приблизительно такъ
же неуютно будетъ вамъ, если рядомъ съ вами будетъ работать человекъ,
который не то принимаетъ всерьезъ эти лозунги, не то хочетъ сколотить на
нихъ некий советский капиталецъ. {77}
¶РАЗГОВОРЪ ВСЕРЬЕЗЪ§
Такъ вотъ, вы приходите къ человеку по делу. Если онъ безпартийный и
толковый, — вы съ нимъ сговоритесь сразу. Если безпартийный и безтолковый
— лучше обойдите сторонкой, подведетъ. Если партийный и безтолковый --
упаси васъ Господи — попадете въ концлагерь или, если вы уже въ концлагере,
— попадете на Лесную Речку.
Съ такими приблизительно соображениями я вхожу въ помещение КВЧ.
Полдюжины какихъ-то оборванныхъ личностей малюютъ какие-то "лозунги", другая
полдюжина что-то пишетъ, третья — просто суетится. Словомъ, "кипитъ веселая
социалистическая стройка". Вижу того юнца, который произносилъ
приветственную речь передъ нашимъ эшелономъ на подъездныхъ путяхъ къ
Свирьстрою. При ближайшемъ разсмотрении онъ оказывается не такимъ ужъ
юнцомъ. А глаза у него толковые.
— Скажите, пожалуйста, где могу я видеть начальника КВЧ, тов. Ильина?
— Это я.
Я этакъ мелькомъ оглядываю эту веселую стройку и моего собеседника. И
стараюсь выразить взоромъ своимъ приблизительно такую мысль:
— Подхалтуриваете?
Начальникъ КВЧ отвечаетъ мне взглядомъ, который ориентировочно можно
было бы перевести такъ:
— Еще бы! Видите, какъ насобачились...
После этого между нами устанавчивается, такъ сказать, полная гармония.
— Пойдемте ко мне въ кабинетъ...
Я иду за нимъ. Кабинетъ — это убогая закута съ однимъ досчатымъ
столомъ и двумя стульями, изъ коихъ одинъ — на трехъ ногахъ.
— Садитесь. Вы, я вижу, удрали съ работы?
— А я и вообще не ходилъ.
— Угу... Вчера тамъ, въ колонне — это вашъ братъ, что-ли?
— И братъ, и сынъ... Такъ сказать, восторгались вашимъ
красноречиемъ...
— Ну, бросьте. Я все-таки старался въ скорострельномъ порядке.
— Скорострельномъ? Двадцать минутъ людей на морозе мозолили.
— Меньше нельзя. Себе дороже обойдется. Регламентъ.
— Ну, если регламентъ — такъ можно и ушами пожертвовать. Какъ они у
васъ?
— Чортъ его знаетъ — седьмая шкура слезаетъ. Ну, я вижу, во-первыхъ,
что вы хотите работать въ КВЧ, во-вторыхъ, что статьи у васъ для этого
предприятия совсемъ неподходящия и что, въ третьихъ, мы съ вами какъ-то
сойдемся.
И Ильинъ смотритъ на меня торжествующе. {78}
— Я не вижу, на чемъ, собственно, обосновано второе утверждение.
— Ну, плюньте. Глазъ у меня наметанный. За что вы можете сидеть:
превышение власти, вредительство, воровство, контръ-революция. Если бы
превышение власти, — вы пошли бы въ административный отделъ. Вредительство
— въ производственный. Воровство всегда действуетъ по хозяйственной части.
Но куда же приткнуться истинному контръ-революционеру, какъ не въ
культурно-воспитательную часть? Логично?
— Дальше некуда.
— Да. Но дело-то въ томъ, что контръ-революции мы вообще, такъ
сказать, по закону принимать права не имеемъ. А вы въ широкихъ областяхъ
контръ-революции занимаете, я подозреваю, какую-то особо непохвальную
позицию...
— А это изъ чего следуетъ?
— Такъ... Непохоже, чтобы вы за ерунду сидели. Вы меня извините, но
физиономия у васъ съ советской точки зрения — весьма неблагонадежная. Вы въ
первый разъ сидите?
