Жанр: Философия
История философии: запад, Россия, восток 3.
...очниками мифологии, религии, искусства. В этих культурных
образованиях происходит постепенная шлифовка темных и жутких образов,
они превращаются в символы, все более прекрасные по форме и
всеобщие по своему содержанию. Мифология была изначальным способом
нейтрализации колоссальной психической энергии архетипов.
Человек первобытного общества лишь в незначительной мере отделяет
себя от "матери-природы", от жизни племени, хотя уже испытывает
последствия отрыва сознания от животной бессознательности (на языке
религии - "грехопадения", "знания добра и зла"). Гармония восстанавливается
с помощью магии, ритуалов, мифов. С развитием сознания
пропасть углубляется, растет напряжение. Перед человеком возникает
проблема приспособления к собственному внутреннему миру, и все более
сложные религиозные учения берут на себя задачу примирить, гармонизировать
сознание с архетипическими образами бессознательного.
"Все те творческие силы, которые современный человек вкладывает в
науку и технику, человек древности посвящал своим мифам"^, стремясь
восстановить гармонию сознания и архетипических образов.
Человеческая психика есть целостность бессознательных и сознательных
процессов. Это саморегулирующаяся система, в которой происходит
постоянный обмен энергией между элементами. Обособление
сознания ведет к утрате равновесия, и бессознательное стремится "компенсировать"
односторонность сознания. Люди древних цивилизаций
ценили опыт сновидений, галлюцинаций как милость божию, поскольку
именно в них открывалась вечная мудрость. Если сознание игнорирует
этот опыт, если культура отбрасывает ритуалы инициации и мифы,
помогающие ассимилировать энергию коллективного бессознательного,
то символическая передача невозможна, и архетипические образы могут
вторгнуться в сознание в самых примитивных формах.
С такими "вторжениями" коллективного бессознательного Юнг связывает
не только все растущее число индивидуальных психических заболеваний,
но и массовые психозы современности. Расовая мифология
и "одержимые" вожди нацистов, буквально воспроизводящие поведение
древних "берсерков", коммунистический миф о реализации "золотого
века" - все это детски наивно с точки зрения разума, однако
подобные идеи захватывают миллионы людей. Все это свидетельствует
о вторжении сил, которые намного превосходят человеческий разум.
И все это коллективное безумие было закономерным следствием
европейской истории, ее несравненного прогресса в овладении миром с
помощью науки и техники. История Европы - это история упадка
символического знания. Техническая цивилизация представляет собой
итог не последних десятилетий, но многих столетий "расколдования"
мира. Символы и догматы открывают человеку священное и одновременно
предохраняют его от соприкосновения с колоссальной психической
энергией. Мировые традиции содержат в себе гармоничные "формы
жизни", которые стали чужды большинству современных европейцев
и американцев, разрушающих традиционные общества уже не только
у себя дома, но и по всему миру. Реформация, Просвещение, материализм
естествознания - вот ступени распада прежних "форм жизни".
Разложенный на формулы символический космос сделался чуждым человеку,
а сам он превратился в одну из физических сил. В образовавшийся
вакуум хлынули абсурдные политические и социальные доктрины,
начались катастрофические войны.
Цель аналитической психологии - гармонизация сознания и бессознательного,
равнозначная тому, что древние мыслители называли мудростью.
В психотерапевтической практике такое равновесие сознания и
бессознательного является искомым результатом погружения Я в глубины
психики ("индивидуация"). В последние десятилетия своего творчества
Юнг занимался не столько разработкой своей психологии, сколько
исследованиями гностицизма, алхимии, мифологии разных стран и народов.
Им было создано своеобразное богословское учение в духе
гностицизма первых веков нашей эры, а свою аналитическую психологию
он нередко называл "западной йогой". Юнг сделался "гуру" для
немалого числа адептов эзотеризма, хотя учебные институты юнгианской
ассоциации по-прежнему готовят не шаманов, а квалифицированных
врачей-психотерапевтов. Его неоднократно обвиняли в мистицизме
и иррационализме, хотя правильнее было бы говорить о традиционализме
и политическом консерватизме Юнга.
