Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...го человека.
Ибо только тогда, когда знание и опыт могли быть накоплены в символических
формах и передаваться при помощи произнесенного слова от поколения к поколению,
утверждал М., стало возможным сохранять каждое новое культурное приобретение от
разрушения течением времени или с исчезновением предшествующего поколению. М.
утверждал, что человек является существом, главным образом "использующим ум",
производящим символы, что и соответствует определению homo sapiens, основой
развития которого с самого начала было создание важных типов символического
выражения, а не более эффективных орудий труда. Однако технократическое
представление о человеке как производителе орудий и их использователе привело, в
конце концов, считает М., к тому, что инициатива и главная роль от работника,
который управлял машиной, перешла к машине, управляющей работником. Эта
антигуманная тенденция использования техники находит свое концентрированное
воплощение, по мнению М., в бездушной и безличной Мегамашине, т.е. предельно
рационализированной, технократической социальной организации, построенной на
жестком принципе единоначалия. (См. Мегамашина.)
Е.М. Бабосов
НАДЕЖДА - (1) - эмоциональное переживание, возникающее при напряженном ожидании
субъектом желаемого и предвосхищающее вероятность его свершения; (2) -
общечеловеческая универсалия культуры, фиксирующая данное состояние в качестве
ценности. В европейской культуре традиционно входит в число наиболее глубинных и
значимых оснований аксиологического тезауруса, выражая парадигму позитивного
восприятия мира, основополагающего доверия к бытию (см. этимологическое единство
Н. и надежности), фундирует в западном менталитете установку на фундаментальный
мировоззренческий оптимизм. Согласно античному мифу, в "дарах" разгневанного
Зевса людям один факт дарования Н. уравновешивает собою все содержимое ящика
Пандоры (по версии Гесиода, Пандора, созданная Богами для отмщения людям,
получившим от Прометея огонь, не только выпускает из сосуда несчастья,
ненависть, пороки и болезни, но и закупоривает сосуд, оставляя на его дне Н. и
тем лишая человечество не только перспективы, но и последней отрады). В
христианской традиции Н. выступает одним из семантических центров триединого
комплекса универсальных человеческих ценностей: Вера - Н. - Любовь, выражая идею
препоручения себя Богу, эмоциональное переживание состояния нахождения в руках
Божьих и убежденности в справедливости и - сверх того - милосердии Божьем
(согласно апостолу Павлу, Н. "для души есть как бы якорь безопасный и крепкий",
"твердое утешение" (Евр., 6, соотв. 19 и 18). Акцентированный статус Н. как
универсалии культуры в европейском менталитете фиксирует такую особенность
культуры западного типа, как ее остро субъективно, лично переживаемая векторная
устремленность вперед: примат будущего перед прошлым и настоящим предполагает
постоянное вхождение личных и социальных футурологических проекций в настоящее,
отказ от принятия наличного настоящего в качестве финального состояния,
окончательного приговора судьбы и т.п. В особом отношении Европы к феномену Н.
находит свое выражение открытость западной культуры будущему как миру
возможного. В зрелых формах европейской культуры на этой основе оформляется идея
игры-Play в отличие от игры-game: великая, серьезная и доверчивая Игра как
открытость непредвиденным формам своего бытия, открывающая, в свою очередь, его
непредсказуемые возможности, (Э. Финк, Р. Кайюа). Психологический феномен
сохранения Н. при отсутствии обосновывающих ее объективных факторов (на базе
сильной субъективной мотивации) также осмыслен в европейской культуре как
ценность и конституируется в качестве отрефлексированной сознательной
поведенческой парадигмы, возводясь в ранг жизненного принципа и приобретая в
культуре статус приоритетной мировоззренческой позиции. Пронизывает собою всю
историю Европы - от "dum spiro spero" до "Н. умирает последней". Как калька лат.