— Приблизительно, въ первый.
— Удивительно.
— Ну что-жъ, давайте играть въ Шерлока Хольмса и доктора Ватсона.
Такъ, что же вы нашли въ моей физиономии?
Ильинъ уставился въ меня и неопределенно пошевелилъ пальцами.
— Ну, какъ бы это вамъ сказать... Продерзостность. Нахальство сметь
свое суждение иметь. Этакое ли, знаете, амбрэ "критически мыслящей личности"
— а не любятъ у насъ этого..
— Не любятъ, — согласился я.
— Ну, не въ томъ дело. Если вы при всемъ этомъ столько летъ на воле
проканителились — я летъ на пять раньше васъ угодилъ — значитъ, и въ
лагере какъ-то съориентируетесь. А кроме того, что вы можете предложить мне
конкретно?
Я конкретно предлагаю.
— Ну, вы, я вижу, не человекъ, а универсальный магазинъ. Считайте себя
за КВЧ. Статей своихъ особенно не рекламируйте. Да, а какия же у васъ
статьи?
Я рапортую.
— Ого! Ну, значитъ, вы о нихъ помалкивайте. Пока хватятся — вы уже
обживетесь и васъ не тронутъ. Ну, приходите завтра. Мне сейчасъ нужно бежать
еще одинъ эшелонъ встречать.
— Дайте мне какую-нибудь записочку, чтобы меня въ лесъ не тянули.
— А вы просто плюньте. Или сами напишите.
— Какъ это — самъ?
— Очень просто: такой-то требуется на работу въ КВЧ. Печать? Подпись?
Печати у васъ нетъ. У меня — тоже. А подпись — ваша или моя — кто
разберетъ.
— Гмъ, — сказалъ я. {79}
— Скажите, неужели же вы на воле все время жили, ездили и ели только
по настоящимъ документамъ?
— А вы разве такихъ людей видали?
— Ну, вотъ. Приучайтесь къ тяжелой мысли о томъ, что по
соответствующимъ документамъ вы будете жить, ездить и есть и въ лагере.
Кстати, напишите ужъ записку на всехъ васъ троихъ — завтра здесь
разберемся. Ну — пока. О документахъ прочтите у Эренбурга. Тамъ все
написано.
— Читалъ. Такъ до завтра.
Пророчество Ильина не сбылось. Въ лагере я жилъ, ездилъ и елъ
исключительно по настоящимъ документамъ — невероятно, но фактъ. Въ КВЧ я не
попалъ. Ильина я больше такъ и не виделъ.
¶СКАЧКА СЪ ПРЕПЯТСТВиЯМИ§
События этого дня потекли стремительно и несообразно. Выйдя отъ Ильина,
на лагерной улице я увидалъ Юру подъ конвоемъ какого-то вохровца. Но моя
тревога оказалась сильно преувеличенной: Юру тащили въ третий отделъ --
лагерное ГПУ — въ качестве машиниста — не паровознаго, а на пишущей
машинке. Онъ съ этими своими талантами заявился въ плановую часть, и
какой-то мимохожий чинъ изъ третьяго отдела забралъ его себе. Сожаления были
бы безплодны, да и безцельны. Пребывание Юры въ третьемъ отделе дало бы намъ
расположение вохровскихъ секретовъ вокругъ лагеря, знание системы ловли
беглецовъ, карту и другия весьма существенныя предпосылки для бегства.
Я вернулся въ баракъ и сменилъ Бориса. Борисъ исчезъ на разведку къ
украинскимъ профессорамъ — такъ, на всякий случай, ибо я полагалъ, что мы
все устроимся у Ильина.
Въ бараке было холодно, темно и противно. Шатались какие-то урки и
умильно поглядывали на наши рюкзаки. Но я сиделъ на нарахъ въ этакой
богатырской позе, а рядомъ со мною лежало здоровенное полено. Урки
облизывались и скрывались во тьме барака. Оттуда, изъ этой тьмы, время отъ
времени доносились крики и ругань, чьи-то вопли о спасении и все, что въ
такихъ случаяхъ полагается. Одна изъ этакихъ стаекъ, осмотревши рюкзаки,
меня и полено, отошла въ сторонку, куда не достигалъ светъ отъ коптилки и
смачно пообещала:
— Подожди ты — въ мать, Бога, печенку и прочее — поймаемъ мы тебя и
безъ полена.