НЕОФРЕЙДИЗМ
Среди других учений, выросших из фрейдовского психоанализа,
преобладали, скорее, "левые" доктрины. Так, А. Адлер был сторонником
социализма, В. Райх одно время даже состоял в коммунистической
партии. Наиболее последовательно идеи Маркса пытались соединять с
учением Фрейда представители так называемого неофрейдизма.
Первоначально этот вариант психоанализа разрабатывался в Берлинском
психоаналитическом институте в годы Веймарской республики
и во Франкфуртском институте социальных исследований в 30-е годы.
В эмиграции одни "левые" психоаналитики (О. Фенихель, 3. Бернфельд
и др.) быстро забыли о своих социалистических симпатиях, тогда
как другие пришли к ревизии целого ряда центральных положений
метапсихологии Фрейда, соединяя ее с марксизмом, американской социологией
и культурной антропологией. Наибольшую значимость имели
труды К. Хорни, Г. С. Салливана и Э. Фромма.
Самое название - "неофрейдизм" - передает двойственность положения
тех, кто пересмотрел важнейшие догматы Фрейда, оставив
почти в неприкосновенности технику и общую методологию психоанализа.
Обычно неофрейдизм расценивается как "культуралистская" школа,
противостоящая "биологизму" Фрейда и его последователей. Эта характеристика
верна лишь отчасти. Хотя бы потому, что американские
фрейдисты сами достаточно далеко отошли от многих положений учителя.
В русле так называемой "эго-психологии" (и доныне остающейся
господствующим теоретическим направлением в американском фрейдизме)
- основания ее заложила еще при жизни своего отца Анна
Фрейд - произошла переоценка отношения Я и Оно. Теоретики
эгопсихологии (Гартман, Крис, Рапопорт) по существу отказались от
философских умозрений Фрейда, которые не отвечали неопозитивистским
критериям научности. Они приложили немалые усилия для приспособления
психоанализа, во-первых, к академической психологии и психиатрии
и, во-вторых, к новой культурной среде. Если можно говорить
о влиянии американской культуры на психоаналитическую теорию, то'
его обычно находят в оптимистическом пафосе американских аналитиков:
все конфликты разрешимы; усиливая слабое Я пациента, аналитик
приспосабливает его к окружающему миру, помогает решать проблемы,
снимает невротические симптомы, препятствующие прирожденному человеку
стремлению к счастью (понимаемому как способность то эффективно
работать и зарабатывать, то вступать в приносящие наслаждение
сексуальные отношения). Не только Хорни писала о неоправданно пессимистическом
видении человеческой природы у основателя психоанализа
- так считали практически все американские аналитики. Более
того, эгопсихологи, пересмотрев редукционистские схемы Фрейда, сделали
психоанализ приемлемым для американских социологов. Сторонником
эгопсихологии был, например, Э. Эриксон, который никогда не
конфликтовал с фрейдовской ортодоксией, но в работах которого совершенно
очевидно осуществляется сходный с неофрейдистами пересмотр
метапсихологии.
Однако Хорни и Фромм не отрицали биологической природы человека,
пересматривая только механистические модели Фрейда, позаимствованные
из естествознания XIX в. В отличие от "эгопсихологов",
они не скрывали своих разногласий с Фрейдом. Э. Фромм не без
оснований писал о лицемерии "ортодоксов", тайком, не вынося сора из
избы, отказавшихся к 50-м годам от тех самых положений Фрейда,
которые еще в 30-е годы критиковали неофрейдисты^. Отличие неофрейдизма
от ортодоксии заключается не в том, что одни держатся
"биологии", а другие - "социологии" или "культурологии". По-разному
понимается не только биологическая природа человека, но и социально-культурная
реальность. Если эго-психология в том или ином виде
сочеталась со структурным функционализмом или символическим интеракционизмом,
то неофрейдисты явно предпочитали марксистскую социологию.
Начало такой ревизии фрейдизма положила К. Хорни своими работами
по женской сексуальности. Она провела радикальную дебиологизацию
психоанализа, подчеркивая роль социального фактора в неврозах.
