Жанр: Философия
Континент Евразия
...го сомнения отнюдь не устраняет
важности указанного различия. Если даже считать выставленный
кн. Н. С. Трубецким "принцип равноценности и качественной
несоизмеримости" приложимым к сфере "идеологии", все же
следует с решительностью указать на то, что в области техники и
эмпирического знания, по самой природе предмета, невозможно
не признавать существования некоторого общеобязательного, в
принципе, мерила для оценки относительного совершенства тех
или иных технических или научно-эмпирических достижений,
144
для констатирования их неравноценности и в то же время качественной
соизмеримости.
Ту мысль, которую мы заключили в форму противоположения
идеологических элементов культуры, с одной стороны, и
технических и эмпирически-научных ее элементов - с другой, и
связанного с этим противоположением различия в приемах и
принципах оценки, - эту мысль можно, конечно, облекать в
иные слова и в другие, более точные формулы, чем это сделали
мы. Но нам кажется, что, выясняя отношение того или иного народа
и тем более всего "человечества" к западноевропейской (или
какой-либо иной) культуре, совершенно ошибочно обходить
молчанием то кардинальное различие, которое существует между
отдельными группами "культурных ценностей", в отношении
их мыслимой равноценности и качественной соизмеримости. Существуют
обстоятельства, которые, как нам кажется, с особенной
настоятельностью требуют, чтобы на такую ошибочность было
указано именно при обсуждении идей кн. Н. С. Трубецкого.
Его труд, несомненно, представляет собой, между прочим, призыв
к некоторому практическому действию в области культуры.
Он проникнут даже некоторым раздражением против "романогерманской"
культуры. Кн. Трубецкой говорит о "наваждении
романо-германской идеологии", о "наглом обмане космополитизма",
о "ненавистном иге". Он зовет интеллигенцию нероманогерманских
народов произвести переворот. "Главной сущностью
этого переворота является сознание относительности того, что
прежде казалось безусловным: благ европейской "цивилизации".
Это должно быть проведено с безжалостным радикализмом...".
Кн. Н. С. Трубецкому не чуждо понимание, что "безжалостный
радикализм" должен относиться не ко всем атрибутам
европейской цивилизации. Недаром он называет "универсальными"
некоторые "произведения романо-германской материальной
культуры - предметы военного снаряжения и механические
приспособления для передвижения" - и, видимо, утверждает
тем самым необходимую универсальность их распространения.
Такой же смысл имеет признание, что при известных условиях
"заимствование отдельных элементов романо-германской
культуры не будет уже иметь... отрицательных последствий".
Но, делая призывы к свержению "ненавистного ига" романо-гермавской
цивилизации, нельзя ограничиться, в отношении к основному
различию между "культурными ценностями" последней,
в смысле относительности одних и безотносительности дру145
гих, намеками и оговорками. Выяснения же этого различия при
помощи систематических категорий культуроведения мы не находим
в брошюре кн. Трубецкого. Тем создается возможность
"универсального" толкования его призывов к осознанию "относительности
благ европейской цивилизации"... Вполне понятно
стремление каждого народа обрести свое собственное идеологическое
лицо и не быть, в отношении идеологии, на поводу у
других наций. Но в каком положении очутился бы тот народ, который,
внимая проповедям об "относительности благ европейской
цивилизации", захотел бы сменить винтовку на бумеранг и
современную физику и химию (с ее техническими приложениями
не только в области "военного снаряжения" и "приспособлений
для передвижения") на физические и химические знания
дикаря?.. С точки зрения должного, единственно жизненной в
данной области формулой национального существования может
быть следующая: своя идеология - безразлично, свои или
чужие техника и эмпирическое знание...
Поскольку построение кн. Трубецкого можно толковать как
отвержение, между прочим, и европейской техники и науки -
такое толкование находит себе подтверждение в отдельных суждениях
кн. Трубецкого, например в том, что "создание фабрик и
заводов и изучение европейских наук" он рассматривает как
этап ненавистной ему "европеизации", - постольку подобные
идеи, несмотря на здоровое начало, в них заложенное, могут
стать опасными для тех народов, к которым обращены. Ибо совершенно
очевидно, что тот народ, который вздумал бы призывы,
подобные призыву кн. Н. С. Трубецкого, отнести безразлично
к идеологии, технике и науке, уменьшил бы во много раз
свою способность к хозяйственному и политическому действию и
даже, весьма вероятно, погиб бы как национальное целое под напором
других хозяйственно и политически более сильных народов
и культур...
