Жанр: Философия
Континент Евразия
...яйствования, вне441
дрявшиеся в Россию с середины XIX века и глубоко чуждые национальным
традициям. Октябрьская революция положила конец
петербургскому периоду - в крови и насилии, в экстатике
бунта и неистовстве восстания, но отчужденная, светская, петровская,
почти "протестантская" Россия исчезла. После переходного
периода евразийцы ожидали нового национального возрождения,
перерождения марксизма в нечто иное, возврата на новом
диалектическом уровне к высоким идеалам Православной Империи,
под древним допетровским лозунгом - "За Веру и Правду!"
Евразийцы говорили о "новом строе" и "новом человеке", черты
которых ясно различимы в коммунистических революционных
преобразованиях, но как искажение, гротеск, экстравагантная
пародия. Жесткость, модернизм, новые люди у власти, укрепление
центральной власти, модернизация всех сторон жизни -
все это евразийцы у большевиков приветствовали. Но в то же время
они настаивали на духовной ориентации общества, доминации
православной религиозности, жесткой иерархии, основанной на
меритократии, мистическом, а отнюдь не экономическом понимании
сути истории.
Из всего этого складывалось уникальное идейное образование,
представляющее собой некий сверхрадикальный консерватизм, с
одной стороны, и логичный и авангардный модернизм - с другой.
В общей логике своего парадоксалистского мышления евразийцы
по-новому посмотрели на этнически-расовый состав России.
Ключом к пониманию специфики русского народа для них была
развитая Трубецким идея о синтетической природе русских, состоящих
из двух принципиальных компонентов - арийского славянства
и туранских (тюркских) этносов. Из двух противоположных
полюсов - арийского и туранского -родилось нечто третье,
новый уникальный синтез, представляющий собой нечто особое,
ни на что не похожее, оригинальное и мессиански выделенное.
Русские - это не славяне и не тюрки, не арийцы и не азиаты.
Они особая общность, наделенная великой миссией и глубоко
своеобразной культурой, не подчиняющейся логике ни европейских,
ни азиатских культурных интерпретаций.
Этой расовой диалектике точно соответствовал ландшафтный
дуализм - Леса и Степи. Оседлый, северный, населенный преимущественно
славянами Лес был одной составляющей русского
государства. Кочевая, южная, преимущественно тюркская,
Степь была второй составляющей. Из этих двух элементов и сложилась
Россия-Евразия, и этнически, и географически, и куль442
турно, и мировоззреически синтезировавшая в себе пары противоположностей,
приведя их к высшему синтезу, имеющему отнюдь
не локальное, но абсолютно универсальное значение.
Такой подход, специфически евразийский метод объяснял
практически все несообразности, все парадоксы и противоречия
русского пути, отметая европоцентристскуго трактовку русской
истории, но вместе с тем корректируя в значительной степени и
славянофильскую линию.
В вопросах философии, культуры, религии евразийцы также
имели свои особые воззрения. Безусловно, все они были православными,
но вместе с тем их явно не удовлетворяло казенное петербургское
вероисповедание, почти чиновничий морализм клира
и аллегорическая интерпретация таинств, бытовавшие в
Церкви. Они искали основ и глубин, стремились к новой (или,
наоборот, древнейшей, изначальной) религиозности, "бытовому
исповедничеству", что могло бы распространить религиозный
опыт на всю полноту космической Среды. Поэтому у евразийцев
столь важный акцент делается на идее "стихий", космических
"элементов". Мир, природу, историю, общество - все это они понимали
как грани латентной Божественности, как аспекты световой
теофании, тотально и повсеместно связывающей низшее с
высшим, имманентное с трансцендентным, посюстороннее с потусторонним.
Для них был неприемлем классический дуализм
романской теологии - идея о "двух Градах", ставшая основой
романс-германской религиозности и государственности. Напротив,
как нельзя близок и внятен им был допетровский глубинно
русско-православный, а ранее византийский идеал "Православного
Царства", в котором высшее и низшее слиты воедино в общей
социально-религиозной литургии, "общем делании" "святого
народа" (ieros laos), аристократической элиты, монарха-василевса,
государя-предстоятеля и созерцательного, мистического,
исиахстского Православия - афонского, святоотеческого, восточного,
аскетического, светового. Такая особая религиозность,
в которой вновь, как и повсюду у евразийцев, явно обнаруживается
та же логика - "не мир сей, не мир иной, но нечто третье", -
резко контрастировала с общими настроениями в церкви, особенно
в эмигрантских кругах, где нормой был крайне замкнутый,
угрюмый, антисоветский, гиперконсервативный настрой.