Г. С. Салливан обратил основное внимание на межличностные
отношения, связывая неврозы с нарушениями в процессах коммуникации,
а не с фиксациями либидо в раннем детстве. Неофрейдистами
была основана собственная ассоциация и ряд исследовательских институтов,
которые активно действуют в США и сегодня, отталкиваясь
прежде всего от учения Хорни. Но наибольшую известность за пределами
собственно психологии и психотерапии получили работы Э. Фромма.
Эрих Фромм (1900-1980)
Эрих Фромм известен прежде всего своими многочисленными книгами.
У него сравнительно мало последователей, причем членами небольшого
Международного общества Э. Фромма состоят в основном
не практикующие врачи-психоаналитики. Своей школы Фромм не создал,
вероятно, уже потому, что был, так сказать, вечным диссидентом.
Он последовательно расставался с фрейдизмом, с Франкфуртским институтом
социальных иследований, с неофрейдистской ассоциацией Хорни,
с Социалистической партией Америки, одним из основателей которой
он был в 50-е годы. Кажется, только правозащитные организации не
вызывали у него возражений: он самым активным образом участвовал
в кампаниях против политических репрессий в самых разных странах;
по завещанию Фромма все гонорары за посмертные издания его книг
получает Amnesty International.
Получив социологическое образование в Гейдельберге, Фромм приобщился
к психоанализу в Берлинском психоаналитическом институте,
сотрудничал с основателями Франкфуртской школы Т. Адорно и М.
Хоркхаймером. После прихода нацистов к власти он эмигрировал в
США, а с 1949 г. четверть века работал в Мексике, создав там психоаналитический
институт. Первой книгой, принесшей Фромму широкую
известность, было "Бегство от свободы" (1941). В ней содержатся
основные положения его концепции, развитые затем в двух десятках
книг - "Человек для самого себя", "Здоровое общество и его враги",
"Забытый язык", "Анатомия человеческой деструктивности", "Иметь
или быть?" и др.
И "гуманистический психоанализ" Фромма, и его "демократический
социализм" определяются видением человеческой природы, отличным
как от биологического редукционизма Фрейда, так и от различных
социологических теорий "среды", превращающих человека в игрушку
внешних сил. "Человек - не чистый лист бумаги, на котором культура
пишет свой текст"^. Имеется некая человеческая природа, сохраняющаяся
во всех изменениях и во всех культурах. Она ставит границы для
социальных "экспериментов", она служит критерием для оценки тех
или иных экономических и политических режимов как способствующих
или препятствующих свободной реализации этой природы. И современный
капитализм, и "реальный социализм" осуждались Фроммом не просто
как несправедливые или недемократичные, но как враждебные самой
человеческой природе, производящие "психических калек".
Природу человека, согласно Фромму, не следует понимать субстанциалистски,
поскольку неизменным ядром ее являются не какие-то постоянные
качества или атрибуты, но противоречия, называемые Фроммом
экзистенциальными дихотомиями. Человек - часть природы, он
подчинен ее законам и не может их изменить, но он же все время
выходит за пределы природы; он отделен от мирового целого, бездомен,
но стремится к гармонии с миром; он конечен и смертен, знает об
этом, но пытается реализовать себя в отпущенный ему недолгий век,
утверждая вечные ценности и идеалы; человек одинок, сознает свою
обособленность от других, но стремится к солидарности с ними, в том
числе с прошлыми и будущими поколениями. Экзистенциальная противоречивость
служит источником специфических для человека потребностей,
поскольку, в отличие от животного, он лишен равновесия, гармонии
с миром. Эту гармонию ему приходится всякий раз восстанавливать,
создавая все новые формы соотнесенности с миром, которые,
однако, никогда не бывают окончательными. Экзистенциальные дихотомии
неустранимы. Разрешимы для человека исторические противоречия,
вроде современного разрыва между ростом технических средств и
неспособностью их должным образом использовать во благо всего человечества.
На экзистенциальные противоречия каждый из нас дает
свой ответ, причем не только умом, но всем своим существом. Поэтому
природа человека определяется Фроммом не как биологически заданная
совокупность влечений - это всегда уже "вторая природа", осмысленный
ответ, как целостное отношение к миру. Таким ответом
могут стать стремление к свободе, справедливости, истине, но в равной
степени - и ненависть, садизм, нарциссизм, конформизм, деструктивность.
