Жанр: Политика
Труды
... побрезговать и мне: что тамъ ни говорить, а литературная
обработка фразы тов. Шацъ о близости къ вождямъ — къ числу особо
джентльменскихъ приемовъ борьбы не принадлежитъ. Оно, конечно, съ волками
жить, по волчьи выть — но только въ Советской России можно понять настоящую
тоску по настоящему человеческому языку, вместо волчьяго воя — то
голоднаго, то разбойнаго...
Конечно, если у Якименки есть связи въ Москве (а, видимо, — есть,
иначе, зачемъ бы ему туда ехать), то онъ съ этимъ протоколомъ обратится не
въ ГУЛАГ и даже не въ ГПУ, а въ какую-нибудь совершенно незаметную извне
партийную дыру. Въ составе этой партийной дыры будутъ сидеть какие-то Ваньки
и Петьки, среди которыхъ у Якименко — свой человекъ. Кто-то изъ Ванекъ
вхожъ въ московский комитетъ партии, кто-то — въ контрольную партийную
комиссию (ЦКК), кто-то, допустимъ, имеетъ какой-то блатъ, напримеръ, у
товарища Землячки. Тогда черезъ несколько дней въ соответствующихъ
инстанцияхъ пойдутъ слухи: товарищъ Шацъ вела себя такъ-то --
дискредитировала вождей. Вероятно, будетъ сказано, что, занимаясь
административными загибами, тов. Шацъ подкрепляла свои загибы ссылками на
интимную близость съ самимъ Сталинымъ. Вообще — создается атмосфера, въ
которой чуткий носъ уловитъ: кто-то влиятельный собирается товарища Шацъ
съесть. Враги товарища Шацъ постараются эту атмосферу сгустить, нейтральные
станутъ во враждебную позицию, друзья — если не очень близкие — умоютъ
лапки и отойдутъ въ стороночку: какъ бы и меня вместе съ тов. Шацъ не съели.
Да, конечно, Якименко имеетъ крупные шансы на победу. {211} Помимо
всего прочаго, онъ всегда спокоенъ, выдержанъ, и онъ, конечно, на много
умнее тов. Шацъ. А сверхъ всего этого, товарищъ Шацъ — представительница
той "старой гвардии ленинизма", которую снизу подмываютъ волны молодой
сволочи, а сверху организационно ликвидируетъ Сталинъ, подбирая себе кадры
безтрепетныхъ "твердой души прохвостовъ". Тов. Шацъ — только жалкая,
истрепанная въ клочки, тень былой героики коммунизма. Якименко --
представитель молодой сволочи, властной и жадной... Более или менее толковая
партийная дыра, конечно, должна понять, что при такихъ обстоятельствахъ
умнее стать на сторону Якименки...
Я не зналъ, да такъ и не узналъ, какия деловыя столкновения возникли
между тов. Шацъ и Якименкой до нашего пресловутаго заседания, — въ
сущности, это и не важно. Товарищъ Шацъ всемъ своимъ существомъ, всехъ
своимъ видомъ говоритъ Якименке: "я вотъ всю свою жизнь отдала мировой
революции, отдавай и ты". — Якименко отвечаетъ: "ну, и дура — я буду
отдавать чужия, а не свою". Шацъ говоритъ: "я соратница самого Ленина".
Якименко отвечаетъ: "твой Ленинъ давно подохъ, да и тебе пора". Ну, и такъ
далее...
Изъ всей этой грызни между Шацами и Якименками можно, при известной
настроенности, сделать такой выводъ, что вотъ, дескать, тов. Шацъ (кстати --
и еврейка) это символъ мировой революции, товарищъ же Якименко — это
молодая, возрождающаяся и национальная Россия (кстати — онъ русский или,
точнее, малороссъ), что Шацъ строила ГУЛАГ въ пользу мировой революции, а
Якименко истребляетъ мужика въ пользу национальнаго возрождения.