Евразийцы же, отправляясь от своего идеала, напротив, значительно
расширяли тему религиозности, положительно относясь
не только к самому Православию, но и к иным вероисповедани443
ям - исламу, буддизму, индуизму, и т. д. Более того, евразийцы
огромное внимание уделяли сектам, и в первую очередь русским
сектам, вышедшим из старообрядчества, так как и в этом случае
они считали, что полкоты истины нет ни у никониан, ни у сторонников
древнего благочестия (или сектантов) и что в данном
случае снова следует искать пути для нового синтеза и духовного
преодоления противоположностей. В тоя ясе перспективе они
рассматривали и большевизм: он представлялся им глубоко религиозным,
духовным, народным, мистическим и национальным
импульсом, облекшимся в искаженные формы заимствованного
с Запада материалистически-экономического учения. В
конечном счете часть левых евразийцев выдвинула совсем уже
парадоксальную формулу: "Необходим синтез между Православием
и марксистским атеизмом!" Но даже такой парадокс, отвергнутый,
впрочем, более умеренным (пражским) крылом,
вполне вписывался в логику "евразийской ревизии^.
Все эти парадоксы воплощаются и оживают только в одном
уникальном пространстве мира - России-Евразии. Россия сама
по себе - всегда нечто Третье, выходящее за рамки дуалистической
оценки. Это объясняет и наш темперамент, и нашу культуру,
и нашу удивительную литературу, и нашу страстную религиозность,
совмещаемую подчас с предельным нравственным падением,
и нашу азиатскость, и нашу европейскость, и нашу чуткость
ко всему новому, и нашу глубоко консервативную психологию,
наш монархизм и нашу демократичность, нашу покорность и наше
бунтарство...
Россия - особый мир, континент, несхватываемый в нормальных
категориях, уникальные земли, избранные Божественным
провидением для какой-то невероятно важной всечеловеческой
миссии...
Евразийцы вплотную подошли к обнаружению какой-то величайшей
тайны, к прозрению в некую сферу, обнаружение которой
связано с определенными пиковыми точками мировой истории...
Они заглянули по ту сторону вуали, скрывающей от людей
таинство космического замысла.
4. Геополитика евразийства
Пожалуй, никто из исследователей евразийства не окатил
внимание на то обстоятельство, что именно евразийцы были пер444
выми русскими авторами, которые начали употреблять термин
"геополитика".
И тем не менее это факт. Более того, именно лидера евразийцев,
Петра Савицкого, следует назвать первым русским геополитиком
в полном смысле этого слова. Для того чтобы во всей мере
оценить уникальность роли Савицкого, предпримем кратчайший
экскурс в историю этой явно недооценивавшейся до самого
последнего времени науки.
Базовые принципы геополитики были сформулированы немецким
географом Ратцелем (он называл новую науку "политической
географией"), шведом Рудольфом Челленом, англичанином
Хэлфордом Макиндером, американцем Мэхэном, французом
Видалем де ля Блашем и немцем Карлом Хаусхофером. Все
эти авторы, несмотря на глубокие расхождения в своих идеологических
и политических симпатиях, были согласны относительно
базовой, основополагающей картины мира, вытекающей
из данных этой уникальной науки. В основе ее лежит противостояние
двух типов цивилизаций, предопределенных географическими
категориями. С одной стороны, речь идет о "талассократических",
морских цивилизациях, связанных с островным или
береговым типом существования, мореходством и торговым
строем. Пример этого типа - Карфаген, Афины, Португалия,
Британская империя, в современном мире - США. В первой половине
XX века в понятие талассократии включались страны
Антанты (за исключением России), т. е. западные республиканско-демократические
режимы. После 1945 года эта геополитическая
категория отождествилась с либерально-демократическим
лагерем и странами НАТО.