В отличие от инстинктов, или "органических влечений" Фрейда,
такие специфические для человека черты Фромм называет "укорененными
в характере страстями". Социально-исторические обстоятельства
способствуют или препятствуют тем или иным проявлениям человеческой
природы, но эти черты - непреходящие вечные спутники человечества.
Характер определяется Фроммом как "относительно стабильная система
всех неинстинктивных стремлений, через которые человек соотносится
с природным и человеческим миром"^. Наследуемые психофизиолоогические
свойства - темперамент, инстинкты - лишь в малой
мере детерминируют способ взаимоотношения человека с миром. Садистом
может стать и флегматик, и меланхолик. Характер - это заместитель
отсутствующих у человека инстинктов. Органические влечения у
людей примерно одинаковы, индивиды различаются теми страстями,
которые занимают господствующее положение в их характере - именно
в этом смысле Гераклит говорил о характере как "роке" для человека.
Характер снимает с индивида бремя решения всякий раз, когда требуется
действие: он задает типичный для данного человека способ восприятия
идей и ценностей, отношения к другим людям. Личность как
бы "инстинктивно" ведет себя в соответствии со своим характером.
Скупец не задумывается, копить ему или тратить - его влечет сбережение.
Именно в этом смысле Фромм предлагает употреблять термин
"влечение" - речь идет не об инстинкте, а о "страсти", которая воспринимается
носителем такого характера как нечто само собой разумеющееся
и "естественное".
Такого рода дебиологизация влечения ведет к пересмотру понятия
"бессознательного". Фромм отвергает субстанциалистское понимание
Фрейда и локализацию бессознательного (Оно). Понятия "сознательное"
и "бессознательное" суть функциональные термины, относимые к
субъективным состояниям психики индивида. Сознание не равнозначно
интеллектуальной рефлексии, поскольку последняя является лишь малой
частью того, что нами осознается. Каждый из нас отдает себе отчет
о том, что дышит, но это не значит, что мы все время думаем о дыхании.
Сознание не есть нечто более высокое, чем бессознательное: содержание
сознания многих людей нельзя оценить иначе, как фикции,
клишированные образы и иллюзии. В свою очередь, человеческое бессознательное
не есть нечто "животное", поскольку к неосознаваемому
относятся и многие высшие устремления и черты характера человека.
"По своему содержанию бессознательное не является ни добром, ни
злом, ни чем-то рациональным или иррациональным - в нем есть и то,
и другое, все, что является человеческим'"". Всякая социальная система
создает совокупность "фильтров", не пропускающих в сознание те
или иные содержания. Такая "цензура" происходит уже на уровне данного
языка, на уровне логики, принимаемой за нечто само собой разумеющееся;
вытесняются (прежде всего воспитанием) и многие чувства,
которые считаются нежелательными в данном обществе. Индивидуальные
табу связаны с социальными запретами, а характер данного человека
находится в зависимости от того, что Фромм называет социальным
характером.
Человек живет не сам по себе, он является членом какой-то конкретной
исторической группы (рода, племени, класса, нации). Каждое
такое сообщество обладает некими общими для ее членов чертами, поскольку
все они живут в примерно одинаковых исторических обстоятельствах
и должны приспосабливаться к условиям природной и социальной
среды. Мир древнеегипетского крестьянина отличается от мира
средневекового рыцаря или жителя современного мегаполиса. При этом
каждая группа заинтересована в развитии определенных психических
черт: ее члены "должны желать делать то, что они обязаны делать для
нормального функционирования общества"". Семья служит "психическим
агентом" общества, поскольку в ней осуществляется первичная
социализация, способствующая формированию именно такого "социального
характера", т. е. общей для большинства членов группы структуры
характера, выступающей как образец для подражания и как норма
для данного общества.