Spem, так и соответствующие существительные во многих романских и славянских
языках восприняты соответствующими национальными традициями в качестве женских
имен (фр. Esperance, исп. Esperanza, восточно-славянские Н., Надзея, Надия и
др.)., причем христианский календарь выражает культурно-семантическое единство
аксиологического комплекса веры, Н. и любви: по православным святцам родившимся
17(30) сентября девочкам выбирали имена из ряда "Вера, Н., Любовь и мать их
София". (Интересно, что, сохранив легшую в основу данного праздника легенду о
четырех христианских мученицах, гонимых римским императором Адрианом (2 в.),
европейская культура переосмыслила семантический гештальт легенды в духе
классического западного рационализма: Sophia, мудрость, выступает "матерью",
основой и истоком общечеловеческих ценностей, даже наиболее эмоционально
окрашенных.) Выступает одной из основополагающих категориальных структур в
экзистенциалистской ветви современной философии (Марсель и др.); проблематика Н.
актуализируется в рамках неортодоксального неомарксизма ("философия Н." Блоха) и
социально ориентированной философской эссеистики ("Надежда" А.Мальро). В рамках
современного неотомизма оформляется "теология Н." (с 1960-1970-х),
центрирующаяся вокруг понятия Н., трактуемой не только как психологическое
состояние, но и как онтологическая характеристика бытия. В рамках "теологии Н."
надеяться - значит мыслить будущее в неразрывной связи с настоящим,
преобразованным в соответствии с будущим идеалом, гарантом осуществления
которого выступает Божественное соучастие (В. Панненберг, Ф. Чайлдз). Таким
образом, христианская Н. понимается "теологией Н." как своего рода активная
жизненная позиция, ориентированная на утверждение царства любви, свободы,
справедливости и добра. В современном естествознании задаваемый синергетической
парадигмой "новый альянс" человека и природы открывает, по формулировке
Пригожина, такую перспективу мировидения, которая - в отличие от прежней - может
быть обозначена не как парадигма беспочвенной и "слепой уверенности", но как
парадигма "умеренной Н". (См. Блох.)
М.А. Можейко
НАКАЗАНИЕ - понятие, получившее философскую размерность после выхода книги Фуко
"Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы" (1975). Начиная книгу с описания
публичной казни некоего Дамьена, покушавшегося на Людовика XV (1757), а также
воспроизводя распорядок дня для Парижского дома малолетних заключенных (1838),
Фуко приходит к выводу о том, что в течение менее чем века (середина 18 - первая
треть 19 в.) произошло "исчезновение публичных казней с применением пыток": "за
несколько десятилетий исчезло казнимое, пытаемое, расчленяемое тело,
символически клеймимое в лицо или плечо, выставляемое на публичное обозрение
живым или мертвым. Исчезло тело как главная мишень судебно-уголовной репрессии".
В итоге, по мысли Фуко, "наказание постепенно становится наиболее скрытой частью
уголовной процедуры"; "из наказания исключается театрализация страдания".
Наказание переходит из области "едва ли не повседневного восприятия" в сферу
"абстрактного сознания": правосудие больше не берет на себя публично
ответственность за насилие, связанное с его отправлением. По Фуко, "техника
исправления вытесняет в наказании собственно искупление содеянного зла и
освобождает судей от презренного карательного ремесла". Происходит ослабление
власти над телом человека; "тело служит теперь своего рода орудием или
посредником: если на него воздействуют тюремным заключением или принудительным
трудом, то единственно для того, чтобы лишить индивида свободы, которая
считается его правом и собственностью. [...] На смену палачу, этому прямому
анатому страдания, приходит целая армия специалистов: надзиратели, врачи,
тюремные священники, психиатры, психологи, воспитатели". На что же направлена в
настоящее время (и по сей день) система исполнения наказаний? - вопрошает Фуко и
сам отвечает, цитируя Мабли: "Наказание, скажем так, должно поражать скорее
душу, чем тело". "Преступление и проступок" как объект судебно-уголовной
практики глубоко изменилось: судят юридические объекты, определенные в Кодексе,
но, согласно Фуко, "судят также страсти, инстинкты, аномалии, физические
недостатки, неприспособленность, последствия воздействия среды или
наследственности; наказывают акты агрессии, но через них и агрессивность;
...убийства, но также влечения и желания". Общество, таким образом, начало
судить уже не преступления, а "душу" преступников, в структуру судопроизводства
и вынесения судебного приговора "внедрился целый комплекс оценочных,
диагностических, прогностических и нормативных суждений о преступном индивиде".