Вторым полюсом является теллурократическая цивилизация
- континентальная, авторитарная, сухопутная. Ее древнейшими
примерами могут служить Рим, Спарта, Византия,
позже Россия. Теллурократическая зона - это земли, довольно
удаленные от теплых морей, удобных для торговли береговых
зон. Это внутренние пространства континентов. Эта территория
называется также Heartland, или "сердечная земля". Макиндер
^ считает, что в настоящее время Heartland'OM являются земли,
прилегающие к центру евроазиатского материка, т. е. территория
России '.
Между "сердечной землей" и морской цивилизацией расположены
береговые зоны - rimland. За контроль над ними ведется
стратегическая борьба континенталистов и талассократов.
445
Такова в самых общих чертах картина геополитического видения
основных факторов государственного, цивилизационного,
идеологического и политического хода истории. В основе таких
воззрений лежит принцип "географии как судьбы".
Англосаксонские геополитики, применяя научные данные к
конкретной политической действительности, делали на этом основании
вывод о принципиальной и структурной противоположности
собственных интересов интересам континентальных держав,
в первую очередь России и Германии. На основании этого
самой большой опасностью представлялась перспектива русскогерманского
геополитического и стратегического альянса, так
как он мог бы укрепить беспрецедентным образом мощь двух
континентальных теллурократических держав.
Германские геополитики внимательно рассматривали выводы
англосаксов и приходили к аналогичным выводам, только с
обратным знаком. Так, Карл Хаусхофер, глава немецкой геополитической
школы, выступал за создание "континентального
блока" по оси Берлин - Москва - Токио *. Это представлялось
ему адекватным ответом на англосаксонский вызов.
Обычно историки-геополитики, говоря о континентализме,
заканчивают свой разбор школой Хаусхофера, считая ее прямым
антиподом англосаксонской линии. Но в этом-то и состоит самое
удивительное. Одновременно с Карлом Хаусхофером развивалась
полноценная и самостоятельная геополитическая доктрина,
еще более последовательная и законченная, нежели германская
модель, так как в отличие от двойственного положения Германии
здесь континентальный выбор был органичным, естественным
и единственно возможным. Речь идет о теориях Петра
Савицкого.
Савицкий является фигурой ничуть не уступающей по масштабу
Хаусхоферу или Макиндеру. Он представляет собой голос
той реальности, которую именуют Heartland, "сердечная земля".
И именно эта сугубо геополитическая категория, учитывающая и
принимающая весь объем уникального геополитического подхода,
всю колоссальную теорию "исторической функции пространства",
стоит в самом центре мировоззрения Савицкого и его сподвижников.
Это и есть Россия-Евразия. Россия-Heartland, РоссияСрединная
земля... Именно Савицкий является той личностью,
которая наиболее адекватно и последовательно дала осмысленный
и полноценный ответ на проблему, поставленную геополитикой
как наукой. Если американец Мэхэн (а позже Спикмен) выра446
знл основной вектор американской геополитики как магистральный
путь к принятию полноты ответственности за мировую талассократию,
к превращению в "главный остров" мира; если англичанин
Макиндер рассматривал талассократию как стратегическую
судьбу Англии и всего англосаксонского мира; если француз
Видаль дс ля Блаш полагал, что геополитическое будущее Западной
Европы (в частности, Франции) лежит в тесной солидарности
с Англией и Америкой; если немец Хаусхофер полагал, что
будущее Германии зависит от эффективного противостояния на
планетарном уровне западному талассократическому блоку, то от
лица геополитических интересов России последовательно и ответственно
выступал один-сдинственный человек - Петр Николаевич
Савицкий \ разработавший полноценную и развитую теорию
специфически русской геополитики, осознающей свою континентальную
миссию, радикально противостоящую талассократическим
тенденциям и принимающую свою материковую, сухопутную
и поэтому универсальную судьбу.
То досадное обстоятельство, что этот великий человек был незаслуженно
забыт, что его имя в контексте геополитической науки
практически не упоминается, является глубокой несправедливостью.
Без него и его идей геополитический дуализм представляется
неравномерным. Талассократический полюс и противостоящий
ему германский континентализм считаются классическими
позициями, породившими собственные школы и теории,
а русский полюс рассматривается как бессловесный, исполняющий
свою геополитическую миссию по инерции, бездумно и
не рефлекторно. Это абсолютное заблуждение, и тексты Петра
Савицкого являются прекрасным и выразительным опровержением
такого мнения.
