Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 4.
... кошмар, нависший над ним,
и призрак в нем не поведают тайно друг другу о своей неизбавленности"^.
В целом же в буберовском рассмотрении позиции одинокого,
обезличенного, страдающего, хрупкого Я, правда, есть нотки сочувствия.
Но преобладают тона доверия и требовательности. "... Бубер
никогда не написал бы, что "существование другого - недопустимый
скандал". Он не верил в бытнйственную глубину отчуждения. Он верил
в любовь, и опыт любви просвечивает на многих его страницах...
Бубер - один из сильнейших критиков миросозерцания одиночки, не
способного выйти за пределы своей обособленности. Это сближает его
с русской философией. Интеллектуальная дружба связывала его с
Бердяевым; Бахтин признавал, что испытал влияние буберовской философии
диалога"^. Но отношение Я к другому человеку - не единственная
сфера отношений, анализируемых Бубером. Он выделяет
три сферы, в пределах которых строится "мир отношений",
в свою очередь создаваемый "основным словом" Я-Ты.
"Первая: жизнь с природой. Здесь отношение колеблется, не достигая
уровня речи. Творения движутся перед нами, но не могут подойти,
и наше Ты, обращенное к ним, застывает на пороге речи.
Вторая: жизнь с людьми. Здесь отношение открыто и оно оформлено
в речи. Мы можем давать и принимать Ты.
Третья: жизнь с духовными сущностями. Здесь отношение окутано
облаком, но открывает себя, оно не обладает речью, однако порождает
ее, Мы не слышим Ты и все же чувствуем, что нас окликнули, мы
отвечаем создавая, думая, действуя..."".
Важный, если не центральный, элемент философии диалога Бубера
- выяснение отношения мира и Бога, человека и Бога. Сложный
оттенок этой концепции связан с отношением к христианству и с утверждением
существенно обновленного иудаизма, в частности, через
истолкование хасидских текстов. Русский религиозный философ
Н. Бердяев отмечал, что в философской теологии Бубера (как и в
хасидизме) заключены христианские элементы - такие как Богочеловечность,
"преодоление абсолютной трансценденции Бога", т.е. его
отдаления от мира и человека. (Любопытно, что Бубер, высоко ценивший
творчество Бердяева, находил в его христианстве элементы, родственные
иудаизму^.) Бубер отважился на то, чтобы сделать - вместе
с Францем Розенцвейгом - новый немецкий перевод Ветхого завета
(по признанию специалистов, обладающий многими достоинствами).
Ряд идей и образов произведений Бубера связан с истолкованием библейских
текстов. В некоторых работах Бубер ставит вопрос о "затмении
Бога", "помрачении веры" и высказывает уверенность в том, что
человек вернется к Богу. К какому именно богу - вопрос непростой.
Бог философа, идея бога - это одна из существенных тем философии
Бубера. Но "интеллектуальной" вере Мартин Бубер противопоставил
непосредственный, неповторимый диалог человека с Богом, подобно
тому как религиозность он отличил от религий. И все-таки центральный
вопрос философии Бубера - вопрос о человеке.
Главный вывод философской антропологии Бубера: ответ на вопрос
"Что такое человек?" нельзя получить из анализа его "наличного
бытия", "но только путем рассмотрения сущностной связи человеческой
личности со всем бытием и ее отношения ко всему бытию... Духовное
существо находится в человеке, живет его жизнью и отчитывается
в этом перед собой, но оно все же не человек, а наш вопрос -
вопрос о человеке. Пытаясь постичь человека по ту сторону его сущностных
связей с остальным бытием, мы либо увидим в нем, вслед за
Ницше, деградировавшее животное, либо, вслед за Хайдеггером, изолированную
духовную сущность. И только в попытке постичь человеческую
личность в ее целостной ситуации и в потенциальном отношении
ко всему, что не есть она сама, мы постигаем и человека. Человек
должен быть осмыслен как существо, наделенное тройным жизненным
отношением и способным возвышать каждую форму этого отношения
до сущностного"°.
Такова обширная программа философской антропологии, и она
была частично реализована самим ее автором, выдающимся религиозным
философом нашего века Мартином Бубером.
ЛИТЕРАТУРА
' Сочинения М. Бубера: Buber М. Ereignisse und Begegnungen. В.,
1914; Drei Reden tiber das Judentum. Frankfurt a. М., 1920; Das
verborgene Licht. Frankfurt a. М., 1924; Die Frage an den Einzelnen.