(С точки зрения Фуко, "душа в ее исторической реальности... порождается
процедурами наказания, надзора и принуждения".) Как подчеркивает Фуко, под
возросшей мягкостью наказания можно уловить смещение точки его приложения, а
вследствие этого - "целое поле новых объектов, новый режим истины и множество
ролей, дотоле небывалых в отправлении уголовного правосудия. Знание, методы,
"научные" дискурсы формируются и постепенно переплетаются с практикой власти
наказывать". Цель "Н.иН.", по формулировке самого Фуко, "сравнительная история
современной души и новой власти судить, генеалогия нынешнего научно-судебного
единства, в котором власть наказывать находит себе основания, обоснование и
правила, благодаря которому она расширяет свои воздействия и маскирует свое
чрезмерное своеобразие". В этом контексте Фуко формулирует четыре "основных
правила" своего исследования: 1) Наказание необходимо рассматривать как сложную
общественную функцию. 2) Карательные методы суть техники, обладающие собственной
спецификой в более общем поле прочих методов отправления власти; наказание,
таким образом, выступает определенной политической тактикой. 3) История
уголовного права и история гуманитарных наук имеют общую "эпистемологоюридическую"
матрицу; технология власти должна быть положена в основу как
гуманизации уголовного права, так и познания человека. 4) Появление "души" в
сфере уголовного правосудия, сопряженное с внедрением в судебную практику
корпуса "научного" знания, есть следствия преобразования способа захвата тела
как такового отношениями власти. Как отмечает Фуко, в современных обществах
карательные системы должны быть вписаны в определенную "политическую экономию"
тела. Тело захватывается отношениями власти и господства главным образом как
производительная сила, но оно становится полезной силой только в том случае,
если является одновременно телом производительным и телом подчиненным. По Фуко,
"возможно "знание" тела, отличающееся от знания его функционирования, и возможно
овладение его силами, представляющее собой нечто большее, нежели способность их
покорить: знание и овладение, образующие то, что можно назвать политической
технологией тела". Призывая анализировать "микрофизику власти", Фуко
постулирует, что власть - это стратегия, а не достояние, это "механизмы,
маневры, тактики, техники, действия". Это "сеть неизменно напряженных, активных
отношений", а не "привилегия, которой можно обладать". Это "совокупное
воздействие стратегических позиций" господствующего класса. Отношения власти у
Фуко "не локализуются в отношениях между государством и гражданами", для них
характерна "непрерывность", они "выражаются в бесчисленных точках столкновения и
очагах нестабильности, каждый из которых несет в себе опасность... временного
изменения соотношения сил". При этом особо важно, по мысли Фуко, то, что: а)
власть производит знание; б) власть и знание непосредственно предполагают друг
друга; в) нет ни отношения власти без соответствующего образования области
знания, ни знания, которое не предполагает и вместе с тем не образует отношений
власти. С точки зрения Фуко, "познающий субъект, познаваемые объекты и
модальности познания представляют собой проявления этих фундаментальных
импликаций отношения "власть - знание" и их исторических трансформаций...