В общем строе идей кн. Трубецкого его излишне обобщенные,
приводящие к неясностям формулировки (например, касательно
"принципа равноценности и качественной несоизмеримости всех
культур и народов земного шара" или "относительности благ европейской
цивилизации"), пожалуй, и не заслуживали бы подробного
разбора: их можно было бы воспринять как случайно
проскользнувшую наивность. Если мы остановились на них подробнее,
то исключительно потому, что путем систематических
подразделений мы хотели бы содействовать уточнению мыслей о
культурно-идеологической эмансипации неромано-германских
народов, мыслей, лежащих в основе конструкций кн. Трубецкого,
- способствовать реалистической и эмпирической постановке
проблемы. Такая постановка невозможна вне сознания, что,
наряду с положительной целью идеологически-национального
"самоутверждения" неромано-германских народов, сохраняет в
жизни последних полное свое значение, как столь же положительная
цель, и необходимость использовать на нужды этих народов
технические и эмпирически-научные достижения романогерманцев.
Поскольку кн. Трубецкой не делает категорического
и вразумительного заявления об этом, идеализация "дикаря",
так же как и замечания об "относительности благ европейской
цивилизации", приближается к проповеди культурной слабости...
' Кн. Н. С. Трубецкой. "Европа и Человечество". РоссийскоБолгарское
книгоиздательство, София, 1920,82 стр.
С точки зрения методологического анализа, совершенно ясно,
почему появились те неясности и наивности, которыми страдают
построения брошюры "Европа и Человечество" кн. Н. С.
Трубецкого. Конструкции кн. Трубецкого потому приблизились
по своему характеру к проповеди культурной слабости, что автор
их игнорирует значение силы как движущего фактора культурно-национального
бытия.
"Самое простое и наиболее распространенное доказательство
(большего совершенства романо-германской цивилизации по
сравнению с культурой "дикарей") заключается в том, что европейцы
фактически побеждают дикарей. Грубость и наивность
этого доказательства должна быть ясна для всякого объективно
мыслящего человека. Этот аргумент ясно доказывает, насколько
поклонение грубой силе, составляющее существенную черту национального
характера тех племен, которые создали европейскую
цивилизацию, живет и по сие время в сознании каждого потомка
древних галлов и германцев... Разбирать логическую несостоятельность
(этого довода), конечно, не стоит... Европейцам
постоянно приходится признавать, что победа весьма часто вы147
падает на долю народов "менее культурных", чем побеждаемые
ими туземцы". Тирада о "грубости и наивности" приводимого доказательства
достойна занять место в любой из речей Ллойд
Джорджа о "целях войны" против Германии, речей, которые ныне,
в исторической перспективе, можно считать несравненным
образцом человеческого лицемерия. Но уместна ли такая тирада
в рассуждении, претендующем на философскую беспристрастность?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны вернуться
к кругу мыслей, уже отчасти затронутому нами при анализе
"принципа равноценности и качественной несоизмеримости
всех культур и народов земного шара"... Мы должны установить,
что оценку большего или меньшего "совершенства" той
или иной цивилизации можно производить с разных точек зрения.
Можно производить ее, например, с точки зрения нравственной
идеи о Добре и Зле, поскольку эта идея осуществляется в
явлениях культуры. С этой точки зрения, несостоятельность
ссылок на фактические победы европейцев над "дикарями" как
на мерило "совершенства" культуры тех и других ясна без дальних
объяснений: с этой точки зрения, такие ссылки прямо-таки
нелепы. Но если область суждений о Добре и Зле признать областью,
подчиненной принципу "философской свободы" - то придется
констатировать, что эта область вообще не допускает существования
логически общеобязательных суждений... Дело будет
обстоять иначе, если оценивать степень совершенства культуры,
например, с точки зрения развития эмпирической науки. С этой
точки зрения, допустима градация культур по признаку богатства
эмпирически-познавательного материала, накопленного каждой
данной культурой. Но возможно оценивать степень "совершенства"
культур также и по признаку относительной устойчивости
или силы, которую они обнаруживают при взаимном
соприкосновении... Все признаваемые европейской наукой "великие
культуры древности" были разрушены именно "варварами".