B., 1936; Die Stunde und die Erkenntnis. Reden und Aufsatze. 19331935.
В., 1936; Dialogisches Leben. Gesammelte philosophische und
padagogische Schriften. Zurich, 1947; Urdistanz und Beziehung.
Heidelberg, 1951; Zwischen Gesellschaft und Staat. Heidelberg, 1952;
Schuld und Schuidgeftihie. Heidelberg, 1958.
О жизни, сочинениях и идеях М. Бубера см.: Casper В. Das
dialogische Denken. Freiburg, 1967; Malkolm L. D. Martin Buber, Jewish
Existentialist. N.Y., 1960; Theunissen M. Der Andere. Studien zur Sozialontologieder
Gegenwart. B., 1965; Martin Buber / Hg. P. A. Schilp,
A. Friedman. Stuttgart, 1963.
^Бубер М. Два образа веры. М., 1995.0.94,95.
^Там же. С. 16." Там же. С. 39.^ Там же. С. 41.
^'ПoмepaнцГ. // Там же. С. 7.
^Там же. С. 18.
" CM.: DietrichW. Provokation der Person. B., 1979. Bd. 5:
Geinhausen.
" Бубер М. Два образа веры. С. 212.
Глава 5
ФИЛОСОФСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА
ПРЕДЫСТОРИЯ
Исторические корни философской герменевтики, построенной вокруг
категорий "истолкование" (Auslegung, Deutung), интерпретация
и "понимание" (Verstehen), уходят в глубь веков. Их возводят еще к
сочинениям Аристотеля, Августина, к толкованиям Библии и других
древнейших текстов. Достаточно развитые герменевтические концепции
обнаруживают у философа и теолога XVII в. И. К. Даннхауэра,
у X. Вольфа, Ф. Шлегеля, И. Г. Гердера, В. фон Гумбольдта и особенно
у Ф. Шлейермахера, которого называют "отцом герменевтики"
- благодаря его сочинениям, таким как, например, "Герменевтика и
критика". "Под герменевтикой, - резюмирует немецкий философ
О. Ф. Больнов, - понимают искусство истолкования письменно зафиксированных
в языке жизненных объективаций; она основана уже
в классической древности, и прежде всего начиная с эпохи Ренессанса
была развита систематически. И развита в трех формах - как философская
герменевтика, состоявшая в истолковании классических текстов,
как теологическая герменевтика, т.е. истолкование Библии и как
юридическая герменевтика, или истолкование законодательств".
Во второй половине XX в. толчок философско-герменевтическим
исследованиям был дан выдающимся немецким философом В. Дильтеем
(1833-1911), чье влияние на герменевтику до сих пор весьма
значительно. О Дильтее шла речь в третьей книге этого учебника.
Здесь будет кратко рассказано о вкладе Дильтея в развитие философской
герменевтики.
Задачи "истолкования" (текстов, понятий, смыслов, замыслов, концепций
и т.д.) были включены Дильтеем в более обширный комплекс
теоретико-методологических проблем "наук о духе" (исторические, правовые,
филологические, философские, этические и эстетические дисциплины).
Их Дильтей стремился тесно увязать с идеей историзма.
Под историзмом же Дильтей в первую очередь подразумевал "высвечивание"
того значения, которое непосредственный, всегда конкретноисторический
опыт индивида имеет для наук о духе. Далее должны
быть исторически исследованы, согласно Дильтею, "формы выражения",
постижения, понимания, которые в каждой отдельной ситуации
и на каждом крупном этапе истории укореняются в человеческой культуре
и, конечно, влияют на науки о духе. Как и во всей "философии
жизни", в основу наук о духе положено также и понятие "жизнь".
Вместе с тем отличие дильтеевской позиции в том, что наибольший
интерес Дильтея вызывает всегда опосредованная духом жизнь человека,
его способность непосредственно переживать ту духовную реальность,
которую он хочет или должен истолковать. Такое понимание
жизни индивида, согласно Дильтею, и первичнее и богаче, чем их
воплощение, фиксирование в каких-либо объективированных результатах
- например, в виде знания, в том числе знания научного. Одновременно
Дильтей как философ рационалистической школы придавал
большое значение созданию научной методологии наук о духе, прояснению
их специфической, но достаточно строгой логики. Размышления,
касающиеся роли истолкования и понимания в науках о духе,
переплетались в сочинениях Дильтея с глубоким и ярким герменевтическим
анализом искусства, культуры, в частности, немецкой литературы
нового времени.