Вернулся отъ украинскихъ профессоровъ Борисъ. Появилась новая
перспектива: они уже работали въ УРЧ (учетно-распределительная часть) въ
Подпорожьи, въ отделении. Тамъ была острая нужда въ работникахъ, работа тамъ
была отвратительная, но тамъ не было лагеря, какъ такового — не было
бараковъ, проволоки, урокъ и прочаго. Можно было жить не то въ палатке, не
то крестьянской избе... Было электричество... И вообще съ точки зрения Погры
— Подпорожье казалось этакой мировой столицей. Перспектива была
соблазнительная...
Еще черезъ часъ пришелъ Юра. Видъ у него былъ {80} растерянный и
сконфуженный. На мой вопросъ: въ чемъ дело? — Юра ответилъ какъ-то туманно
— потомъ-де разскажу. Но въ стремительности лагерныхъ событий и перспективъ
— ничего нельзя было откладывать. Мы забрались въ глубину наръ, и тамъ Юра
шепотомъ и по английски разсказалъ следующее:
Его уже забронировали было за административнымъ отделомъ, въ качестве
машиниста, но какой-то помощникъ начальника третьей части заявилъ, что
машинистъ нуженъ имъ. А такъ какъ никто въ лагере не можетъ конкурировать съ
третьей частью, точно такъ-же, какъ на воле никто не можетъ конкурировать съ
ГПУ, то административный отделъ отступилъ безъ боя. Отъ третьей части Юра
остался въ восторге — во-первыхъ, на стене висела карта, и даже не одна, а
несколько, во-вторыхъ, было ясно, что въ нужный моментъ отсюда можно будетъ
спереть кое-какое оружие. Но дальше произошла такая вещь.
После надлежащаго испытания на пишущей машинке Юру привели къ какому-то
дяде и сказали:
— Вотъ этотъ паренекъ будетъ у тебя на машинке работать.
Дядя посмотрелъ на Юру весьма пристально и заявилъ — Что-то мне ваша
личность знакомая. И где это я васъ видалъ?
Юра всмотрелся въ дядю и узналъ въ немъ того чекиста, который въ
роковомъ вагоне • 13 игралъ роль контролера. Чекистъ, казалось, былъ
доволенъ этой встречей.
— Вотъ это здорово. И какъ же это васъ сюда послали? Вотъ тоже
чудаки-ребята — три года собирались и на бабе сорвались. — И онъ сталъ
разсказывать прочимъ чинамъ третьей части, сидевшимъ въ комнате,
приблизительно всю историю нашего бегства и нашего ареста.
— А остальные ваши-то где? Здоровые бугаи подобрались. Дядюшка евонный
нашему одному (онъ назвалъ какую-то фамилию) такъ руку ломанулъ, что тотъ до
сихъ поръ въ лубкахъ ходитъ... Ну-ну, не думалъ, что встретимся.
Чекистъ оказался изъ болтливыхъ. Въ такой степени, что даже проболтался
про роль Бабенки во всей этой операции. Но это было очень плохо. Это
означало, что черезъ несколько дней вся администрация лагеря будетъ знать,
за что именно мы попались и, конечно, приметъ кое-какия меры, чтобы мы этой
попытки не повторяли.
А меры могли быть самыя разнообразныя. Во всякомъ случае все наши
розовые планы на побегъ повисли надъ пропастью. Нужно было уходить съ Погры,
хотя бы и въ Подпорожье, хотя бы только для того, чтобы не болтаться на
глазахъ этого чекиста и не давать ему повода для его болтовни. Конечно, и
Подпорожье не гарантировало отъ того, что этотъ чекистъ не доведетъ до
сведения администрации нашу историю, но онъ могъ этого и не сделать.
Повидимому, онъ этого такъ и не сделалъ.