Следует добавить, что в тех случаях, когда "великие культуры"
были разрушаемы "варварами", эти последние в свою
очередь испытывали на себе влияние "разрушаемой" ими культуры.
Из всего этого следует, что признак наибольшей силы устанавливается
по-разному в разных отраслях человеческой культуры.
В некоторых случаях одна и та же культура имеет в отношении
другой и военно-политическое преобладание и преобладание
культурного влияния (как это случается при соприкосновении
современных европейцев и "дикарей"). Но в других случаях
одна культура, более сильная в военно-политическом отношении,
является более слабой в отношении культурных влияний
(как это имело место при разрушении "варварами" "великих
культур древности"). Фактические победы европейцев над "дикарями"
как доказательство большего "совершенства" европейской
культуры по сравнению с культурами "дикарей" следует
толковать в смысле большего "совершенства" культур с точки
зрения силы. В таком смысле этот довод не заключает в себе
ничего иного, кроме простого констатирования факта, но притом
факта, чрезвычайно существенного в общем строе человеческой
культуры.
Существенность этого факта заключается в том, что выживают
и приобретают историческое значение только те культуры,
которые при соприкосновении с другими оказываются достаточно
сильными, чтобы отстоять свое существование хотя бы в
одном из указанных выше отношений - или в военно-политическом,
или в отношении культурных влияний. В ином случае
культура исчезает, как исчезла культура инков и ацтеков или
столь отличных от них огнеземельцев и тасманийцев... Также и
максима национального бытия, которую мы формулировали в
предыдущем как "своя идеология, безразлично, свои или чужие
техника и эмпирическое знание", приложима только к тем народам,
которые проявили устойчивость и жизнеспособность в
культурном своем существовании. Ибо возможна ли "своя идеология"
у народа, который не способен ни милитарно защитить
свою самостоятельность, ни противостоять - в той или иной степени
- чужим культурным влияниям?!. Между тем в отношении
такой защиты и противостояния народы мира никогда не находились
и не находятся и сейчас в одинаковом положении и располагаются
по этому признаку скорей в порядке "лестницы",
чем "горизонтальной плоскости"... Это обстоятельство определяет
нашу оценку той концепции соотношений романо-германской
и неромано-германских культур, которую мы находим у кн. Н. С.
Трубецкого. Кн. Трубецкой говорит о "Европе и Человечестве",
причем "Европа" - это романо-германцы, а "Человечество" -
это совокупность "славян, китайцев, индусов, арабов, негров и
других племен... без различия цвета кожи" (стр. 76). "Надо всегда
и твердо помнить, что противопоставления славян германцам или
туранцев арийцам не дают истинного решения проблемы и что истинное
противопоставление только одно: романо-германцы и все
другие народы мира, Европа и Человечество" (стр. 82). Призыв
бороться с "кошмаром... всеобщей европеизации" обращен именно
к "Человечеству". Такова постановка проблемы у кн. Трубецкого,
игнорирующего, как мы видели, признак силы в вопросах
соотношений человеческих культур. Можно ли признать такую
постановку правильной с точки зрения признания силы как основного
движущего фактора в данной отрасли человеческого бытия?
С этой точки зрения, чтобы бороться с "кошмаром... европеизации",
тому или иному народу недостаточно просто существовать
в качестве одной из составных частей "Человечества", но
нужно иметь возможность противопоставить романо-германской
культуре свою равносильную ей культуру - культуру, которая
помогла бы данному народу отразить manu militari политические
поползновения романо-германцев и свести на нет преобладание
культурного их влияния... Иными словами, чтобы свергнуть
"иго" романо-германской культуры, нужно иметь не только желание,
но и силу это сделать... И призыв, обращенный к "Человечеству",
- освободиться от гипноза "благ цивилизации" - может
иметь реально-эмпирическое значение только в том случае,
если будет доказано, что все народы, составляющие "Человечество",
действительно имеют потребную для этого силу... Нам кажется,
что к настоящему моменту такое доказательство невозможно.