Если у Дильтея герменевтическая проблематика сначала была частью
и стороной наук о духе и их методологии, то в более поздних его
работах, а особенно в последующем развитии герменевтики (что отмечают
критики и что явствует из сочинений самих выдающихся мыслителей
данного направления) возобладал "универсалистский" подход:
герменевтика уже не толковалась как одна из философских дисциплин
наряду с другими - философия в целом рассматривалась на основе
методов, развитых в филологической герменевтике.
В историю герменевтики обычно включают Э. Гуссерля и М. Хайдеггера.
Поскольку их учения уже разбирались ранее под другими углами
зрения, идеи герменевтики будут разъяснены далее в контексте учений
выдающихся современных мыслителей герменевтического направления,
патриархов философской мысли XX в. Г. Г. Гадамера и П. Рикёра.
Г. Г. ГАДАМЕР
Г. Г. Гадамер родился II февраля 1900 г. в Бреслау. Он учился
философии в Марбургском университете; его учителями были Николай
Гартман, Рудольф Бультман, Пуаль Тиллих. Кандидатскую диссертацию
Гадамер защитил в 1922 г. в Марбурге, у Пауля Наторпа. Затем
Гадамер увлекся философией Гуссерля и раннего Хайдеггера, к которым
он и приехал во Фрайбург. В 1928 г. Гадамер защитил докторскую
диссертацию. Во время нацизма Гадамер ушел в своего рода внутреннюю
эмиграцию. Он занимался античной философией, а также философией
Канта, Гегеля, Гуссерля. В 1946-1947 гг. Гадамер преподавал в
Лейпцигском университете. В 1947 г. он переселился в Гейдельберг, где
занимал кафедру, которую прежде возглавлял Карл Ясперс. С тех пор
жизнь Гадамера связана с Гейдельбергским университетом.
Главные сочинения Гадамера: "Диалектическая этика Платона"
(1931) (Первое издание - 1931, 2-е расширенное издание с присоединением
других работ о платоновской философии - 1968; 3-е издание
с новым предисловием - 1983); "Истина и метод" (1960), "Идея
добра между Платоном и Аристотелем" (1978). Другие книги, изданные
Гадамером, это сборники статей, докладов, лекций. Это - "Гегель.
Гуссерль. Хайдеггер", "Диалектика Гегеля" (1971), "Путь Хайдеггера"
(1983), четырехтомник "Малых работ" (1967-1977) и др.
Гадамер ушел в отставку в 1968 г. Но и не имея официального
поста, он остается одним из патриархов европейской философии, живым
классиком философской мысли XX в. Гадамер оказывал и продолжает
оказывать глубокое влияние на развитие человеческого духа,
на развитие и изменение ценностей, парадигм культуры.
Исследования античности и поиски новых
герменевтических парадигм
Стиль историко-философских работ Гадамера - это уникальное
сочетание конкретного анализа с новаторскими концептуальными обобщениями.
Так, "Диалектическая этика Платона'" включает в себя подробный
разбор платоновского диалога "Филеб". Уверенный в том,
что центральное для Платона учение об идеях - через обоснование
всеобщей онтологической идеи добра - ведет к созданию "диалектической
этики", Гадамер черпает из анализа "имманентного смыслосодержания"
(S.II) платоновского сочинения тот образ диалектики, который
он противопоставляет распространенному объективистско-сциентистскому
ее толкованию. Последнее скорее ориентировано не на
платоновские диалоги, а на результаты интерпретации Аристотеля.
"...Аристотелевскую науку отличает то, что она не нуждается в четко
выраженном согласии партнеров; она есть указание на необходимость,
не озабоченную проблемой фактического согласия других людей. Напротив,
диалектика живет исходя из силы диалогического взаимопонимания,
из понимающего сопровождения (Mitgehen) со стороны другого
человека; и в каждом шаге этого движения его носителем является
[потребность] убедиться в согласии партнера" (S.13).
Итак, признавая многообразие форм диалектики у греков (S.14),
вскрывая отличия диалектики Сократа, Платона, софистов, Аристотеля,
- Гадамер особое внимание уделяет именно диалектике диалога,
а в более широком смысле - диалектике языка как речи, "разговора",
спора и взаимопонимания. В разбираемой книге Гадамер так обозначает
одну из своих главных целей: "понять происхождение того
греческого понятия науки, которое достигло своего выражения в аристотелевской
аподейтике, - происхождение его из платоновской диалектики,
показывая, что содержательным истоком этого понятия является
специфическая форма сократического ведения беседы" (S.16).