Съ теорией национальнаго перерождения Стародубцева, Якименки, Ягоды,
Кагановича и Сталина (русскаго, малоросса, латыша, еврея и грузина) я
встретился только здесь, въ эмиграции. Въ России такая идея и въ голову не
приходила... Но, конечно, вопросъ о томъ, что будутъ делать якименки,
добравшись до власти, вставалъ передъ всеми нами въ томъ аспекте, какого
эмиграция не знаетъ. Отказъ отъ идеи мировой революции, конечно, ни въ какой
мере не означаетъ отказа отъ коммунизма въ России. Но если, добравшись до
власти, якименки, въ интересахъ собственнаго благополучия и, если хотите, то
и собственной безопасности, начнутъ сворачивать коммунистическия знамена и
постепенно, "на тормозахъ", переходить къ строительству того, что въ
эмиграции называется национальной Россией (почему, собственно, коммунизмъ не
можетъ быть "национальнымъ явлениемъ", была же инквизиция национальнымъ
испанскимъ явлениемъ?), — то тогда какой смыслъ намъ троимъ рисковать своей
жизнью? Зачемъ предпринимать побегъ? Не лучше ли еще подождать? Ждали ведь,
вотъ, 18 летъ. Ну, еще подождемъ пять. Тяжело, но легче, чемъ прорываться
тайгой черезъ границу — въ неизвестность эмигрантскаго бытия.
Если для эмиграции вопросъ о "национальномъ перерождении" (этотъ
терминъ я принимаю очень условно) — это очень, конечно, наболевший, очень
близкий, но все же более или менее теоретический {212} вопросъ, то для насъ
всехъ трехъ онъ ставился какъ вопросъ собственной жизни... Идти ли на
смертельный рискъ побега или мудрее и патриотичнее будетъ переждать? Можно
предположить, что вопросы, которые ставятся въ такой плоскости, решаются съ
несколько меньшей оглядкой на партийныя традиции и съ несколько более
четкимъ разделениемъ желаемаго отъ сущаго — чемъ когда те же вопросы
обсуждаются и решаются подъ влияниемъ очень хорошихъ импульсовъ, но все же
безъ ощущения непосредственнаго риска собственной головой.
У меня, какъ и у очень многихъ нынешнихъ российскихъ людей, годы войны
и революции и, въ особенности, большевизма весьма прочно вколотили въ голову
твердое убеждение въ томъ, что ни одна историко-философская и
социалистическая теория не стоитъ ни одной копейки. Конечно, гегелевский
мировой духъ почти такъ же занимателенъ, какъ и марксистская борьба
классовъ. И философския объяснения прошлаго можно перечитывать не безъ
некотораго интереса. Но какъ-то такъ выходитъ, что ни одна теория решительно
ничего не можетъ предсказать на будущий день. Более или менее удачными
пророками оказались люди, которые или только прикрывались теорий, или вообще
никакихъ делъ съ ней не имели.
Такимъ образомъ, для насъ вопросъ шелъ не о перспективахъ революции,
разсматриваемыхъ съ какой бы то ни было философской точки зрения, а только о
живыхъ взаимоотношенияхъ живыхъ людей, разсматриваемыхъ съ точки зрения
самаго элементарнаго здраваго смысла.
Да, совершенно ясно, что ленинская старая гвардия доживаетъ свои
последние дни. И потому, что оказалась некоторымъ конкуррентомъ сталинской
гениальности, и потому, что въ ней все же были люди, дерзавшие сметь свое
суждение иметь (а этого никакая деспотия не любитъ), и потому, что вотъ
такая товарищъ Шацъ, при всей ея несимпатичности, воровать все-таки не
будетъ (вотъ куритъ же собачьи ножки вместо папиросъ) и Якименке воровать не
позволитъ. Товарищъ Шацъ, конечно, фанатичка, истеричка, можетъ быть, и
садистка, но какая-то идея у нея есть. У Якименки нетъ решительно никакой
идеи. О Видемане и Стародубцеве и говорить нечего... Вся эта старая гвардии
— и Рязановъ, и Чекалинъ, и Шацъ — чувствуютъ: знамя "трудящихся всего
мира" и власть, для поддержки этого знамени созданная, попадаютъ просто
напросто въ руки сволочи, и сволочь стоитъ вокругъ каждаго изъ нихъ, лязгая
молодыми, волчьими зубами.