Весьма многие народы - не говоря уже об австралийцах
и папуасах, но даже негры, малайцы - имеют весьма небольшие
шансы успешно сопротивляться романо-германской агрессии.
Поскольку не нарушена установленная ныне взаимная связь
всех частей земного шара, постольку для этих народов существует
только одна возможность: смена романо-германского ига каким-либо
иным. И потому, с точки зрения реально-эмпирической,
призыв к культурной эмансипации, поскольку он обращен
ко всему "Человечеству", есть мистическое desideratum, но никак
не программа, имеющая данные на осуществление в ближайшем
будущем... И однако же нет дыма без огня... Каждое явление,
в том числе и явление духовной жизни, связано с той эмпирической
обстановкой, среди которой возникло, и отражает ее в
себе. Поэтому, даже с совершенно абстрактной точки зрения,
следовало бы задаться вопросом: не служит ли появление призывов
к эмансипации, подобных призыву кн. Трубецкого, признаком,
что в некоторой эмпирической национальной среде, а именно
той, где этот призыв раздается, возникли условия, определяющие
собой возможность осуществления такой эмансипации?
Для мышления, учитывающего эмпирические возможности,
противоположение "Европы и Человечества" как программа
борьбы за культурную эмансипацию есть звук пустой. Но не стоит
ли за построениями кн. Трубецкого реальность некоторого
иного противоположения?.. Если вникнуть в идеи кн. Трубецкого,
то, как нам кажется, не может остаться сомнения, что за ними
стоит такая реальность. И эта реальность есть противоположение
Европы и России... Кн. Трубецкой сознает, что некоторые
свои положения он мог бы "обильно иллюстрировать примерами
из русской истории и русской действительности". Но от этого пострадала
бы "ясность общего плана". Между тем некоторые части
брошюры кн. Трубецкого написаны не только, между прочим,
и о России, но именно о России. Таковы, например, наблюдения
над результатами приобщения к европейской культуре. Именно
русские весь XVIII и XIX век оценивали "свой народ и культуру...
с точки зрения романо-германца". Другие "европеизируемые"
народы, например японцы, по признанию самого кн. Трубецкого,
непричастны к подобному уничижению своей духовной
личности. Именно в русском народе в XVIII и XIX веках "каждое
поколение жило своей особой культурной жизнью, и различие
между "отцами и детьми" было у него... сильнее", чем в других
народах. Мы все знаем "отцов я детей" русской жизни и литературы.
Но имел ли кн. Трубецкой подобное указание, например,
относительно той же Японии?.. Перечисление отрицательных
последствий европеизации, которое дает кн. Н. С. Трубецкой, относится,
главным образом, к России. Но если и сами построения
кн. Трубецкого сделать объектом некоторых наблюдений со стороны,
то не явятся ли эти построения, воспринимаемые как эмпирическое
явление российской интеллектуальной жизни, знаком,
что внутри российского национального организма назревают
процессы, направленные к тому, чтобы превратить "европеизацию"
в преодоленный этап российской национальной жизни?..
Если нельзя ожидать, чтобы в "Человечестве", воспринимаемом
как совокупность, оказались к настоящему моменту достаточные
культурные потенции, чтобы устранить "европеизацию",
то нет ли знаков, что такие потенции имеются в одной из частей
"Человечества" (как его понимает кн. Трубецкой) - в России?..
Два факта эмпирической действительности представляются нам
особенно существенными в этом отношении. С одной стороны, в
самом процессе "европеизации" произошло "самоутверждение"
России в области изящной литературы и изобразительных искусств.