Эти нормы, типичные установки и ориентации также не осознаются
индивидом, будучи усвоенными в раннем детстве. Они функциональны,
пока общество стабильно, но во времена значительных общественных
перемен консервативность социального характера препятствует необходимым
реформам. Функциональность социального характера, "нормального"
для конкретного общества, не означает того, что он является
чем-то положительным. Приспосабливаться индивидам приходилось и к
тоталитарным диктатурам. Фромм критикует современный капитализм
на уровне описания господствующего типа социального характера, а
его чертами для него непременно оказываются конформизм, накопительство
("анальный характер" Фрейда) и даже растущая деструктивность
- вплоть до "некрофилии". Но даже там, где речь идет не об
индивидуальных и социальных патологиях, Фромм выступает как критик
индустриально-технической цивилизации. Например, индустриальное
общество требует дисциплины, порядка, пунктуальности, и эти черты
развиты у современных европейцев в значительно большей мере,
чем у их предков XVI-XVII вв., живших до промышленной революции.
Эти черты должны усваиваться не по одному принуждению, они
должны стать желанными, на них делается ударение в процессе воспитания,
они одобряются, тогда как противоположное им поведение осуждается.
Но за все приходится платить, и развитие таких черт сопровождается
упадком спонтанности, непосредственности, открытости другим
людям. Рационально управляемое общество оборачивается механичностью
поведения и мышления: "Люди во все большей степени делаются
автоматами, производящими машины: разумность первых уменьшается
вместе с ростом интеллекта вторых"^. Роботоподобные люди, обладающие
самой совершенной техникой, просто опасны и для себя самих, и
для всего живого на Земле. К тому же, сделавшись Големом, человек
не может оставаться психически здоровым существом.
Критику современной цивилизации питают у Фромма религиозные
истоки. В одном из своих интервью он заметил, что средневековообщинная
традиция всегда была для него точкой отсчета. И "гуманистический
психоанализ", и "демократический социализм" Фромма непосредственно
связаны с его религиозными исканиями: библейские пророки,
христианские мистики, даосизм и буддизм имели для него не меньшее
значение, чем Фрейд или Маркс. Сторонников "гуманистической
религии" Фромм находит среди представителей всех вероисповеданий,
противопоставляя их воззрения идолопоклонству и превращению церкви
в инструмент социального контроля.
Хотя Фромм приложил немалые усилия, направленные на синтез
идей Фрейда и Маркса (прежде всего "Экономико-философских рукописей
1844 г."), его вряд ли можно отнести к направлению, получившему
название " фрейд омарксизм". Родоначальником последнего является
В. Райх, полузабытые труды которого стали настольной книгой
многих студентов-бунтарей конца 60 - начала 70-х годов. Другим
мыслителем, наиболее последовательно соединявшим марксизм и психоанализ,
был Г. Маркузе. Как и другие представители Франкфуртской
школы, Маркузе отрицательно относился к дебиологизации психоанализа,
осуществляемой неофрейдистами. В работе "Эрос и цивилизация"
и во многих статьях он полемизировал с "ревизионистом" Фроммом.
На первом месте в трудах Маркузе стоит критика "репрессивной цивилизации".
В дальнейшем в рамках Франкфуртской школы получила
развитие иная трактовка психоанализа: Ю.Хабермас предложил герменевтическое
прочтение трудов Фрейда, а психоанализ стал для него
образцом "эмансипативной науки"".
Психоанализ соединяли не только с марксизмом. Одной из самых
"философичных" интерпретаций метапсихологии является направление,
получившее название Daseinsanalyse или "экзистенциальный анализ".
Оно прямо связано с Daseinsanalytik ("аналитика здесь-бытия") в "Бытии
и времени" М. Хайдеггера. К ведущим теоретикам этого направления
можно отнести швейцарских психиатров Л. Бинсвангера и М. Босса.
Первый из них создал на основе идей Хайдеггера собственное философско-антропологическое
учение, второй стремился к применению хайдеггеровской
онтологии в психиатрии, не внося никаких собственных
поправок. В обоих случаях исходным пунктом является феноменологический
метод, противопоставляемый натурализму Фрейда. Различные
варианты "гуманистической" и "экзистенциальной" психологии, широко
распространенные в 60-х годах, представляли собой попытки переосмысления
психоанализа в терминах феноменологии, экзистенциализма
и философской герменевтики. Другим важным направлением стал
"структурный психоанализ" Ж. Лакана, создавшего во Франции свою
собственную ассоциацию (впоследствии расколовшуюся на несколько
групп и обществ).