Что будетъ делать нарицательный Якименко, перегрызя глотку
нарицательной Шацъ? Можетъ-ли Сталинъ обойтись безъ Ягоды, Ягода — безъ
Якименки, Якименко — безъ Видемана, Видеманъ — безъ Стародубцева и такъ
далее? Все они, отъ Сталина до Стародубцева, акклиматизировались въ той
специфической атмосфере большевицкаго строя, которая создана ими самими и
вне которой имъ никакого житья нетъ. Все это — профессионалы советскаго
управления. Если вы ликвидируете это управление, всемъ имъ делать въ мире
будетъ решительно нечего. Что будутъ {213} делать все эти чекисты,
хлебозаготовители, сексоты, кооператоры, председатели завкомовъ, секретари
партъ-ячеекъ, раскулачиватели, политруки, директора, выдвиженцы, активисты и
прочие — имя же имъ легионъ? Ведь ихъ миллионы! Если даже и не говорить о
томъ, что при перевороте большинство изъ нихъ будетъ зарезано сразу, а после
постепенной эволюции будетъ зарезано постепенно, — то все-таки нужно дать
себе ясный отчетъ въ томъ, что они — "специалисты" большевицкаго
управленческаго аппарата, самаго громоздкаго и самаго кроваваго въ истории
мира. Какая профессия будетъ доступна для всехъ нихъ въ условияхъ
"i"небольшевицкаго"/i" строя? И можетъ-ли Сталинъ, эволюционнымъ или революционнымъ
путемъ, сбросить со своихъ счетовъ миллиона три-четыре людей, вооруженныхъ
до зубовъ? На кого онъ тогда обопрется? И какой слой въ России ему поверитъ
и ему не припомнить великихъ кладбищъ коллективизации, раскулачивания и
лагерей Беломорско-Балтийскаго канала?
Нетъ, все эти люди, какъ бы они ни грызлись между собою, — въ
отношении къ остальной стране спаяны крепко, до гроба, спаяны кровью, спаяны
и на жизнь, и на смерть. Имъ повернуть некуда, если бы они даже этого
хотели. "Национальная" или "интернациональная" Россия при Сталинскомъ
аппарате остается все-таки Россией большевицкой.
Вотъ почему нашей последней свободной (т.е. съ воли) попытки побега не
остановило даже и то обстоятельство, что въ государственныхъ магазинахъ
Москвы хлебъ и масло стали продаваться кому угодно и въ какихъ угодно
количествахъ. Въ 1933 году въ Москве можно было купить все — темъ, у кого
были деньги. У меня — деньги были.
___
Мы пришли въ нашу избу и, такъ какъ есть все равно было нечего, то
сразу улеглись спать. Но я спать не могъ. Лежалъ, ворочался, курилъ свою
махорку и ставилъ передъ собою вопросы, на которые яснаго ответа не было. А
что же дальше? Да, въ перспективе десятилетий — "кадры" вымрутъ, "активъ"
— сопьется и какия-то таинственныя внутренния силы страны возьмутъ верхъ. А
какия это силы? Да, конечно, интеллектуальныя силы народа возросли безмерно
— не потому, что народъ учила советская жизнь. А физическия силы?
Передъ памятью пронеслись торфоразработки, шахты, колхозы, заводы,
месяцами немытыя лица поваровъ заводскихъ столовокъ, годами недоедающие
рабочии Сормова, Коломны, Сталинграда, кочующие по Средней Азии таборы
раскулаченныхъ донцевъ и кубанцевъ, дагестанская малярия, эшелоны на БАМ,
девочка со льдомъ, будущая — если выживетъ — мать русскихъ мужчинъ и
женщинъ... Хватитъ ли физическихъ силъ?..
Вотъ, я — изъ крепчайшей мужицко-поповской семьи, где люди умирали "по
Мечникову": ихъ клалъ въ гробъ "инстинктъ естественной смерти", я — въ свое
время одинъ изъ сильнейшихъ {214} физически людей России — и вотъ въ 42
года я уже седъ... Уже здесь, заграницей, мне въ первые месяцы после бегства
давали 55-60 летъ — но съ техъ поръ я летъ на десять помолоделъ. Но те,
которые остались тамъ? Они не молодеютъ!..
Не спалось. Я всталъ и вышелъ на крыльцо. Стояла тихая, морозная ночь.
Плавными, пушистыми коврами спускались къ Свири заснеженныя поля. Левее --
черными точками и пятнами разбросались избы огромнаго села. Ни звука, ни
лая, ни огонька...