Это самоутверждение стало настолько несомненным фак151
том, что к концу XIX и в начале XX века духовный "экспорт"
России в этих отраслях был, нужно думать, не менее ее духовного
"импорта"... С другой стороны, в результате Мировой Войны и
Революции в России задалось то историческое явление, которое
именуется большевизмом. Можно в полной мере понимать, как
ужасен террор, проводимый большевиками, как нелепо то разрушение
российской экономической жизни, которое проистекает
из их хозяйственных экспериментов. Но в то же время нужно,
как нам кажется, признать, что большевизм, в своем жизненном
обличье, в корне отрицает то умонастроение, которое заставляло
русских оценивать "свой народ и культуру... с точки зрения романо-германца".
Правда, в большевистском действии, несомненно,
сыграли большую роль влияния, пришедшие с Запада. Но народный
большевизм, большевизм как практика, существенно
разошелся с тем, что для него надумали его первоначальные вожди,
"западники"-марксисты. Как осуществление, большевистский
социальный эксперимент по своим идеологическим и пространственным
масштабам оказался без прототипов в истории
Запада и в этом смысле явился своеобразно российским. Для
большевиков в их стремлении перекроить Россию романо-германский
мир отнюдь не служит непререкаемым образцом. Наоборот,
для них характерно стремление всю "капиталистическую"
Европу перекроить по своему, в существе российскому, образцу.
Для большевистской идеологии неисторические центры
Запада - Париж, Рим или Лондон - являются светочами вселенной,
но города, которые никак нельзя признать за таковые с
традиционной "романо-германской" точки зрения:
"Петроград! Ты - пламень красный, зоревой маяк вселенной,
Твой народ, разбив оковы, сам судьбу свою кует...
Русь, пока ты одинока, но настанет миг блаженный,
Петроград, твой стяг победный - всех под стяг свой соберет!"
Василий Князев, перевод стих.
"Петроград" немецкого поэта Макса Бартеля, 1920
Но и для небольшевика представляется несомненным: явление
большевизма в том мировом значении, которое оно приобрело,
знаменует собой значительный сдвиг в культурно-исторических
соотношениях Европы и России. В этом явлении уже не За152
пад выступает в качестве активного фактора и не Россия - в
качестве подражателя, с некоторым запозданием идущего по путям,
уже пройденным другими народами. В данном случае она не
повторяет, как обычно, того, что произошло в руководящих центрах
мира и, прежде всего, в "романс-германской" Европе, но сама,
своей судьбой, определяет самым непосредственным образом
судьбы мира... Большевизм рано или поздно сменится, конечно,
иным строем. Но какой бы строй его ни сменил, он воспримет,
весьма вероятно, то изменение в исторически-культурных соотношениях
Европы и России, которое принес большевизм. Ибо
сущность этого изменения состоит вовсе не в противопоставлении
социалистического строя, в его большевистском толковании,
капиталистическому строю Запада. Мыслимая мировая
культура России так же мало, как и другие мировые культуры,
может быть сведена к определенному единообразному содержанию.
Сущность указанного изменения состоит в новом сочетании
элементов активности и пассивности, творчества и подражания,
как оно определяется в последнее время в соотношениях Европы
и России.
Ill
Такова реальность, прощупываемая нами в построениях кн.