Сосредоточение внимания на языке, беседе в анализе греческой философии
отнюдь не является искусственным. Действительно, понятие
"логос", ставшее символом разума, познания, означало у греков также
и "слово", "язык". В свете логических работ Аристотеля не выглядит
насилием над греческой мыслью и концентрирование анализа на структуре
высказываний. Да и подчеркивание диалогичности как важнейшей
стороны греческой диалектики вполне уместно, особенно если тщательно
разбирается именно платоновский диалог. Талант Гадамера, его высочайший
авторитет знатока и современного хранителя традиций греческой
мудрости способствуют иллюзии аутентичности герменевтического
истолкования текстов Платона и Аристотеля. В самом деле, Гадамер
толкует платоновский "Филеб" строчку за строчкой, в той почти
комментаторской манере, которая широко распространена в антиковедении.
На первый план выдвигаются анализ "бытия" и "блага", а также
форм и видов "истинного" и "ложного" желания. Гадамер так описывает
ориентиры своего анализа: "Платон в "Филебе" говорит, собственно,
не просто о "добром", но о "добром" в человеческой жизни.
Вся постановка вопроса в "Филебе" основывается на предпосылке, согласно
которой мы не божественные существа, а люди. Именно поэтому
в центре дискуссии оказываются аффекты. Несмотря на все ссылки на
лишенную аффектов благость божественного существования исследование
полностью сконцентрировано на проблематике, проистекающей из
герменевтики человеческого бытия" (S.176). И вот тут в самую ткань
гадамеровского антиковедческого анализа вплетаются те нити, которые
позволяют вспомнить о наиболее важных для Гадамера философских
идеях XX в. Это, прежде всего, некоторые установки феноменологии
Гуссерля, которая всегда высоко оценивались и интересно разбиралась
Гадамером. (Книга, содержащая эссе о трех философах "Гегель. Гуссерль.
Хайдеггер" - одна из лучших в философском наследии Гадамера.)
Установки феноменологии приняты и проведены в этой (и других
гадамеровских работах) в той мере, в какой из пестрой ткани платоновских
диалогов вычленяются четкие, далее разветвляющиеся феноменальные
структуры (например, желание в его феноменологических разновидностях
- чистое и смешанное, истинное и ложное желание). Каждое
из них Гадамер делает особым феноменом в гуссерлевском смысле.
И тогда справедливость или несправедливость платоновских суждений
о структурах этих разнообразных феноменов проходит свою проверку
по правилам и процедурам, известным из гуссерлевской феноменологии.
Вторая современная ориентация, оказывающая особое, если не главное
влияние на гадамеровскуюантиковедческую герменевтику, - аналитика
здесь-бытия Хайдеггера, как она представлена в "Бытии и времени",
вышедшем за четыре года до "Диалектической этики Платона".
Гадамер не скрывает этого. В
1 своей книги он предуведомляет
читателя: "Последующая интерпретация характеризуется именно этим
возвратом к первоначальному мотиву человеческого здесь-бытия как
бытия "феноменологического". В самой своей основополагающей возможности
она покоится на предпосылке, согласно которой человеческое
здесь-бытие должно быть источником всякого бытия и потому должно
быть основоположением для всякого философского осмысления.
Речь идет о предпосылке, которая включает в себя дело Хайдеггера
как в его онтологически-обосновывающем, так и в исторически-герменевтическом
значении" (S. 16).
Третья основополагающая современная ориентация принадлежит
самому Гадамеру, поскольку он постепенно становится одним из создателей
герменевтики XX в. Не забудем, что пока речь шла о работе,
опубликованной в самом начале 30-х годов. К материалу антиковедения
Гадамер применил формирующуюся концепцию понимания как интерпретации,
познания как диалога, поиска и нахождения согласия, диалектики
как спора, диалога, взаимопонимания, которая имеет решающее
значение не только для герменевтики, но и для других направлений и
мыслителей XX в. Ибо речь идет об идеях, приобретших значение
парадигм для философии и других гуманитарных дисциплин. Самому
Гадамеру предстояло поработать над уже найденными им концептуальными
структурами и интуитивными прозрениями, пока они приобрели
форму единой концепции. В наиболее полном виде она была впервые
изложена в "Истине и методе", работе, которая признана одной
из самых значительных философских книг второй половины XX в.