Вдругъ съ Погры донеслись два-три выстрела — обычная история... Потомъ
съ юга, съ диковскаго оврага, четко и сухо въ морозномъ воздухе, разделенные
равными — секундъ въ десять — промежутками, раздались восемь винтовочныхъ
выстреловъ. Жуть и отвращение холодными струйками пробежали по спине.
Около месяца тому назадъ я сделалъ глупость — пошелъ посмотреть на
диковский оврагъ. Онъ начинался въ лесахъ, верстахъ въ пяти отъ Погры,
огибалъ ее полукольцомъ и спускался въ Свирь верстахъ въ трехъ ниже
Подпорожья. Въ верховьяхъ — это была глубокая узкая щель, заваленная
трупами разстрелянныхъ, верстахъ въ двухъ ниже — оврагъ былъ превращенъ въ
братское кладбище лагеря, еще ниже — въ него сваливали конскую падаль,
которую лагерники вырубали топорами для своихъ социалистическихъ пиршествъ.
Этого оврага я описывать не въ состоянии. Но эти выстрелы напомнили мне о
немъ во всей его ужасающей реалистичности. Я почувствовалъ, что у меня
начинаютъ дрожать колени и холодеть въ груди. Я вошелъ въ избу и старательно
заложилъ дверь толстымъ деревяннымъ брускомъ. Меня охватывалъ какой-то
непреоборимый мистический страхъ. Пустыя комнаты огромной избы наполнялись
какими-то тенями и шорохами. Я почти виделъ, какъ въ углу, подъ пустыми
нарами, какая-то съежившаяся старушонка догрызаетъ изсохшую детскую руку.
Холодный потъ — не литературный, а настоящий — заливалъ очки, и сквозь его
капли пятна луннаго света на полу начинали принимать чудовищныя очертания.
Я очнулся отъ встревоженнаго голоса Юры, который стоялъ рядомъ со мною
и крепко держалъ меня за плечи. Въ комнату вбежалъ Борисъ. Я плохо понималъ,
въ чемъ дело. Потъ заливалъ лицо, и сердце колотилось, какъ сумасшедшее.
Шатаясь, я дошелъ до наръ и селъ. На вопросъ Бориса я ответилъ: "Такъ,
что-то нездоровится". Борисъ пощупалъ пульсъ. Юра положилъ мне руку на лобъ.
— Что съ тобой, Ватикъ? Ты весь мокрый...
Борисъ и Юра быстро сняли съ меня белье, которое действительно все было
мокро, я легъ на нары, и въ дрожащей памяти снова всплывали картины: Одесса
и Николаевъ во время голода, людоеды, торфоразработки, Магнитострой, ГПУ,
лагерь, диковский оврагъ...
¶НАДЕЖДА КОНСТАНТИНОВНА§
После отъезда въ Москву Якименки и Шацъ, бурная деятельность ликвидкома
несколько утихла. Свирьлаговцы слегка {215} пооколачивались — и уехали къ
себе, оставивъ въ Подпорожьи одного своего представителя. Между нимъ и
Видеманомъ шли споры только объ "административно-техническомъ персонале".
Если цинготный крестьянинъ никуда не былъ годенъ, и ни ББК, — ни Свирьлагъ
не хотели взваливать его на свои пайковыя плечи, то интеллигентъ, даже и
цынготный, еще кое-какъ могъ быть использованъ. Поэтому Свирьлагъ пытался
получить сколько возможно интеллигенции, и поэтому же ББК норовилъ не дать
ни души. Въ этомъ торге между двумя рабовладельцами мы имели все-таки
некоторую возможность изворачиваться. Все списки лагерниковъ, передаваемыхъ
въ Свирьлагъ или оставляемыхъ за ББК, составлялись въ ликвидкоме, подъ
техническимъ руководствомъ Надежды Константиновны, а мы съ Юрой переписывали
ихъ на пишущей машинке. Тутъ можно было извернуться. Вопросъ заключался
преимущественно въ томъ — въ какомъ именно направлении намъ следуетъ
изворачиваться. ББК былъ вообще "аристократическимъ" лагеремъ — тамъ
кормили лучше и лучше обращались съ заключенными. Какъ кормили и какъ
обращались — я объ этомъ уже писалъ. Выводы о Свирьлаге читатель можетъ
сделать и самостоятельно. Но ББК — это гигантская территории. Въ какой
степени вероятно, что намъ тремъ удастся остаться вместе, что насъ не
перебросятъ куда-нибудь на такия чортовы кулички, что изъ нихъ и не
выберешься, — куда-нибудь въ окончательное болото, по которому люди и
летомъ ходятъ на лыжахъ — иначе засосетъ, и отъ котораго до границы будетъ
верстъ 200-250 по местамъ, почти абсолютно непроходимымъ? Мы решили
съориентироваться на Свирьлагъ.