Полезное для власти или противящееся ей знание производится не деятельностью
познающего субъекта, но властью - знанием, процессами и борьбой, пронизывающими
и образующими это отношение, которое определяет формы и возможные области
знания". Результатом такого подхода выступает, по мысли Фуко, отказ
(применительно к проблематизациям власти) от оппозиции "насилие - идеология", от
метафоры собственности, от модели познания, где главную роль исполняет
"заинтересованный" или "незаинтересованный", "корыстный" либо "бескорыстный"
субъект. "Реальная и нетелесная" душа, порожденная карательными практиками
современного общества, суть "механизм, посредством которого отношения власти
порождают возможное знание, а знание распространяет и укрепляет воздействия
власти". Как подчеркивает Фуко, из этой "реальности-денотата" были определенным
образом отстроены соответствующие "области анализа (такие, как психика,
субъективность, личность, сознание и т.п.)"; основываясь на ней, были возведены
"научные методы и дискурсы", предъявлены "моральные требования гуманизма". При
этом, согласно Фуко, "человек" не был замещен "душой": "душа есть следствие и
инструмент политической анатомии; душа - тюрьма тела". Исследуя процедуры пыток,
длительное время характерные для следственных действий и публичных казней, Фуко
отмечает, что пытка "обнаруживала истину и демонстрировала действие власти,
обеспечивала связь письменного с устным, тайного с публичным, процедуры
расследования с операцией признания". Как утверждает Фуко, отношение "истина -
власть" остается "в центре всех карательных механизмов и сохраняется даже в
современной уголовно-судебной практике - но совсем в другой форме и с совершенно
иными последствиями". Комментируя стремление идеологов Просвещения посредством
осуждения особой жестокости публичных казней очертить "законную границу власти
карать", Фуко подчеркивает: "Человек... становится также человеком-мерой: не
вещей, но власти". Как "замечательное стратегическое совпадение" обозначается в
"Н.иН." то обстоятельство, что "прежде чем сформулировать принципы нового
наказания, реформаторы ставили в упрек традиционному правосудию именно
чрезмерность наказаний, но чрезмерность, которая связана больше с отсутствием
правил, чем со злоупотреблением властью наказывать". Целью судебно-правовой
реформы в этот период выступала, согласно Фуко, новая "экономия власти"
наказывать, ее лучшее распределение, - "чтобы она не была ни чрезмерно
сконцентрирована в нескольких привилегированных точках, ни слишком разделена
между противостоящими друг другу инстанциями, но распределялась по однородным
кругам, могла действовать повсюду и непрерывно, вплоть до мельчайшей частицы
социального тела". Необходимо было "увеличить эффективность власти при снижении
ее экономической и политической себестоимости". В целом, с точки зрения Фуко,
НАЛИЧИЕ - см. МЕТАФИЗИКА ОТСУТСТВИЯ.
НАНСИ (Nancy) Жан-Люк (р. в 1940) - французский философ. Преподавал в
Калифорнийском университете, профессор Страсбургского университета. Директор
исследовательского центра "Философия, наука о языке и коммуникация", содиректор
Центра философских исследований (Париж), соректор Международного философского
колледжа (Париж). Основные сочинения: "Спекулятивная ремарка" (1973), "ЛогоДедал"
(1976), "Ego sum" (1979), "Заголовок письмам" (1979), "Разделение
голосов" (1982), "Категорический императив" (1983), "Забвение философии" (1986),
"Праздное сообщество" (1986), "Опыт свободы" (1988), "Музы" (1994) и т.д.
Основным тематизмом философского творчества Н. выступает интеллектуальное
состояние "философии на пределе" - философии, ставящей под сомнение свою
собственную возможность. Н. рассматривает эту проблему на материале современных
трактовок понятий "субъект" Р.Декарта и "закон" И.Канта, а также в рамках
трансгрессивных интерпретаций диалектики Г.Гегеля, осуществленных в 20 ст. С
начала 1980-х Н. формулирует исследовательскую программу изучения "сообществ",
понимаемых им не в качестве системных тотальностей, а как сеть сингулярностей
(см. Событийность). В своих взаимозависимостях последние перманентно
актуализируют состояние предела друг у друга; конституирующаяся подобным образом
"не-исполненность" задает статус того или иного сообщества. Отстаивая тезис об
исходной плюральности смысла, Н. противопоставляет его разнообразным
герменевтическим процедурам, а также означиванию и сигнификации.