Борисъ сейчасъ же пошелъ къ украинскимъ профессорамъ — {81}
форсировать подпорожския перспективы. Когда онъ вернулся, въ наши планы
ворвалась новая неожиданность.
Лесорубы уже вернулись изъ лесу, и баракъ былъ наполненъ мокрой и
галдевшей толпой. Сквозь толпу къ намъ протиснулись два какихъ-то
растрепанныхъ и слегка обалделыхъ отъ работы и хаоса интеллигента.
— Кто тутъ Солоневичъ Борисъ?
— Я, — сказалъ братъ.
— Что такое oleum ricini?
Борисъ даже слегка отодвинулся отъ столь неожиданнаго вопроса.
— Касторка. А вамъ это для чего?
— А что такое acidum arsenicorum? Въ какомъ растворе употребляется
acidum carbolicum?
Я ничего не понималъ. И Борисъ тоже. Получивъ удовлетворительные ответы
на эти таинственные вопросы, интеллигенты переглянулись.
— Годенъ? — спросилъ одинъ изъ нихъ у другого.
— Годенъ, — подтвердилъ тотъ.
— Вы назначены врачемъ амбулатории, — сказалъ Борису интеллигентъ. --
Забирайте ваши вещи и идемте со мною — тамъ уже стоитъ очередь на приемъ.
Будете жить въ кабинке около амбулатории.
Итакъ, таинственные вопросы оказались экзаменомъ на звание врача. Нужно
сказать откровенно, что передъ неожиданностью этого экзаменационнаго
натиска, мы оказались несколько растерянными. Но дискуссировать не
приходилась. Борисъ забралъ все наши рюкзаки и въ сопровождении Юры и обоихъ
интеллигентовъ ушелъ "въ кабинку". А кабинка — это отдельная комнатушка при
амбулаторномъ бараке, которая имела то несомненное преимущество, что въ ней
можно было оставить вещи въ некоторой безопасности отъ уголовныхъ налетовъ.
Ночь прошла скверно. На дворе стояла оттепель, и сквозь щели потолка
насъ поливалъ тающий снегъ. За ночь мы промокли до костей. Промокли и наши
одеяла... Утромъ мы, мокрые и невыспавшиеся, пошли къ Борису, прихвативъ
туда все свои вещи, слегка обогрелись въ пресловутой "кабинке" и пошли
нажимать на все пружины для Подпорожья. Въ лесъ мы, конечно, не пошли. Къ
полудню я и Юра уже имели — правда, пока только принципиальное — назначены
въ Подпорожье, въ УРЧ.
¶УРКИ ВЪ ЛАГЕРе§
Пока мы все судорожно мотались по нашимъ деламъ — лагпунктъ продолжалъ
жить своей суматошной каторжной жизнью. Прибылъ еще одинъ эшелонъ — еще
тысячи две заключенныхъ, для которыхъ одежды уже не было, да и помещения
тоже. Людей перебрасывали изъ барака въ баракъ, пытаясь "уплотнить" эти
гробообразные ящики и безъ того набитые до отказу. Плотничьи бригады наспехъ
строили новые бараки. По раскисшимъ отъ {82} оттепели "улицамъ" подвозились
сырыя промокшия бревна. Дохлыя лагерныя клячи застревали на ухабахъ. Сверху
моросила какая-то дрянь — помесь снега и дождя. Увязая по колени въ
разбухшемъ снегу, проходили колонны "новичковъ" — та же серая
рабоче-крестьянская скотинка, какая была и въ нашемъ эшелоне. Имъ будетъ на
много хуже, ибо они останутся въ томъ, въ чемъ приехали сюда. Казенное
обмундирование уже исчерпано, а ждутъ еще три-четыре эшелона...
Среди этихъ людей, растерянныхъ, дезориентированныхъ, оглушенныхъ
перспективами долгихъ летъ каторжной жизни, урки то вились незаметными
змейками, то собирались въ волчьи стаи. Шныряли по баракамъ, норовя стянуть
все, что плохо лежитъ, организовывали и, такъ сказать, массовыя вооруженныя
нападения.