Уговорить Надежду Константиновну на некоторую служебную некорректность
— было не очень трудно. Она слегка поохала, слегка побранилась — и наши
имена попали въ списки заключенныхъ, оставляемыхъ за Свирьлагомъ.
Это была ошибка и это была грубая ошибка: мы уже начали изворачиваться,
еще не собравъ достаточно надежной информации. А потомъ стало выясняться. Въ
Свирьлаге не только плохо кормятъ — это еще бы полбеды, но въ Свирьлаге
статья 58-6 находится подъ особенно неусыпнымъ контролемъ, отношение къ
"контръ-революционерамъ" особенно зверское, лагерные пункты все оплетены
колючей проволокой, и даже административныхъ служащихъ выпускаютъ по
служебнымъ поручениямъ только на основании особыхъ пропусковъ и каждый разъ
после обыска. И, кроме того, Свирьлагъ собирается всехъ купленныхъ въ ББК
интеллигентовъ перебросить на свои отдаленные лагпункты, где
"адмтехперсонала" не хватало. Мы разыскали по карте (карта висела на стене
ликвидкома) эти пункты и пришли въ настроение весьма неутешительное.
Свирьлагъ тоже занималъ огромную территорию, и были пункты, отстоящие отъ
границы на 400 верстъ — четыреста верстъ ходу по населенной и,
следовательно, хорошо охраняемой местности... Это было совсемъ плохо. Но
наши имена уже были въ Свирьлаговскихъ спискахъ.
Надежда Константиновна наговорила много всякихъ словъ о {216} мужскомъ
непостоянстве, Надежда Константиновна весьма убедительно доказывала мне, что
уже ничего нельзя сделать; я отвечалъ, что для женщины нетъ ничего
невозможнаго — ce que la femme veut — Dieu le veut, былъ пущенъ въ ходъ
рядъ весьма запутанныхъ лагерно-бюрократическихъ трюковъ, и однажды Надежда
Константиновна вошла въ комнатку нашего секретариата съ видомъ Клеопатры,
которая только что и какъ-то очень ловко обставила некоего Антония... Наши
имена были оффициально изъяты изъ Свирьлага и закреплены за ББК. Надежда
Константиновна сияла отъ торжества. Юра поцеловалъ ей пальчики, я сказалъ,
что векъ буду за нее Бога молить, протоколы вести и на машинке стукать.
Вообще — после урчевскаго зверинца, ликвидкомовский секретариатъ
казался намъ раемъ земнымъ или, во всякомъ случае, лагернымъ раемъ. Въ
значительной степени это зависело отъ Надежды Константиновны, отъ ея милой
женской суматошливости и покровительственности, отъ ея шутливыхъ
препирательствъ съ Юрочкой, котораго она, выражаясь советскимъ языкомъ,
"взяла на буксиръ", заставила причесываться и даже ногти чистить... Въ свое
время Юра счелъ возможнымъ плевать на Добротина, но Надежде Константиновне
онъ повиновался безпрекословно, безо всякихъ разговоровъ.
Надежда Константиновна была, конечно, очень нервной и не всегда
выдержанной женщиной, но всемъ, кому она могла помочь, она помогала. Бывало
придетъ какой-нибудь инженеръ и слезно умоляетъ не отдавать его на
растерзание Свирьлагу. Конечно, отъ Надежды Константиновны de jure ничего не
зависитъ, но мало ли что можно сделать въ порядке низового бумажнаго
производства... — въ обходъ всякихъ de jure. Однако, такихъ инженеровъ,
экономистовъ, врачей и прочихъ — было слишкомъ много. Надежда
Константиновна выслушивала просьбу и начинала кипятиться:
— Сколько разъ я говорила, что я ничего, совсемъ ничего не могу
сделать. Что вы ко мне пристаете? Идите къ Видеману. Ничего, ничего не могу
сделать. Пожалуйста, не приставайте.