Основные идеи и понятия герменевтики Гадамера
Сам Гадамер намеренно избегал привычного для философской классики
системного изложения своего учения, ибо отвергал "дух системы"
вместе с другими жесткими установлениями традиционного рационализма.Тем не менее анализ "Истины и метода" и ряда других
более поздних сочинений Гадамера позволяет выделить несколько
принципов и понятий, которые в гадамеровском варианте герменевтики
приобретают фундаментальное значение.
Отправным пунктом гадамеровской герменевтики становится критическая
оценка традиции европейского рационализма в его попытке
развить далее основания греческой мысли, выраженные понятиями
"логос" и "нус". При этом под эгидой "логоса" как бы объединяются
те направления мышления, которые, с одной стороны, подразумевают
исследование чисел, пропорций, соотношений, а с другой стороны,
приписывают некие свойства логоса самому миру и его динамическому
началу, подразумевая "то, благодаря чему все происходит" (Гераклит).
Понятие "нус" начинает многовековую череду размышлений о соотношении
бытия и мысли. "Это мышление... эта греческая рациональность,
которая передала нам логику и диалектику и в определенном
смысле подготовила начало современной науки, - больше чем методологическая
процедура. Это было ухватывание рациональности бытия
и принятие его как божественного дара, второго прометеева огня" ".
Кантовская философия толкуется у Гадамера интересно и оригинально.
С одной стороны, Кант ориентировался на научную рациональность
нового времени, что охотно подчеркивают современные критики
классической мысли. С другой стороны, он поставил задачу объединить
разум как таковой, ибо хорошо видел наметившийся разрыв между
научной рациональностью и жизнью. Однако впоследствии тонкости
философии нового времени были отставлены в стороне, а рациональность
стала все больше сводиться к рациональности средств, тогда как
цели представлялись ясными, самоочевидными. Это была одновременно
и редукция целостности разума лишь к некоторым его проявлениям,
и невиданная экспансия разума с его поистине универсалистскими
претензиями. Оборотной стороной медали стало широкое распространение
иррационализма в обыденной жизни и культуре (там же, с. 8, 9).
Вот почему вновь и вновь поднимается вопрос о Логосе, снова и снова
дискутируется тема рациональности и бытия. Подход самого Гадамера
к этому вековечному и в то же время весьма актуальному спору он
резюмирует в следующих утверждениях. "Между рациональностью
науки и той задачей мышления, которую мы называем "философией",
или "метафизикой", существует непрерывное взаимодействие... Но оно
не должно вести философию к отрицанию специфического характера
ее миссии. А она состоит отнюдь не в превращении науки в чистую
науку разума. Человеческий разум проявляется во множестве форм -
они и бросают вызов нашему мышлению. Наш опыт относительно мира
мы артикулируем с помощью языка; мы общаемся с помощью языка,
мы держим открытым окно в целостность мира: Хайдеггер и Витгенштейн
заставили нас вновь осознать это. Всякий опыт, который прорывает
эгоцентрический горизонт индивидуального признания, всякие
солидарность или любовь расположены в том широком пространстве,
оправдать которое и оправдать себя перед лицом которого - задача
мышления" (Р.13-14). Речь идет о рациональности, как она находит
проявление в искусстве и его восприятии, в религии и других формах,
несводимых к научной рациональности. Философия должна участвовать
в осмыслении "различных форм рационального творчества", не
прибегая к "деспотизму системы понятий"" (р.14).
Тем не менее для осмысления тех проблем, которые стоят в центре
герменевтики, Гадамер вводит, разъясняет и приводит в определенную
целостность ряд понятий, придавая им фундаментальное, т.е. категориальное,
значение. Акцентирование этих понятий связано с исходным
замыслом его герменевтики.
Значительную роль в герменевтике Гадамера занимает полемика с
"идеализмом сознания", приверженность которому он находит не только
у трансценденталистов, но и у философов, пытавшихся преодолеть
философский субъективизм. Идеализм сознания - детище нового времени,
отмечает Гадамер. Древние по существу не знали таких понятий
как сознание и субъективность, хотя со времени Гераклита они размышляли
о различных их формах, особенно о таких как сон, экстаз,
вдохновение. В новое время к сознанию и его исследованию было привлечено
пристальное внимание. Но скоро сознание как бы заслонило
собой мир, бытие. В этой своей критике Гадамер идет по пути Хайдеггера
и попадает, как и тот, в плен труднейших проблем и противоречий.