Вечеромъ напали на трехъ дежурныхъ, получившихъ хлебъ для целой
бригады. Одного убили, другого ранили, хлебъ исчезъ. Конечно, дополнительной
порции бригада не получила и осталась на сутки голодной. Въ нашъ баракъ --
къ счастью, когда въ немъ не было ни насъ, ни нашихъ вещей — ворвалась
вооруженная финками банда человекъ въ пятнадцать. Дело было утромъ, народу
въ бараке было мало. Баракъ былъ обобранъ почти до нитки.
Администрация сохраняла какой-то странный нейтралитетъ. И за урокъ
взялись сами лагерники.
Выйдя утромъ изъ барака, я былъ пораженъ очень неуютнымъ зрелищемъ.
Привязанный къ сосне, стоялъ или, точнее, виселъ какой-то человекъ. Его
волосы были покрыты запекшейся кровью. Одинъ глазъ виселъ на какой-то
кровавой ниточке. Единственнымъ признакомъ жизни, а можетъ быть, только
признакомъ агонии, было судорожное подергивание левой ступни. Въ стороне,
шагахъ въ двадцати, на куче снега лежалъ другой человекъ. Съ этимъ было все
кончено. Сквозь кровавое месиво снега, крови, волосъ и обломковъ черепа были
видны размозженные мозги.
Кучка крестьянъ и рабочихъ не безъ некотораго удовлетворения созерцала
это зрелище.
— Ну вотъ, теперь по крайности съ воровствомъ будетъ спокойнее, --
сказалъ кто-то изъ нихъ.
Это былъ мужицкий самосудъ, жестокий и бешенный, появившийся въ ответъ
на терроръ урокъ и на нейтралитетъ администрации. Впрочемъ, и по отношению
къ самосуду администрация соблюдала тотъ же нейтралитетъ. Мне казалось, что
вотъ въ этомъ нейтралитете было что-то суеверное. Какъ будто въ этихъ
изуродованныхъ телахъ лагерныхъ воровъ всякая публика изъ третьей части
видела что-то и изъ своей собственной судьбы. Эти вспышки — я не хочу
сказать народнаго гнева — для гнева оне достаточно безсмысленны, — а
скорее народной ярости, жестокой и неорганизованной, пробегаютъ этакими
симпатическими огоньками по всей стране. Сколько всякаго колхознаго актива,
сельской милиции, деревенскихъ чекистовъ платятъ изломанными костями и
проломленными черепами за великое социалистическое ограбление мужика. Ведь
тамъ — "во глубине России" — тишины нетъ никакой. Тамъ идетъ почти ни на
минуту непрекращающаяся звериная резня {83} за хлебъ и за жизнь. И жизнь --
въ крови, и хлебъ — въ крови... И мне кажется, что когда публика изъ
третьей части глядитъ на вотъ этакаго изорваннаго въ клочки урку — передъ
нею встаютъ перспективы, о которыхъ ей лучше и не думать...
Въ эти дни лагерной контръ-атаки на урокъ я какъ-то встретилъ моего
бывшаго спутника по теплушке — Михайлова. Видъ у него былъ отнюдь не
победоносный. Физиономия его носила следы недавняго и весьма вдумчиваго
избиения. Онъ подошелъ ко мне, пытаясь приветливо улыбнуться своими
разбитыми губами и распухшей до синевы физиономией.
— А я къ вамъ по старой памяти, товарищъ Солоневичъ, махорочкой
угостите.
— Вамъ не жалко, за науку.
— За какую науку?
— А вотъ все, что вы мне въ вагоне разсказывали.
— Пригодилось?
— Пригодилось.
— Да мы тутъ всякую запятую знаемъ.
— Однако, запятыхъ-то оказалось для васъ больше, чемъ вы думали.
— Ну, это дело плевое. Ну, что? Ну, вотъ меня избили. Нашихъ человекъ
пять на тотъ светъ отправили. Ну, а дальше что? Побуйствуютъ, — но наша все
равно возьметъ: организация.
И старый паханъ ухмыльнулся съ прежней самоуверенностью.
