Жанр: Философия
Мысль и язык
...у чувства, т.е.
первоначально также непроизволен, хотя потом становится послушным
орудием мысли.
Если б природа не научила человека членораздельному звуку,
то сам он никогда бы не открыл, в какое положение следует
привести членоразделяющие органы, посредством каких нервов и
как возбудить голос, чтобы получить этот звук. Произвольное и
сознательное употребление слова необходимо предполагает непроизвольное
и бессознательное. Сознательность наша никогда не идет
далее наблюдения над способом, каким мы произносим звук, к
которому мы при этом относимся страдательно, как к готовому и
независимому от нас факту. На известной степени развития зависит,
по-видимому, от нашего произвола, произнести ли звук, или нет; но,
когда мы произносим, в сознании нашем есть только наша цель, т.е.
образ требуемого звука и связанное с ним смутное воспоминание о
том состоянии общего чувства, которое сопровождало движения
органов, нужные для осуществления этой цели. Участие произвола
видно здесь только в изменении цели, изменения же пружин,
ведущие к ее исполнению, происходят сами собой и остаются вне
сознания.
Возможность существования в душе звукового образа, как цели,
а вместе и весь процесс сознательного произношения, предполагает
такой же процесс, вполне бессознательный, хотя и происходящий
не без участия души. Примером последнего могут служить не
только те вполне обыкновенные случаи, когда волнуемая чувством
грудь невольно облегчается членораздельным восклицанием, но еще
больше общая ребенку с попугаем наклонность повторять звуки,
поражающие его слух. В ребенке и в птице, которая выучивается
произносить членораздельные звуки, потрясение слуховых нервов,
содействуя образованию представления в душе, вместе с тем с
физиологической необходимостью отражается в деятельности голосовых
органов.
Однако результаты доказывают, что сходство между человеком
и животным в ходе образования звуков далеко не полное. Членораздельный
звук все же есть исключительная принадлежность человека;
в криках животных наиболее близких к нам по устройству
тела, он вовсе не встречается, а в птицах - только как случайное
для их природы следствие усилий человека, или по крайней мере
как явление , не имеющее для их жизни и тени того значения,
какое оно имеет для нашей. Здесь сам собой представляется вопрос,
почему членораздельность свойственна только одному человеку?
Всякий ответ на это должен или предположить ясным самое понятие
членораздельности, или начаться с его разложения и уяснения,
Мысль, что исходной и единственной, доступной произволу точкой при
намеренном произношении звука служит его образ, находящийся в сознании, верна
только в применении к большинству говорящих, наделенных от природы слухом. Для
глухонемого, которого учат говорить, указывая на соответствие отдельных начертаний
звуков известным положениям и движениям органов, намеренно изменяемой целью
становится не образ звука, которого никогда не было в его сознании, а состояние
общего чувства, сопровождавшее произношение звука. За воспоминанием этого
чувства у него следует самое движение органов и звук.
которое может быть достигнуто разными путями. Физик, быть
может, мог бы открыть, что графические изображения звуковых
волн, производящих членораздельный звук, подобные тем, какие
найдены для музыкальных тонов, особенно правильны и симметричны
сравнительно с изображениями животного крика. Физиолог
мог бы исследовать движения органов, нужные для членораздельности,
и вместе отвечать на вопрос о причинах ее отсутствия в
животных тем, что хотя многие животные, судя по внешнему
устройству органов (голосовых струн, гортани, н5ба, языка и т.д.), и
были бы в состоянии издавать членораздельные звуки, но их нервы,
приводящие в движение упомянутые органы, лишены способности
верно рефлектировать потрясение слуха. Но чтобы остаться на
психологической точке зрения, нужно искать определения членораздельному
звуку не в том, что он такое - независимо от
сознания, а в том, как он представляется самому сознанию говорящего.
Ближайший источник звука для сознания и вместе для
психологии есть не дрожание нервов, как для физиологии, а чувственное
восприятие, известное состояние души. Звук со стороны
влияния его на нашу душевную жизнь представляется нам не
мерой, необходимой для успокоения организма, а средством уравнивать
душевные потрясения, освобождаться от их подавляющей силы.