Теллурократия в ее самой радикальной и последовательной
форме имеет свое выражение, свою школу, своих выдающихся
теоретиков. Оппозиция Востока и Запада, буржуазного меркантилизма
и либерализма, с одной стороны, и идеократических
форм - с другой, прекрасно осознавалась и осмыслялась евразийцами,
которые - в их левом крыле - довели логику этого
дуализма до самых последних выводов и... признали правоту
большевизма, выполнявшего, с геополитической точки зрения,
явно континенталистскую функцию.
Макиндер называл русские земли "географической осью истории".
Евразийская геополитика представляет собой концептуализацию
стратегических, культурных и духовных интересов
этой оси. В евразийцах ось истории обретает свой голос, пронзительно
и однозначно заявляет о себе.
5. Великоконтнвентальная утопия
Все упоминания о евразийцах и их истории постоянно сопровождаются
указанием на утопичность их воззрений, на их идеализм,
абстрактность. Именно в этой утопичности и романтизме
принято видеть причину их исторического краха. Но приглядимся
к этой проблеме внимательней. Большевики тоже были
утопистами, и их взгляды даже в общем контексте хаотических
настроений предреволюционной поры казались верхом экстравагантности
и мечтательности. И тем не менее эта небольшая секта
фанатиков смогла перевернуть устои гигантской, консервативной,
довольно пассивной страны. И после всех экспериментов,
даже закончившихся крахом спустя более 70 лет, вряд ли найдется
кто-то, кто осмелился бы утверждать, что коммунистический
утопизм помешал большевикам создать на определенный
период времени уникальное, новаторское, авангардное и сносно
функционирующее государственное образование. Тот или иной
утопический проект реализуется или не реализуется отнюдь не
из-за того, что он слишком абстрактен или далек от суровой реальности.
Причины гораздо глубже. Кстати, наряду с теми же
большевиками в России существовало множество иных, и мощных,
и решительных, и довольно фанатичных, партий (левые
эсеры или анархисты, к примеру), но они растворились в истории,
почти ничего не оставив после себя.
Утопизм, безусловно, присущ евразийскому мировоззрению.
Но он присущ вообще любому проекту, ведь сущность проекта
как раз и заключается в том, чтобы изменить актуальное состояние
реального положения вещей, а не концептуализировать
постфактум статус-кво. Заметим, что наиболее последовательный
"антиутопизм" привел самых радикальных либеральных
авторов (например, фон Хайека) к отрицанию и дискредитации
самого понятия "проект", распознанного как нечто "аморальное" ^
так как осуществление проекта сопряжено с насилием над существующим
де-факто положением вещей.
Поэтому указание на "утопизм", будучи справедливым, еще
ничего не объясняет. Да, многие евразийские предвидения ока448
зались либо не точными, либо слишком поспешными. Так, евразийцы
предвидели быстрый крах марксизма в России и перерождение
правящего режима под давлением внутренних энергий в
идеократическое государство Третьего Пути с доминирующей
консервативно-революционной идеологией. Они полагали, что
Православие и религиозный дух в скором времени вытеснят марксистскую
ортодоксию, и на место большевизма придет идеология
евразийства и его партийное выражение. Когда к концу двадцатых
годов стало очевидно, что такой поворот событий маловероятен,
евразийцы подошли к важнейшей для движения черте -
либо надо было признать (как Устрялов и национал-большевики),
что евразийский идеал в большевиках и воплотился, либо
надо было отказаться от основной идеи, признав правоту реакционного
и радикально антисоветского крыла эмиграции, утверждавшего,
что "Россия кончилась", что "весь народ впал в сатанизм"
и "продался дьяволу" и что только "интервенция Запада и
оккупация им России может изменить ситуацию к лучшему".
Это была самая драматическая эпоха для всего евразийского
движения. Бесконечная ностальгия по оставленной родине, усталость
от сирого эмигрантского существования, нарастающая неприязнь
к безразличному, эгоистическому Западу и его культуре,
моральный надлом и внутриэмигрантские склоки - все это постепенно
разрушило изначальный авангардный пафос, обессилило
вождей, внушило скепсис и сомнения рядовым активистам.