Трубецкого. Данное им противоположение "Европы и Человечества"
мы свели к противопоставлению "Европы и России". Но и
эта последняя формула имеет неудобства с точки зрения логической
и, мы сказали бы, географической. Дело в том, что, согласно
общепринятым определениям, Россия, в своей значительной
части, составляет часть Европы и в то же время Россия, в другой
своей части, выходит за пределы Европы: Томск и Иркутск есть
такая же Россия, как Пенза и Харьков. Иначе говоря. Европейская
Россия фигурирует в обоих элементах противоположения
"Европы и России", что уничтожает логическую и географическую
четкость последнего. Следует отметить, что в чисто географическом
смысле Россия в границах 1914 года или, вернее, в своих
частях, лежащих на восток от меридиана Пулкова (берем искусственные
пределы, так как естественная граница отсутствует),
представляет собой своеобразный мир, отличный и от "Европы"
(как совокупности стран, лежащих к западу от Пулковского
меридиана, в сторону Атлантического океана), и от "Азии" (как
совокупности низменностей Китая, Индостана и Месопотамии,
горных стран, лежащих между ними, и островов, к ним прилегающих),
- наиболее континентальный мир из всех географических
миров того же пространственного масштаба, которые
можно было бы выкроить на материках земного шара. Основным
топографическим элементом России как географического целого
являются три равнины: основная российская (которую по ее граням
можно наименовать "Беломорско-Кавказской"), Сибирская
и Туркестанская равнины, образующие, благодаря незначительности
пределов, их отделяющих друг от друга (Урал и Арало-Иртышский
водораздел), единое во многих отношениях, равнинное
пространство. Россия представляет собой сочетание этих равнин
с частью горных стран, окаймляющих ее равнинное пространство
с востока и юга... Почти на всем своем протяжении она обладает
климатом, единым во многих основных своих чертах и в то
же время существенно отличным от господствующих климатов
"Европы" и "Азии". Почти все ее пространство получает в год
осадков менее 600 мм, но на преобладающей части ее протяжения
их выпадает более 300 мм. Между тем для "Европы" отличительны
климатические типы с количеством осадков более
600 мм в год, а для "Азии" - сочетание областей, получающих
более 600 мм, с областями, получающими менее 300... Но еще более
характерной чертой "российских" климатов, и в то же время
совершенно необычайной, в качестве общего правила в климатах
"Европы" и "Азии" является весьма широкая амплитуда колебания
температур в течение года, чрезвычайно значительное отклонение
средней температуры самого жаркого месяца от температур
самого холодного... В России это отклонение в подавляющем
большинстве случаев превосходит 25 °С и в Якутской области
ставит мировые рекорды, достигая 65 °С. В "Европе" и "Азии"
только в виде исключения оно достигает предела в 25 °С... Лишь
весьма небольшие по своему протяжению районы России отклоняются
в своем климатическом характере от единообразного типа
и приближаются к климатическим типам, отличительным
для "Европы" и "Азии". Перечислить эти районы нетрудно. Климат
Южного берега Крыма напоминает собой климаты областей,
лежащих вокруг Эгейского и Мраморного морей. Климат предторий
Северного Кавказа (Екатеринодар, Владикавказ) близко
подходит к климату придунайских стран (Румыния, Венгрия).
Климат Кавказско-Черноморского побережья воспроизводит собой
климатический тип Среднего Китая и Южной Японии. Можно
еще, пожалуй, назвать климат Мурманского побережья, сход154
ный с климатом стран, окаймляющих Северо-Восточный бассейн
Атлантического океана: Северной Норвегии, Исландии, Фарерских
островов. Во всех перечисленных случаях климатические
типы, охватывающие вне пределов России обширные пространства,
в России господствуют всего лишь на узких полосках
земли, протянувшихся вдоль горных хребтов или морских побережий;
имеются не как климаты значительных по своему протяжению
географических областей, но скорее "для коллекции"...
Различия преобладающих типов российского климата, с одной
стороны, и климатов "Европы" и "Азии"- с другой, можно в некоторой
степени свести к традиционному различию климата
"континентального" и "океанического". Следует отметить, сколь
грандиозную совокупность "континентальных" климатов являет
собой Россия, и в то же время предостеречь от воззрения, что
"континентальность" ее климатов составляет некоторую географическую
ее "обездоленность", воззрения, которое не чуждо нашим
элементарным учебникам географии. Вопрос о "преимуществах"
океанического климата гораздо сложнее, чем обычно думают.
Но так как мы не пишем исследования по географии, то не
можем входить в подробности... В отношении почв той скрепой,
которая накрепко связывает части России, лежащие по одну и по
другую сторону Уральского хребта, является полоса черноземов,
которая простирается от пределов Подолии до Минусинских степей
и в то же время не имеет никаких аналогий среди почв "Европы"
и "Азии"...
Россия как по своим пространственным масштабам, так и по
своей географической природе, единой во многом на всем ее пространстве
и в то же время отличной от природы прилегающих
стран, является "континентом в себе". Этому континенту, предельному
"Европе" и "Азии", но в то же время непохожему ни на
ту, ни на другую, подобает, как нам кажется, имя "Евразия". Это
обозначение прилагают обыкновенно ко всему материку "Старого
Света". Мы же в данном случае хотим приложить его к
...Закладка в соц.сетях