Не всякому, конечно, приходилось спрашивать себя, какая
польза человеку крикнуть от испуга; но всякий, кто сознал свой
испуг и его проявление в звуке и кто поставлен этим в необходимость
смотреть на звук по отношению его к мысли, скажет, что он
крикнул от испуга. Развитое таким путем понятие о звуке предполагает
его соответствие свойствам душевных потрясений и заставляет
искать причины членораздельности в ее соответствии
отличительному характеру чувственности человека.
Членораздельность (die Articulation), говорит Гумбольдт, основывается
на власти духа принуждать органы к таким видоизменениям
(Behandlung) звука, какие соответствуют форме деятельности самого
духа. Между деятельностью духа и членораздельностью то общее,
что и та и другая разлагает свою область на основные части, соединение
коих образует такие целые, которые носят в себе стремление
стать частями новых целых. Сверх этого, мышление требует сочетания
разнообразия в единство. Поэтому необходимые признаки членораздельного
звука - а) ясно ощутимое единство и б) такое свойство,
по которому он может стать в определенное отношение ко всем другим
членораздельным звукам, какие только мыслимы.
а) Гласная и согласная - это простейшие стихии, на которые мы
разлагаем материал слова. В первой нас более поражает голос, звуковое
волнение воздуха, определяемое степенью напряженности гоUeb.
die Versch. 68-9.
лосовых лент; во второй - более заметен шум, происходящий от препятствий,
встречаемых звуком во внешних органах, начиная с гортани.
Они относятся друг к другу не как внутреннее и внешнее, не какЕсли скажем, что согласная есть форма гласной, то, хотя из этого и будем в
состоянии объяснить, что одна без другой существовать не может, но принуждены
будем прийти к нелепому заключению, что так как мы слышим согласную или
впереди или позади гласной, то и форма вообще может даваться нам прежде или
после содержания, отдельно от него, тогда как на деле такое отделение содержания
от формы невозможно. Если же предположим, что в самой согласной есть гласная,
потому что форма без содержания быть не может, то выйдет, что содержание, которое
мы привыкли считать самым важным в настоящем случае, не имеет для нас никакого
значения, потому что никто не ценит согласной по этой незаметной в ней гласной
стихии. Подобным образом следовало бы принять, что если согласная есть форма
гласной, то голос - форма дыхания, так что содержание (дыхание) будет возможно
без формы. Вводимое Беккером различие гласной от согласной, состоящее в том, что
материал (дыхание и голос) или вполне и так индивидуализированы в известной
форме, что в звуке форма преобладает над содержанием (как в согласных) или же
так, что материал (Stoff) не вполне индивидуализирован формой и преобладает над
ней (как в гласных) (Org. 33). Такое различие не имеет смысла. Всякий членораздельный
звук индивидуализирован вполне, потому что резко отличается от всех остальных:
преобладания формы над содержанием или наоборот в нем быть не может.
Гумбольдт, по-видимому, противного мнения: "в слоге - не два звука или более,
как может казаться по нашему способу писать, но один, произнесенный известным
образом" (170); но это только по-видимому, потому что он признает существование
двух, взаимно определяющих друг друга и определительно различаемых и слухом и
абстракцией рядов звуков, т.е. согласных и гласных.
^ У Гумбольдта прибавлено: "если при этом захотим считать тот и другой самостоятельными",
т.е. отдельно существующими. Мы этого не хотим, но несамостоятельность их
вовсе не такова, как несамостоятельность формы и материала или содержания.
.1 А.А. НОТЕЬНЯ ("5
стихиях слова, оказывается следующее. Как ни бесконечно разнообразны
гласные звуки всевозможных языков, но ряд их не может быть
продолжен или сокращен по произволу. В какое бы необыкновенное
положение мы ни привели свои органы и как бы ни был странен произнесенный
таким образом гласный звук, всегда он найдет определенное.
место в ряду, главными точками которого служат простые
гласные а, и, у и может быть объяснен этим рядом приблизительно
так, как сложные звуки е, о, которые в индоевропейских языках произошли
первое из аи, второе из ау. Гласные представляют для нас
такую же замкнутую, строго законную, имеющую объективное значение
систему, как музыкальные звуки и цвета. Мы чувствуем, что
так же напрасно было бы усилие выйти за пределы семи цветов радуги,
как и за пределы основных звуков.