Одна сторона дела: Гадамер, как и Гуссерль и Хайдеггер, хочет
оставить в стороне, "заключить в скобки" многие интерпретации человека,
мира, познания, которые предложила традиционная философия.
Поэтому Гадамер одобряет гуссерлевский метод феноменологической
редукции и пользуется им. Но пользуется скорее по-хайдеггеровски:
он пытается пробиться "к самим вещам", под которыми,
однако, понимает специфический сплав переживания, "экзистирования",
пребывания внутри события и истолкование
языковых данностей, выступающих в виде текстов. Казалось
бы, переживания и интерпретация принадлежат к числу наиболее "субъективных"
продуктов человеческого духа. Если начинать именно с
них, то не усугубляется ли опасность снова впасть в тот же самый
резко критикуемый идеализм сознания? Вопрос весьма непростой. Гадамер,
несомненно, вслед за Хайдеггером, ищет выход философии в
"само бытие", для чего он специально и обстоятельно исследует бытийные
основания, объективные социально-исторические предпосылки,
казалось бы, чисто субъективных и неповторимых процедур интерпретации.
Как это ни парадоксально, но именно неповторимость,
уникальность ситуации "текст-интерпретация" становится для Гадамера
залогом ее бытийной укорененности.
Так, мы имеем перед собой Текст. Обращение к тексту - традиция
герменевтики, на которую опирается и Гадамер. Но в процедуры
истолкования текста, которые и находятся в центре его внимания,
Гадамер вносит важные новшества. В некоторых традиционных и современных
герменевтических концепциях обосновывалась идея о том,
что истолкование должно стать максимальным "приобщением" к миру,
замыслам, личности творца (или творцов) текстов, как бы "перевоплощением"
в давно умерших авторов. Тем самым гарантировались
глубина и объективность интерпретации, реконструкция заложенного
в тексте смысла. Гадамер существенно модифицирует герменевтический
подход. Настаивая на непреодолимой уникальности бытийной
исторической ситуации, в которой был создан текст, и ситуации его
интерпретатора, Гадамер делает вывод: "проникновение", "перевоплощение"
невозможно, да и нежелательно. Раз дистанция между прошлым
и настоящим, текстом и интерпретатором все равно существует,
раз реконструкция нереальна и все равно имеет место конструкция
смысла (текста и ситуации), то следует тщательно продумать процессы
и процедуры герменевтики именно в этих, ранее упускавшихся из
виду или подвергаемых отрицанию аспектах.
При объяснении уникальности экзистенциальной ситуации, в которой
оказался создатель текста, Гадамер прежде всего отстаивает тезис
об определенной самостоятельности смысла текста по отношению
к его творцу: обыкновенно в тексте "сказывается" многое из того, чего
непосредственно не имел в виду автор. "...Понимание может выходить
за пределы субъективного замысла автора, более того, оно всегда
и неизбежно выходит за эти рамки. Герменевтика на ранних стадиях
своего развития - пока не произошел психологический поворот, называемый
теперь историзмом, - это сознавала, да и каждый из нас
сам приходит к такому сознанию, стоит лишь поставить перед мысленным
взором некоторую знакомую нам модель понимания (скажем,
понимание исторических фактов или, что то же самое, понимание исторических
событий). Никто не станет утверждать, что историческое
значение действия или события измеряется субъективным сознанием
вовлеченных в него лиц. Чтобы понять историческое значение некоторого
действия, нельзя ставить его в зависимость от субъективных планов,
идей и замыслов его агентов. Это очевидно. По меньшей мере со
времен Гегеля ясно: история так устроена, что прокладывает себе путь
вовне, за пределы знания единичных субъектов о самих себе. В полной
мере это относится и к опыту искусства. Я полагаю, что мысль эту
надлежит применить и к сфере интерпретации текстов, хотя смысловое
содержание последних и не допускает той неопределенности в истолковании,
какая возможна с произведениями искусства. "Подразумеваемое"
в этой области тоже не является элементом субъективного
внутреннего мира, что убедительно продемонстрировал своей критикой
психологизма Гуссерль"^. Текст становится, таким образом, относительно
самостоятельной, объективной бытийной данностью со сложным
переплетением смыслов. В немалой степени благодаря этому язык
толкуется как своего рода
...Закладка в соц.сетях