— А те, кто билъ — те ужъ живыми отсюда не уйдутъ... Нетъ-съ. Это ужъ
извините. Потому все это — стадо барановъ, а мы — организация.
Я посмотрелъ на урку не безъ некотораго уважения. Въ немъ было нечто
сталинское.
¶ПОДПОРОЖЬЕ§
Тихий морозный вечеръ. Все небо — въ звездахъ. Мы съ Юрой идемъ въ
Подпорожье по тропинке, проложенной по льду Свири. Вдали, верстахъ въ трехъ,
сверкаютъ электрические огоньки Подпорожья. Берега реки покрыты густымъ
хвойнымъ лесомъ, завалены мягкими снеговыми сугробами. Кое-где сдержанно
рокочутъ незамерзшия быстрины. Входимъ въ Подпорожье.
Видно, что это было когда-то богатое село. Просторный двухъэтажныя
избы, рубленныя изъ аршинныхъ бревенъ, резные коньки, облезлая окраска
ставень. Крепко жилъ свирьский мужикъ. Теперь его ребятишки бегаютъ по
лагерю, выпрашивая у каторжниковъ хлебные объедки, селедочныя головки,
несъедобныя и несъеденныя лагерныя щи.
У насъ обоихъ — вызовъ въ УРЧ. Пока еще не назначение, а только
вызовъ. УРЧ — учетно распределительная часть лагеря, онъ учитываетъ всехъ
заключенныхъ, распределяетъ ихъ на работы, перебрасываетъ изъ пункта на
пунктъ, изъ отделения въ отделение, следитъ за сроками заключения, за
льготами и прибавками сроковъ, принимаетъ жалобы и прочее въ этомъ роде.
{84}
Внешне — это такое же отвратное заведение, какъ и все советския
заведения, не столичныя, конечно, а такъ, чиномъ пониже — какия-нибудь
сызранския или царевококшайския. Полдюжины комнатушекъ набиты такъ же, какъ
была набита наша теплушка. Столы изъ некрашенныхъ, иногда даже и не
обструганныхъ досокъ. Такия же табуретки и, взаменъ недостающихъ табуретокъ,
— березовыя поленья. Промежутки забиты ящиками съ делами, связками
карточекъ, кучами всякой бумаги.
Конвоиръ сдаетъ насъ какому-то делопроизводителю или, какъ здесь
говорятъ, "делопупу". "Делопупъ" подмахиваетъ сопроводиловку.
— Садитесь, подождите.
Сесть не на чемъ. Снимаемъ рюкзаки и усаживаемся на нихъ. Въ комнатахъ
лондонскимъ туманомъ плаваетъ густой, махорочный дымъ. Доносится крепкая
начальственная ругань, угроза арестами и прочее. Не то, что въ ГПУ, и на
Погре начальство не посмело бы такъ ругаться. По комнатушкамъ мечутся люди:
кто ищетъ полено, на которое можно было-бы присесть, кто умоляетъ "делопупа"
дать ручку: срочная работа, не выполнишь — посадятъ. Но ручекъ нетъ и у
делопупа. Делопупъ же увлеченъ такимъ занятиемъ: выковыриваетъ сердцевину
химическаго карандаша и делаетъ изъ нея чернила, ибо никакихъ другихъ въ УРЧ
не имеется. Землисто-зеленыя, изможденныя лица людей, сутками сидящихъ въ
этомъ махорочномъ дыму, тесноте, ругани, безтолковщине. Жуть.
Я начинаю чувствовать, что на лесоразработкахъ было бы куда легче и
уютнее. Впрочемъ, впоследствии такъ и оказалось. Но лесоразработки — это
"конвейеръ". Только попади, и тебя потащитъ чортъ его знаетъ куда. Здесь
все-таки какъ-то можно будетъ изворачиваться.
Откуда-то изъ дыма канцелярскихъ глубинъ показывается некий старичекъ.
Впоследствии онъ оказался однимъ изъ урчевскихъ воротилъ, товарищемъ
Наседкинымъ. На его сизомъ носу — перевязанныя
...Закладка в соц.сетях