Это не так ощутительно в ряду согласных, но тем не менее и они
делятся на группы, все члены коих имеют свое определенное место.
Не всем языкам свойственны все звуки, как не всем инструментам
- все тоны; в каждом языке есть своя система звуков, более или менее
богатая и определенная по отдельным составляющим ее звукам, но
всегда строго последовательная, потому что предшествующее дает в
ней направление последующему. Такой последовательности не противоречит
то, что по-видимому не во все периоды языка и не во всех слоях
говорящего им народа иностранные слова прилаживаются к туземным
фонетическим приемам, потому что или подобные слова остаются вне
языка, или же в действительности не рознятся с ним.
Нетрудно в этом единстве, стройности и законности, открываемых
нами в звуковых стихиях слова, найти соответствие раздельности восприятий,
характеризующей человеческую чувственность.
В нечленораздельных звуках мы встретим отдельные согласные
(напр. р - в ворчании собаки, губные в мычании коровы, гортанные
в ржании лошади), но вместе должны будем сознаться, что мы
находим их в животных криках единственно потому, что привыкли
слышать в человеческой речи. Лай или вой собаки, разделенный на
бесконечно малые частицы, заполнил бы каждую из этих частиц
чистой гласной или согласной; но органы собаки при этом нс
остаются ни на одно ощутимое мгновение в одном положении, и
звук, только что появляясь, уже переходит в другой, отчего для
одного наблюдателя он приближается к одному членораздельному
звуку, в глазах другого к другому. В животном звуке нет единицы
такой, как в человеческом языке - звук, слог, слово (в фонетическом
смысле), а потому он невыразим средствами человеческих
азбук, предполагающих такие единицы.
Членораздельность звука достигается далеко не сразу. Это видно из
того, что, с одной стороны, и человек под влиянием потрясений, имеющих
характер общего чувства, т.е. именно тогда, когда наименее заинтересован
своими звуками, издает нечленораздельные крики; с другой
- дитя, даже при более раздельных впечатлениях, при сознательной
речи, говорит неразборчиво. Кому случалось наблюдать, как дитя много
раз повторяет про себя непонятное слово, как оно забавляется движениями
своих органов слова, кто сколько-нибудь помнит свое раннее
детство, тот согласится, что "удовольствие, доставляемое человеку членораздельным
звуком, сообщает этому звуку определенность, разнообразие
и богатство сочетаний". Дитя воспринимает звук с гораздо
большей определенностью, чем животное; в этот звук оно переносит
свое субъективное удовольствие от движения органов и, находя в нем
самом эстетическую цену, останавливает на нем внимание. Так интерес,
возбуждаемый звуком, в свою очередь, становится мотивом большей
членораздельности, тогда как певчая птица, испытывая на себе
влияние своей песни, не замечает этого, не делает прежней своей песни
исходной точкой для новой и ограничивается своим субъективным, так
сказать, первичным удовольствием. Уже для ребенка произношение
звуков есть не только удовольствие, но и работа. "Человек, - говорит
Гумбольдт, - стремлением своей души вынуждает у своих телесных
органов членораздельный звук". " Это "стремление души" тождественно
с тем, какое образует язык и вообще делает возможным человеческое
развитие. Чистота звука от всякой посторонней примеси... (и все
признаки, связанные с этим) непосредственно вытекает из намерения
сделать его стихией речи" .
"Намерение придать значение и способность звука иметь его, и притом
не значение вообще (потому что такое значение имеет и крик животных),
а именно изображать мысль: вот все, что характеризует
членораздельный звук; кроме этого, нельзя в нем найти никакого отличия
рт животного крика с одной и музыкального тона с другой стороны"
. Таким образом, членораздельный звук определяется тем, для
чего он годится, как выше чувства человека характеризовались тем
развитием, основанием которого они служат. Другого определения
членораздельному звуку найти нельзя. В природе он встречается только
в человеческой речи, служит только для изображения м^сли, а потому
только от свойств мысли заимствует все свои признаки .