А.А. Грицанов
НАРРАТИВ (лат. narrare - языковой акт, т.е. вербальное изложение - в отличие от
представления) - понятие философии постмодерна, фиксирующее процессуальность
самоосуществления как способ бытия повествовательного (или, по Р.Барту,
"сообщающего") текста. Важнейшей атрибутивной характеристикой Н. является его
самодостаточность и самоценность: как отмечает Р.Барт, процессуальность
повествования разворачивается "ради самого рассказа, а не ради прямого
воздействия на действительность, то есть, в конечном счете, вне какой-либо
функции, кроме символической деятельности как таковой". Классической сферой
возникновения и функционирования Н. выступает история как теоретическая
дисциплина (и в этом философия постмодернизма парадигмально изоморфна концепции
нарративной истории: А.Тойнби, Рикёр, Дж.Каллер, А.Карр, Ф.Кермоуд и др.). В
рамках нарративной истории смысл события трактуется не как фундированный
"онтологией" исторического процесса, но как возникающий в контексте рассказа о
событии и имманентно связанный с интерпретацией. В традиции до-постмодернистской
философии истории, напротив, аксиологические акценты расставлялись радикально
альтернативным способом: даже в трактовке М.Блока (которого, возможно, в
последнюю очередь можно отнести к традиции социологизма, основанной на
сформулированной в свое время Дюркгеймом презумпции "социального реализма"),
история до последнего времени прозябала "в эмбриональной форме повествования" и
не могла претендовать на статус "серьезного аналитического занятия". Однако уже
Арендт, отталкиваясь от того факта, что в античной архаике под "героем"
понимался свободный участник Троянской войны, о котором мог бы быть рассказан
рассказ (история), отмечала: "то, что каждая индивидуальная жизнь между
рождением и смертью может в конце концов быть рассказана как история с началом и
концом, есть... доисторическое условие истории (history), великой истории
(story) без начала и конца". Что же касается собственно философии
постмодернизма, то ориентация на "повествовательные стратегии" - в их
плюральности - оценивается современными авторами (Д.В.Фоккема, Д.Хейман и др.)
как основополагающая для современной культуры. В этом проявляется усиление в
современной философии истории позиции историцизма, строящего свою методологию на
презумпции неповторимой уникальности каждого события, чья самобытность не может
быть - без разрушающих искажений - передана посредством всеобщей дедуктивной
схемы истории. И как событие не возводится историком в поисках его смысла к
некой общей, изначальной, проявляющейся в каждом отдельном событии
закономерности, так и рассказ о событии не возводится к исходному, глубинному,
якобы объективно наличному смыслу этого события, - смысл рассказа, напротив,
понимается как обретаемый в процессе наррации, т.е., по формулировке М.Постера,
"мыслится как лишенный какого бы то ни было онтологического обеспечения и
возникающий в акте сугубо субъективного усилия", но отнюдь не в субъектобъектных
процедурах, как бы таковые (гносеологически или праксеологически) ни
трактовались. - История как теоретическая дисциплина конституируется в
постмодернизме в качестве нарратологии: рефлексия над прошлым, по оценке
Х.Райта, - это всегда рассказ, "Н.", организованный извне, посредством
внесенного рассказчиком сюжета, организующего повествование. По оценке
Й.Брокмейера и Р.Харре, Н. выступает не столько описанием некой онтологическиартикулированной
реальности, сколько "инструкцией" по конституированию последней
(подобно тому, как правила игры в теннис лишь создают иллюзию описания
процессуальности игры, выступая на самом деле средством "вызвать игроков к
существованию"). Атрибутивной характеристикой Н. выступает в этом контексте
"leggerezza" - легкость, которую "нарративное воображение может вдохнуть в
pezantezza - тяжеловесную действительность" (И.Кальвино, 1998). Центральным
моментом процедуры внесения фабулы в рассказ является финал, завершение
повествования. Собственно, нарратор и выступает, - прежде всего, - как носитель
знания о предстоящем финале истории, и лишь в силу этого обстоятельства он и
может являться рассказчиком, принципиально отличаясь от другого выделяемого в
контексте Н. субъекта - его "героя", который, находясь в центре событий, тем не
менее лишен знания тенденции их развития и представлений о перспективах ее
завершения. Данная идея типична уже для предворяющих постмодернистскую философию
авторов. Так, Р.Ингарден понимает "конец повествования" в качестве именно того
фактора, который задает простой хронологической последовательности событий
семантическую значимость: лишь завершенная история обретает свой смысл, и лишь
финал выступает, таким образом, источником ее морфологии. Если событийный хаос,
по Ингардену, структурируется, обретая морфологию и организацию, посредством
внесения историком фабулы в аморфный материал, то центральным смыслообразующим
фактором этого процесса является знание историком финала. Аналогично и
процессуальность рассказа мыслится Ингарденом как разворачивающаяся в контексте
("в свете") своей фундаментальной детерминированности со стороны "последней"
("кульминационной") фразы повествования: "специфика выраженного данной фразой...