ПСИХОАНАЛИЗ И ФИЛОСОФИЯ
Фрейд неоднократно повторял, что "фабрикацию миросозерцаний"
он отдает на откуп философам, тогда как сам он остается ученым и
врачом. Он считал психоанализ частью единого "научного мировоззрения",
возникающего из коллективного труда людей науки. Философы
к этому сообществу не принадлежат, поскольку они строят иллюзорные
всеобъясняющие системы, да еще переоценивают роль "чистого" мышления
и интуиции^. Однако статус психоанализа как опытной науки
вызывает оправданные сомнения не только у философов неопозитивистской
ориентации, указывающих на невозможность опытной проверки
психоаналитических теорий, но и у многих сегодняшних аналитиков,
пытающихся представить психоанализ как герменевтическую дисциплину.
Конечно, психоанализ не является философским умозрением -
его основой служила и служит психотерапевтическая практика, которая
осмысляется, однако, с помощью той или иной системы категорий,
имеющих философский характер. Для Фрейда был характерен натурализм,
его "единое научное мировоззрение" оказалось, по существу,
равнозначно той картине мира, которую давали естественные науки
прошлого века. Представления Юнга о коллективном бессознательном
связаны, с одной стороны, с учением Шопенгауэра о "мировой воле", а
с другой - с различными религиозными учениями и традициями. Фромм
видит в человеке социально-биологическое существо, а его понимание
экзистенциальных дихотомий отчасти совпадает с некоторыми концепциями,
развивавшимися в русле немецкой философской антропологии.
Иными словами, психоанализ соединим с самыми различными философскими
учениями, зачастую диаметрально противоположными (естественнонаучный
материализм - оккультизм, экзистенциализм - структурализм).
Вместе с тем во всех психоаналитических концепциях имеется нечто
общее. Речь идет не только о таких понятиях, как "бессознательное",
"вытеснение", "цензура" и др., применяемых практически всеми аналитиками.
Независимо от характера принимаемой ими картины внешнего
мира, она не играет большой роли в психоаналитических учениях. Более
того, на внешний мир проецируются образы, которые проистекают
из бессознательных влечений, и наличная в тот или иной момент картина
мира всегда содержит в себе человеческие (иногда "слишком человеческие")
желания и иллюзии. Предметом изучения для психоаналитиков
является душа, а потому в философии они чаще всего склонны к
тому, что Гуссерль называл "психологизмом", который иногда приобретает
вид откровенного редукционизма: произведения искусства, научные
и философские концепции, религиозные доктрины, политические
идеологии сводятся к бессознательным мотивам их создателей. В ортодоксальном
фрейдизме все эти творения слишком часто выступают как
производные от стадий развития либидо и вытесненных детских влечений.
Другой особенностью всех психоаналитических концепций является
их связь с психотерапевтической практикой, задающей особую "форму
жизни" (Витгенштейн), которая не сводится ни к философскому умозрению,
ни к экспериментальному научному познанию. Она произрастает
из опыта общения, трансформации установок, ориентаций индивида в
процессе овладения собственными душевными процессами при помощи
аналитика. "Истинное" постижение собственного внутреннего мира приходит
в инсайте (озарении), и такое озарение изменяет не только самоосмысление,
но и весь ход жизни пациента.
Такого рода философия напоминает древние учения, сочетавшие
теорию с практикой психической саморегуляции (йога, дзен-буддизм и
т. п.). Начиная по крайней мере с нового времени, философы редко
вспоминают о том, что первоначально "любовь к мудрости" была не
игрой чистых понятий, не совокупностью теорий, выдвинутых в рамках
научного сообщества. Для даоса, пифагорейца, киника, францисканца
или алхимика философия представляла собой значительно большее.
Она совпадала с жизнью, преобразовывала психический или даже
телесный облик человека. Этика и сегодня отвечает на вопрос: "Что я
должен делать?", но в западноевропейской философии и она стала
прежде всего теорией. При всех отличиях от древних школ, психоанализ
все же значительно ближе к ним, чем к академической философии
или психологии. Практику психоанализа не случайно сравнивают с камланием
шамана, с целительством жрецов, а обучение психоанализу приравнивается
к инициации. Не случаен интерес многих крупнейших аналитиков
к различным восточным и западным р
...Закладка в соц.сетях