VII. Язык чувства и язык мысли
Оставивши в стороне нечленораздельные звуки, подобные
крикам боли, ярости, ужаса, вынуждаемые у человека сильными потрясениями,
подавляющими деятельность мысли, мы можем в члено'
НитЬ. Ueb. die Versch.72.
^ Многие другие места показывают, что под намерением (Absicht) Гумбольдт не
понимает здесь ничего произвольного.
" НитЬ. 69.
* НитЬ. 67.
' О рефлексивных движениях и членораздельном звуке см.: Loize. Mikr. II,
210-224. Ср. также; Steinlh. Gr. L. и Ps. §87. Lazarus. Das Leben der Seele. II, 37 след.
раздельных звуках, рассматриваемых по отношению не к общему характеру
человеческой чувственности, а к отдельным душевным явлениям,
с которыми каждый из этих звуков находится в ближайшей
связи, различить две группы: к первой из этих групп относятся междометия,
непосредственные обнаружения относительно спокойных
чувств в членораздельных звуках; ко второй - слова в собственном
смысле. Чтобы показать, в чем состоит различие слов и междометий,
которых мы не называем словами и тем самым не причисляем к языку,
мы считаем нужным обратить внимание на следующее.
Известно, что в нашей речи тон играет очень важную роль и нередко
изменяет ее смысл. Слово действительно существует только
тогда, когда произносится, а произноситься оно должно непременно
известным тоном, который уловить и назвать иногда нет возможности;
однако хотя с этой точки зрения без тона нет значения, но не
только от него зависит понятность слова, а вместе и от членораздельности.
Слово вы я могу произнести тоном вопроса, радостного удивления,
гневного укора и проч., но во всяком случае оно останется
местоимением второго лица множественного числа; мысль, связанная
со звуками вы, сопровождается чувством, которое выражается в тоне,
но не исчерпывается им и есть нечто от него отличное. Можно сказать
даже, что в слове членораздельность перевешивает тон; глухонемыми
она воспринимается посредством зрения и, следовательно,
может совсем отделиться от звука'.
Совсем наоборот - в междометии: оно членораздельно, но, это
его свойство постоянно представляется нам чем-то второстепенным.
Отнимем у междометий о, а и пр. тон, указывающий на их
отношение к чувству удивления, радости и др., и они лишатся
всякого смысла, станут пустыми отвлечениями, известными точками
в гамме гласных. Только тон дает нам возможность догадываться
о чувстве, вызывающем восклицание у человека, чуждого нам по
языку. По тону язык междометий, подобно мимике, без которой
междометие, в отличие от слова, во многих случаях вовсе не может
обойтись, есть единственный язык, понятный всем. С этим связано
другое, более внутреннее отличие междометия от слова... мысль, с
которой когда-то было связано слово, снова вызывается в сознание
звуками этого слова, так что, например, всякий раз, как я услышу
имя известного мне лица, мне представляется снова более или
менее ясно и полно образ того самого лица, которое я прежде
Humb. Ueb.die Versch. 67.
не видал, или же известное видоизменение, сокращение этого образа.
Эта мысль воспроизводится если не совсем в прежнем виде, то так,
однако, что второе, третье воспроизведение могут быть для нас даже
важнее первого. Обыкновенно человек вовсе не видит разницы между
значением, какое он соединял с известным словом вчера и какое соединяет
сегодня, и только воспоминание состояний, далеких от него
по времени, может ему доказать, что смысл слова для него меняется.
Хотя имя моего знакомого подействует на меня иначе теперь, когда
уже давно его не вижу, чем действовало прежде, когда еще свежо было
воспоминание об нем; но тем не менее в значении этого имени для
меня всегда остается нечто одинаковое. Так и в разговоре: каждый
понимает слово по-своему, но внешняя форма слова проникнута объективной
мыслью, независимой от понимания отдельных лиц. Только
это дает слову возможность передаваться из рода в род; оно получает
новые значения только потому, что имело прежние. Наследственность
слова есть только другая сторона его способности иметь объективное
значение для одного и того же лица. Междометие не имеет
этого свойства. Чувство, составляющее все его содержание, не воспроизводится
так, как мысль. Мы убеждены, что события, о которых теперь
напомнит нам слово школа, тождественны с теми, которые
были и прежде предметом нашей мысли; но мы легко заметим, что
воспоминание о наших детских печалях может нам быть приятно, и
наоборот, мысль о беззаботном нашем детстве может возбуждать
скорбное чувство, что вообще воспоминание о предметах, внушавших
нам прежде такое-то чувство, вызывает не это самое чувство, а только
бледную тень прежнего или, лучше сказать, совсем другое.