пронизывает все то, что перед этим было представлено... Она накладывает на него
отпечаток цельности". Аналогично, согласно Арендт, специфика действия -
событийного акта как предмета рассказа - заключается в том, что оно обретает
смысл только ретроспективно: "в отличие от производства, где свет, в котором
следует судить о закономерном продукте, задается образом или моделью, ранее
воспринятой глазом ремесленника, - свет, который освещает процесс действия, а
потому и все исторические процессы, возникает только в их конце, часто когда все
участники мертвы". В рамках постмодернистской концепции истории фундаментальной
становится идея основополагающего значения финала для конституирования Н. как
такового. Именно наличие определенного "завершения", изначально известного
нарратору, создает своего рода поле тяготения, приводящее все сюжетные векторы к
одному семантическому фокусу (Кермоуд). В рамках подобной установки будущее (в
качестве финала Н. или, в терминологии Кермоуда, "завершения") выступает в
функционально-семантическом отношении аналогом аттрактора, и идея аттрактивных
зависимостей фактически фундирует собою постмодернистскую нарратологию.
Аналогично, в концепции события Делеза, "внутреннее конденсирует прошлое... но
взамен сталкивает его с будущим". Генеалогия Фуко также рассматривает
исторический процесс в контексте, допускающем его интерпретацию в свете идеи
аттрактивных зависимостей. Смысл исторического события трактуется Фуко следующим
образом: "точка совершенно удаленная и предшествующая всякому позитивному
познанию, именно истина, делает возможным знание, которое, однако, вновь ее
закрывает, не переставая, в своей болтливости, не признавать ее". Поскольку
нарратология как концепция рассказа интерпретируется постмодернизмом не только в
свете моделирования истории, но и в свете текстологии (рассказ как вербальный
акт), то идея аттрактивных зависимостей обнаруживает себя и в постмодернистской
концепции текста. Противопоставляя произведение как феномен классической
традиции и "текст" как явление именно постмодернистское, Р.Барт пишет:
"произведение замкнуто, сводится к определенному означаемому... В Тексте,
напротив, означаемое бесконечно откладывается на будущее". Выделяя различные
типы отношения к знаку, Р.Барт связывает классическое "символическое сознание" с
интенцией к поиску глубинных (онтологически заданных и потому жестко
определенных) соответствий между означаемым и означающим. - Что же касается
"парадигматического" и "синтагматического" типов сознания, с которыми Р.Барт
соотносит "порог", с которого начинается современная философия языка, то для них
характерна выраженная ориентация на будущее, в рамках которой смысл
конституируется как влекомая асимптота. - "Парадигматическое сознание...
вводит... знак ... в перспективе; вот почему динамика такого видения - это
динамика запроса... и этот запрос есть высший акт означивания". Упомянутое
множество мыслится Р.Бартом в качестве упорядоченного и стабильного, и фактором
"порядка" (упорядочивания) выступает в данном случае читатель, который, по
Р.Барту, представляет собой "пространство, где запечатлеваются все до единой
цитаты, из которых слагается письмо; текст обретает единство не в происхождении
своем, а в предназначении". Бартовской модели "динамик запроса весьма близка
идея "отсрочки" Деррида. Согласно этой идее, становление (сдвиг) текстового
смысла осуществляется "также и способом оставления (в самом письме и в
упорядочивании концептов) определенных лакун или пространств свободного хода,
продиктованных пока еще только предстоящей теоретической артикуляцией". (В своей
Нобелевской лекции И.Бродский в качестве кульминационного момента творчества
фиксирует "момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее".) "Движение
означивания" моделируется Деррида таким образом, что каждый "элемент", именуемый
"наличным" и являющийся "на сцене настоящего", соотносится с чем-то иным, нежели
он сам, хранит в себе "отголосок, порожденный звучанием прошлого элемента", и в
то же время разрушается "вибрацией собственного отношения к элементу будущего",
- это означает, что данный "след" (см. След), обнаруживая себя в настоящем, с
равной долей правомерности может быть отнесен и к "так
...Поділитися у соцмережах