Заметивъ выражение умоляющей настойчивости на лице онаго инженера,
Надежда Константиновна затыкала уши пальчиками и начинала быстро твердить:
— Ничего не могу. Не приставайте. Уходите, пожалуйста, а то я
разсержусь.
Инженеръ, потоптавшись, уходитъ. Надежда Константиновна, заткнувъ уши и
зажмуривъ глаза, продолжала твердить:
— Не могу, не могу, пожалуйста, уходите.
Потомъ, съ разстроеннымъ видомъ, перебирая свои бумаги, она жаловалась
мне:
— Ну вотъ, видите, какъ они все лезутъ. Имъ, конечно, не хочется въ
Свирьлагъ... А они и не думаютъ о томъ, что у меня на рукахъ двое детей... И
что я за все это тоже могу въ Свирьлагъ попасть, только не вольнонаемной, а
уже заключенной... Все вы эгоисты, вы, мужчины. {217}
Я скромно соглашался съ темъ, что нашъ братъ, мужчина, конечно, могъ бы
быть несколько альтруистичнее. Темъ более, что въ дальнейшемъ ходе событий я
уже былъ более или менее уверенъ... Черезъ некоторое время Н. К. говорила
мне раздраженнымъ тономъ.
— Ну, что же вы сидите и смотрите? Ну, что же вы мне ничего не
посоветуете? Все должна я, да я. Какъ вы думаете, если мы этого инженера
проведемъ по спискамъ, какъ десятника...
Обычно къ этому моменту техника превращения инженера въ десятника,
врача въ лекпома (лекарский помощникъ) или какой-нибудь значительно более
сложной лагерно-бюрократической махинации была уже обдумана и мной, и
Надеждой Константиновной. Надежда Константиновна охала и бранилась, но
инженеръ все-таки оставался за ББК. Некоторымъ устраивалась командировка въ
Медгору, со свирепымъ наставлениемъ — оставаться тамъ, даже рискуя отсидкой
въ ШИЗО (штрафной изоляторъ). Многие на время вообще исчезали со списочнаго
горизонта: во всякомъ случае, немного интеллигенции получилъ Свирьлагъ. Во
всехъ этихъ операцияхъ — я, мелкая сошка, переписчикъ и къ тому же "i"уже"/i"
заключенный, рисковалъ немногимъ. Надежда Константиновна иногда шла на очень
серьезный рискъ.
Это была еще молодая, летъ 32-33 женщина, очень милая и привлекательная
и съ большими запасами sex appeal. Не будемъ зря швырять въ нее булыжниками;
какъ и очень многия женщины въ этомъ мире, для женщинъ оборудованномъ
особенно неуютно, она разсматривала свой sex appeal, какъ капиталъ, который
долженъ быть вложенъ въ наиболее рентабильное предприятие этого рода. Какое
предприятие въ Советской России могло быть более рентабильнымъ, чемъ бракъ
съ высокопоставленнымъ коммунистомъ?
Въ долгие вечера, когда мы съ Надеждой Константиновной дежурили въ
ликвидкоме при свете керосиновой коптилки, она мне урывками разсказала
кое-что изъ своей путаной и жестокой жизни. Она была, во всякомъ случае, изъ
культурной семьи — она хорошо знала иностранные языки и при этомъ такъ,
какъ ихъ знаютъ по гувернанткамъ, а не по самоучителямъ. Потомъ — одинокая
девушка не очень подходящаго происхождения, въ жестокой борьбе за жизнь --
за советскую жизнь. Потомъ — бракъ съ высокопоставленнымъ коммунистомъ --
директоромъ какого-то завода. Директоръ какого-то завода попалъ въ
троцкистско-вредительскую историю и былъ отправленъ на тотъ светъ. Надежда
Константиновна опять осталась одна — впрочемъ, не совсемъ одна: на рукахъ
остался малышъ, размеромъ года въ полтора. Конечно, старые сотоварищи
бывшаго директора предпочли ее не узнавать: блаженъ мужъ иже не возжается съ
"классовыми врагами" и даже съ ихъ вдовами. Снова пишущая машинка, снова
голодъ — на этотъ разъ голодъ вдвоемъ, снова месяцами наростающая жуть
передъ каждой "чисткой": и происхождение, и покойный мужъ, и совершенно
правильная презумпция, что вдова разстреляннаго человека не можетъ очень ужъ
пылать коммунистическимъ энтузиазмомъ... Словомъ — очень плохо. {218}
Надежда Константиновна решила, что въ следующий разъ она такого faux
pas уже не сделаетъ. Следующий разъ sex appeal былъ вложенъ въ максимально
солидное предприятие: въ стараго большевика, когда-то ученика самого Ленина,
подпольщика, политкаторжанина, ученаго лесовода и члена коллегии Наркомзема,
Андрея Ивановича Запевскаго. Былъ какой-то промежутокъ отдыха, былъ второй
ребенокъ, и потомъ Андрей Ивановичъ поехалъ въ концентрационный лагерь,
срокомъ на десять летъ. На этотъ разъ уклонъ оказался правымъ.