Георгий Флоровский, разочаровавшись во всем, выбрал крайне
правый путь, замкнулся в богословской тематике, переехал в
США и, начав с отстаивания абсолютной чистоты Православия ",
окончил тем, что стал лидером экуменического движения, которое
по всем параметрам глубоко чуждо православному духу.
Но оставим Флоровского и других критиков евразийства
справа. Гораздо важнее понять смысл евразийского замысла, основанного
на особой диалектике, самостоятельной и оригинальной
геополитической доктрине, уникальном духовном синтезе.
Евразийцы сформулировали в общих чертах модель Русской
Утопии, причем сочетающей в себе как резюме консервативных
славянофильских и народнических чаяний, так и футуристические
и мобилизационные авангардные мотивы. Эта евразийская
Утопия объединяла в себе критический реализм, строгое знание
об экономико-технической и промышленной стороне реальности
с предельным идеалистическим, духовным напряжением. Интуиции
Достоевского о всечеловеческой миссии русского народа,
традиционное учение о Москве-Третьем Риме, о Святой Руси,
ковчеге спасения и даже коммунистический хилиастический
мессианизм большевиков (Третьего Интернационала) - все эти
важнейшие тенденции русской истории, аспекты уникальной и
не имеющей аналогии Русской Судьбы переводились евразийцами
в форму законченного мировоззрения, одновременно и непротиворечивого,
и открытого для всех возможных форм уточнений
и нюансировок *.
Россия - особый континент, утверждали евразийцы. Этот
континент по меньшей мере равен по своему значению не просто
какой-то одной, европейской или азиатской, стране, но такой
крупной цивилизационно-географической формации, как Европа
или Азия (взятые в целом). Полновесное и всеобъемлющее утверждение
такой самобытности, вписанной в географию, культуру,
этническую психологию, цивилизацию, исторический путь
Русского Народа и Русского Государства является для евразийцев
осью их Проекта. Но и эта довольно сильная мысль не является
пределом дерзновенного мировоззрения евразийцев. В далекой
перспективе Русская Правда видится как высшая и уникальная
форма духовно-культурного, религиозно-исторического
синтеза, способного вместить в себя все высшие, световые, богоявленческие
аспекты и Европы и Азии, и Востока и Запада, чтобы
слить и утвердить их в эсхатологической благодати нового
Русского Рая, предчувствия которого пронизывают всю русскую
культуру, историю, литературу, поэзию, даже политику.
Евразийцы иногда применяли к самим себе название "третий
максимализм". Имелось в виду, что это движение столь же радикальное,
экстремистское, утопическое и предельное, как правые
и левые "максималисты" (монархисты и большевики). Но "третий
максимализм" представлял собой не абсолютизацию, доведение
до крайности одной из полярных тенденций (радикальный
модернизм или радикальный архаизм) за счет полного отрицания
другой. Евразийская Утопия предполагала особый, своеобразный
синтез, некое обобщение обоих максимализмов в головокружительной,
рискованной и сверхнапряженной модели. Можно
считать это "соблазном", как свойственно поступать более
умеренным темпераментам, более чиновничьим и обывательским
натурам... Но все великое требует невероятного напряжения
сил: творчества и созидания не бывает без риска.
Евразийцы не смогли приступить к реализации своего проекта.
Эмигрантская среда была бессильна и раздираема внутренни450
ми противоречиями, а вожди СССР считали, что марксизм является
самодостаточным учением, и даже если в Революции участвовали
национал-мессианские элементы, осознавшие большевизм
в мистико-религиозных терминах, то это следовало использовать
в прагматических целях. Но все же постепенно начав с
принципа "прав народов и наций на самоопределение", сами
большевики пришли к подлинному имперостроительству и реализовали
на практике некоторые существенные аспекты евразийского
плана (хотя и в усеченном, искаженном виде). Конечно,
евразийцы оказались прозорливей антисоветских сред в
эмиграции, постоянно заявлявших о скором конце большевиков.