Хотя повторяя в мысли прежние воспоминания, мы прибавляем к
ним новые стихии, изменяем их обстановку, их отношения к другим,
их характер; но простые стихии нашей мысли при этом будут те же.
Так, та часть, которую я вижу в картине прежде прочих, не исчезнет
для меня и тогда, когда вместе с ней увижу и все остальные части;
первое мое восприятие, ставши рядом с последующими, составит с
ними одно целое, получит для меня новый смысл, но само по себе и
на мой взгляд сохранится неизменным в составляемом мной общем
образе картины. Чувство не заключает в себе никаких частей. Мы
знаем, что сила и качество чувства определяются расположением и
движением представлений, но эти представления только условия, а
не стихии чувства. Малейшее изменение в условиях производит новое
чувство, несохраняющее для сознания никаких следов прежнего. Подобным
образом мы можем знать, из скольких частей составлены духи,
но чувствуем только один неделимый запах, который весь
изменится от присоединения новых веществ к прежнему составу.
Мысль имеет своим содержанием те восприятия или ряды восприятий,
какие в нас были, и потому может старсться; чувство есть всегда
оценка наличного содержания нашей души и всегда ново. Отсюда понятно,
почему междометие, как отголосок мгновенного состояния души,
каждый раз создается сызнова и не имеет объективной жизни,
свойственной слову. Правда, мы можем вспомнить и повторить невольно
изданное нами восклицание, но тогда произносимый нами
звук будет уже предметом нашей мысли, а не отражением чувства,
будет названием междометия, а не междометием. Говоря "я сказал
ах", или отвечая односложным повторением звука ах на вопрос: "что
вы сказали", мы делаем это ах частью предложения, или целым неразвитым
предложением, но во всяком случае словом. Междометие
уничтожается обращенной на него мыслью, подобно тому, как чувство
разрушается самонаблюдением, которое необходимо прибавляет
нечто новое к тому, чем занято было сознание во время самого чувства.
Отсюда вытекает третий отличительный признак междометия. Понять
известное явление - значит сделать его предметом нашей мысли;
но мы видели, что междометие перестает быть само собой, как скоро
мы обратили на него внимание: поэтому оно, оставаясь собой, непонятно.
Разумеется, мы говорим здесь не о том непонимании, которое выражается
вопросом: "что это"? или утверждением "я этого не понимаю"; и
вопрос этот и утверждение ручаются уже за известную степень понимания,
предполагают в нас некоторое знание того, об чем мы спрашиваем
и чего не знаем. Непонятность междометия - в том, что оно совсем
незаметно сознанию субъекта. Если сообразить, что мы понимаем произнесенное
другим слово лишь настолько, насколько оно стало нашим
собственным (точно так как вообще понимаем внешние явления только
после того, как они стали достоянием нашей души), и что произнесенное
другим восклицание усваивается нами не как междометие, т.е. непосредственное
выражение чувства, а как знак, указывающий на
присутствие чувства в другом , то к сказанному, что междометие непонятно
для самого субъекта, нужно будет прибавить, что оно и ни для
кого непонятно. Не должно казаться странным, что междометие, будучи
рефлексией волнения души и возвращаясь в нее, как впечатление
звука, остается ей незаметным: сплошь да рядом - случаи, которые могут
нас убедить, что и своя душа потемки, что в нас множество восприятий
и чувств, нам совершенно неизвестных.
Непонятность междометия можно иначе выразить так: оно не
имеет значения в том смысле, в каком имеет его слово. Если б не препятствия
со стороны языка, мы бы не сказали, что восклицание, вынуждаемое
страхом, значит страх, т.е. мысль об нем, выраженную в
слове страх, подобно тому, как не сказали бы, что мгновенная краска
на лице значит стыд. Как часовая и минутная стрелки на двенадцати
не значат двенадцать часов, а только указывают на известное время,
как озноб или жар, скорость и медленность пульса, не означают болезнь,
а только служат ее признаками для врача; так и в междомеВ
этом смысле мы назвали выше язык междометий - общепонятным.