А. И., попавши въ лагерь и будучи (редкий случай) бывшимъ коммунистомъ,
имеющимъ еще кое-какую специальность, кроме обычныхъ "партийныхъ
специальностей" (ГПУ, кооперация, военная служба, профсоюзъ), ценой трехъ
летъ "самоотверженной", то-есть совсемъ уже каторжной, работы заработалъ
себе право на "совместное проживание съ семьей". Такое право давалось очень
немногимъ и особо избраннымъ лагерникамъ и заключалось оно въ томъ, что
этотъ лагерникъ могъ выписать къ себе семью и жить съ ней въ какой-нибудь
частной избе, не въ бараке. Все остальныя условия его лагерной жизни: паекъ,
работа и — что хуже всего — переброски оставались прежними.
Итакъ, Надежда Константиновна въ третий разъ начала вить свое
гнездышко, на этотъ разъ въ лагере, такъ сказать, совсемъ ужъ
непосредственно подъ пятой ОГПУ. Впрочемъ, Надежда Константиновна довольно
быстро устроилась. На фоне кувшинныхъ рылъ советскаго актива она, къ тому же
вольнонаемная, была, какъ работница, конечно — сокровищемъ. Не говоря уже о
ея культурности и ея конторскихъ познанияхъ, она, при ея двойной зависимости
— за себя и за мужа, не могла не стараться изъ всехъ своихъ силъ.
Мужъ ея, Андрей Ивановичъ, былъ невысокимъ, худощавымъ человекомъ летъ
пятидесяти, со спокойными, умными глазами, въ которыхъ, казалось, на весь
остатокъ его жизни осела какая-то жестокая, едкая, незабываемая горечь. У
него — стараго подпольщика-каторжанина и пр. — поводовъ для этой горечи
было более чемъ достаточно, но одинъ изъ нихъ действовалъ на мое воображение
какъ-то особенно гнетуще: это была волосатая лапа товарища Видемана, съ
собственническимъ чувствомъ положенная на съеживающееся плечо Н. К.
На Андрея Ивановича у меня были некоторые виды. Остатокъ нашихъ
лагерныхъ дней мы хотели провести где-нибудь не въ канцелярии. Андрей
Ивановичъ заведывалъ въ Подпорожьи леснымъ отделомъ, и я просилъ его
устроить насъ обоихъ — меня и Юру — на какихъ-нибудь лесныхъ работахъ,
чемъ-нибудь вроде таксаторовъ, десятниковъ и т.д. Андрей Ивановичъ далъ намъ
кое-какую литературу, и мы мечтали о томъ времени, когда мы сможемъ шататься
по лесу вместо того, чтобы сидеть за пишущей машинкой.
___
Какъ-то днемъ, на обеденный перерывъ иду я въ свою избу. Слышу — сзади
чей-то голосъ. Оглядываюсь. Надежда {219} Константиновна, тщетно стараясь
меня догнать, что-то кричитъ и машетъ мне рукой. Останавливаюсь.
— Господи, да вы совсемъ глухи стали! Кричу, кричу, а вы хоть бы что.
Давайте пойдемъ вместе, ведь намъ по дороге.
Пошли вместе. Обсуждали текущия дела лагеря. Потомъ Надежда
Константиновна
...Закладка в соц.сетях