Конечно, только евразийский анализ позволяет понять перерождение
в патриотическом, этатистском духе марксизма в
СССР. Конечно, только евразийская геополитика объясняет поведение
Сталина и позже Брежнева на международной арене. И в
этом смысле левые евразийцы и национал-большевики были абсолютно
правы, а их анализ событий той эпохи совершенно не
потерял актуальности (в отличие от полностью опровергнутых
историей "предвидений" реакционеров и антисоветчиков).
Но все же очевидно, что СССР так и нс стал той Великой Евразийской
Империей, Русским Раем, о которых грезили евразийцы.
Полной и совершенной трансформации не произошло, каких-то
важнейших компонентов не хватило для эсхатологического
синтеза.
И в этом свете трагическое свидетельство судьбы Петра Савицкого
приобретает значение символа. Его отказ от левого уклона
парижского отделения "Евразии" (хотя самого себя он и называет
в письме Струве в 1921 году "национал-большевиком"!*)
имеет огромное значение. Духовный вектор, солнечный православный
ориентир, даже понятый максимально широко, парадоксально
и новаторски, не просто один из компонентов евразийской
утопии, которым можно пренебречь по прагматическим соображениям.
Савицкий настаивает на том, что необходимо "различать
духов". Что "третий максимализм" - это все же не одна
из версий "максимализма красного", но нечто самостоятельное,
требующее своего собственного воплощения, своей собственной
истории, своей собственной партии, своего собственного пути.
И снова Савицкий оказывается прозорливее других. Тот зазор,
который существовал между советской идеологией, советской
государственной практикой, с одной стороны, и евразийским
проектом - с другой, и явился в конечном счете рычагом,
с помощью которого развалилось Великое Государство, потерпело
крах великое начинание. Лишенная идеологической гибкости
евразийцев, парадоксализма их философии истории, особой мистической
интегрирующей религиозности, их ясного геополитического
анализа, советская государственно-идеологическая конструкция
в конце концов разлетелась вдребезги, не в силах противостоять
агрессивному давлению извне и не в состоянии удовлетворить
адекватным образом культурно-духовных запросов
изнутри.
Утопия, как показал, в частности, наш век, вполне реализуема.
Но пока осуществлялись лишь ее промежуточные, приближенные,
искаженные версии, в которые уже изначально были
заложены подвох, порча, роковые элементы подделки, недодуманности,
несовершенства.
Евразийская Утопия (как и проекты Консервативной Революции
в широком смысле) - самая совершенная, логичная, последовательная,
непротиворечивая, жизненная, страстная, световая
и солнечная, а самое главное - так резонирующая с высшими
уровнями нашего национального духа, нашего исторического
пути.
Евразийский проект, в отличие от большевистского, не знает
печальных результатов поражения, а что еще хуже - вырождения,
превращения в самопародию, внутреннего разложения. Он
просто отложен на некоторое время. Видимо, сроки рождения
Великой Евразийской Империи еще не подошли. Но, строго говоря,
кроме этого проекта, никакого иного на данный момент не
существует: кроме него либо полная капитуляция перед Западом,
либо страусиная политика беззубого, архаичного, безответственного,
"археологического" консерватизма.
Пусть Савицкому, как и Устрялову, Артуру Мюллеру ван ден
Бруку, Тириару, Никиту'" не суждено было стать "Лениным евразийской
революции". Что ж, значит, он будет "евразийским
Марксом" или даже "евразийским Фурье".
Солнечная мечта о мире справедливости и братства, о Государстве
Духа и нового человека, о полной победе светлого разума
над мраком материи никогда не исчезнет из человечества или по
меньшей мере из русского народа. В противном случае от этого
человечества останется лишь кишащая масса эгоистических
мертвецов, последних людей, о которых пессимистически пророчествовал
Ницше. Но этого не будет, не должно быть...
А раз так, то евразийская мечта, высокий идеал Последнего
Царства, спасительной, богоносной России-Евразии обязательно
воплотится в жизнь. И исходя из высшей трансцендентной
логики мы уже сегодня с полным основанием и правом можем
сказать: евразийство просто обречено на триумф, на то, чтобы
стать главным духовным орудием Русской Борьбы и Русской
Победы - победы над хаотической, фатально дуальной, безысходно
гравитационной и энтропийной
Закладка в соц.сетях