тиях наблюдатель видит бессмысленные сами по себе признаки состояний
души, тогда как в слове он имеет дело с готовой уже мыслью.
Вместе со многими другими остатками прежних периодов общечеловеческого
развития мы сохранили наклонность переносить в
животных замеченное нами только в себе, наделять их, например,
языком, который мы знаем только в человеке. Это будет верно
разве в том случае, если к языку отнесем мы и междометия и если
будем помнить, что внешнее различие между междометиями членораздельными
и нечленораздельными звуками животных указывает
на глубокую внутреннюю разницу душевных процессов в
человеке и животном. Обыкновенно мы принимаем свои слова в
слишком точном значении, когда говорим, например, что "собака
просит есть". Мы забываем при этом, что подобная просьба в
человеке есть явление очень сложное, предполагающее, кроме сознания
чувства голода, еще мысль о средствах его удовлетворения,
о лице, которое может доставить эти средства, о наших отношениях
к этому лицу, не допускающих требования, о различии требования
и просьбы, одним словом - многое такое, чего не можем предположить
в животном, если не хотим уравнять его с человеком по
способности к развитию. Лай или визг собаки, который нам кажется
просьбой, есть только рефлексия неприятного, испытываемого ей
чувства, есть движение столь же мало подлежащее ее наблюдению
и такое же невольное, как прыжок в сторону при виде занесенной
над нею палки. Звуки животных необъяснимы одними физиологическими
законами: они связаны с восприятиями и сопровождающими
их чувствами, ассоциациями восприятий, ожиданием подобных
случаев: но, повторяем, они не имеют значения, не понимаются и
не служат средствами производить понимание в других. Петух поет
в известную пору вовсе не затем, чтобы вызвать ответ другого, и
другой не отвечает ему, а поет сам по себе, потому что его
слуховые нервы, раздраженные криком первого, переносят свое
движение на голосовые органы. Собака не понимает обращенного к
ней слова, потому что в душе ее, как увидим, нельзя предположить
той формы мысли, которая выражается в слове и без которой было
бы невозможно понимание между людьми, но она побуждается
звуком к известным действиям, так как могла бы быть возбуждена
ударом, уколом. Если она начинает громче лаять, когда ей дольше
обыкновенного не дают есть, или если дитя, еще не говорящее,
усиливает свой крик при таких же обстоятельствах, то это опять
не от понимания значения лая и крика для других. В ребенке
чувство голода, вынуждающее крик, и действия окружающих его
лиц, удаляющие это чувство, при повторении ассоциируются, так
что если снова дано будет чувство с сопровождающим его звуком,
очередь будет способствовать усилению звука, который при этом
будет рефлексией и чувства ожидания и чувства голода.
Язык животных и человека в раннюю пору детства состоит из
рефлексий чувства в звуках. Вообще нельзя себе представить другого
источника звукового материала языка. Человеческий произвол застает
звук уже готовым: слова должны были образоваться из междометий^,
потому что только в них человек мог найти членораздельный
звук. Таким образом первобытные междометия, по своей последующей
судьбе, распадаются на такие, которые с незапамятных времен
потеряли свой интерьекциональный характер. К первым принадлежат
восклицания физической боли и удовольствия и более сложных
чувств, условливаемых не столько качественным содержанием мысли,
сколько ее формой (напр., восклицания удивления, радости, горя);
ко вторым, судя по корням теперешних языков, главным образом, если
не исключительно, междометия чувств, связанных с впечатлениями
зрения и слуха.
Выше мы упомянули, что междометие под влиянием обращенной
на него мысли изменяется в слово: теперь следует дольше остановиться
на том, как именно происходит это изменение, т.е. создание
языка, как приобретает человек умение понимать себя и других, в
чем заключается то, что мы называем объективностью значения, понятностью
слова?
Прежде всего обратим внимание на те условия образования
слова, которые могут са
...Закладка в соц.сетях
