Жанр: Философия
Мысль и язык
...нь обращаться к свойствам их внешних
причин. Как в звуке мы слышим самый звук, а не количество звуковых
волн, так музыка не гармоничнее для того, кто знает, как образуются
звуки и их сочетания, чем для другого, который, не зная
этого, просто поддается ее влиянию"^ Не трудно, стало быть, остаться
на психологической точке зрения, говоря о чувственных впечатлениях.
Что же касается опасности смешать эти последние с чисто
психологическими чувствами, то мы ей не подвергнемся, хотя, как
кажется, несколько отступим от теории, которой следует Вайц. С точки
зрения Гербарта нельзя видеть в голоде душевное чувство, потому
что такое чувство считается явлением вторичным и производным; но,
с другой, на которую мы указали выше, возможно другое заключение.
В данных общего чувства, а равно и осязания, вкуса и прочих,
заметны две стороны: 1) впечатления от свойств, приписываемых нами
внешним предметам и собственному телу и 2) оценка значения
этих впечатлений для нашего индивидуального бытия, испытываемое
по их поводу чувство удовольствия и неудовольствия. При таком различении
чувство голода хотя не может быть названо чувством в том
смысле, как благодарность, но заключает в себе стихии однородные
WaUz. Lehrb. d. Ps.2S6Mikr.ll.
169.
с этой последней, которые мы будем называть чувством и которые не
могут быть выведены из взаимодействия представлений, потому что
являются уже по поводу простейших чувственных впечатлений.
Различие чувственных впечатлений разных органов заключается
столько же в свойстве, сопровождающем их чувства, сколько и свойствах
объективного содержания - то и другое тождественны по связи.
Напряженность чувства находится в обратном отношении к раздельности
содержания впечатлений. Впечатления общего чувства
бедны содержанием и так не ясны, что ни отдать себе в них отчета,
ни передать их другому нет никакой возможности; но сила чувства
- неудовольствия - может быть так велика, что почти совершенно
подавляет содержание впечатления. Это легко заметить при сравнении
общего чувства с другими: приближая руку к огню, получаем
впечатление теплоты, т.е. осязанием познаем известное качество
предмета; вложивши ее в огонь, мы чувствуем боль, а свойство производящего
ее предмета для нас потеряно, так что если б мы не прибегли
к пособию других чувств, то и не знали бы, происходит ли эта
боль от пламени, от холода, или же от действия каких-нибудь едких
кислот. Подобным образом боль в языке от чего-нибудь жгучего уже
перестает быть вкусом.
Гораздо явственнее и разнообразнее сравнительно с общим чувством
впечатления вкуса и обоняния, и сопровождающее их чувство не
так сильно. Известный вкус или запах могут быть противны до рвоты,
до обморока, но даже и в таком случае они - не боль, и различаются
между собой не только по степени силы, но и по качеству,
так что мы не смешиваем, например, двух родов горечи, одинаково
для нас неприятных, и замечаем их тонкие оттенки.
Осязание может возбудить сильную степень удовольствия и отвращения,
но сопровождающее его чувство может быть почти совсем
незаметно при полной определенности содержания впечатлений, тогда
как вкус, запах непременно или приятны или неприятны, а безразличие
считается их полным отсутствием. Относительно
раздельности содержания довольно сказать, что осязание вместе со
зрением имеет пред другими чувствами то преимущество, что одновременные
потрясения нервов не смешиваются в нем в одно, как, например,
смешиваются впечатления обоняния, а совместно передаются
душе. На этом основано значение осязания для образования представления
пространства.
Чистый, но не оглушительный звук сам по себе нам более или менее
приятен, и только известные соединения звуков неприятно поражают
слух. При этом неудовольствие никогда не достигает степени
отвращения, как в трех низших чувствах.
Цвета, как бы ни безобразно было их соединение, не возбуждают
даже и той степени неудовольствия, какую вызывают диссонансы, о
которых мы говорим, что они "уши дерут" или "терзают слух". Во
всех впечатлениях зрения, кроме ослепительного блеска, который
скорее относится к общему чувству, мы не видим ничего нарушающего
правильное течение жизни нашего организма. Болезненное действие
известных цветов может быть следствием довольно редких
идиосинкразий, знаменательных для физиологии и психологии, но не
уничтожающих общего правила. Этому бесстрастию, с каким мы воспринимаем
впечатления зрения и слуха, соответствует бесконечное
разнообразие доступных нам оттенков звука и цвета, которых ни по
числу ни по определенности и сравнивать нельзя ни с какими другими
восприятиями.
По мере того, как с увеличением раздельности впечатлений, по
направлению от общего чувства к зрению, уменьшается сила сопровождающей
их физической боли или наслаждения^ все яснее и яснее
выступает другого рода оценка впечатлений, именно - чувство их
собственной красоты, независимой от согласия или несогласия с требованиями
нашего организма. Такой объективной оценки незаметно
в общем чувстве, но она есть уже в других, низших. Так, например,
мы уже не ограничиваемся животным удовольствием, какое доставляет
вкусная пища, а бессознательно переносим в нее это удовольствие,
в ней самой находим достоинства, которые могут нам открыться
только путем вкуса. Сладость предмета представляется нам его собственной
заслугой, его дружелюбным расположением к нам, горечь,
острота - злостью. Чтобы убедиться, что это не фраза, довольно
вспомнить, что, например, и в нашем и в других языках представлением
сладости обозначаются вполне объективные качества предметов,
например, в галицко-русском наречии солодкий значит милый. В
высших чувствах исчезает почти всякий след эгоистической оценки.
Мы убеждены, что в сочетаниях звуков и красок наслаждаемся не
нашим личным чувством, а тем, что звуки, краски расположены так,
а не иначе, и потому сами по себе хороши.
Наклонность наслаждаться в явлениях их собственным достоинством
нераздельна со стремлением искать в них внутренней законности.
Само собой, что и то и другое становится заметным не в то время,
когда душа воспринимает только отдельные чувственные качества,
потому что тогда эти восприятия еще близки к общему чувству, а
тогда, когда становится возможным сравнение этих восприятий,
получивших уже объективное значение. Каждому из сравниваемых
чувственных качеств человек назначает известное место в ряду других,
однородных, и весь ряд представляется одной стройной системой.
Природа самих восприятий содействует этому в различной мере. Так,
звук разлагается для нас на лестницу членов, коих расстояние друг
от друга, сродство и противоположность мы представляем вполне их
Вместе с тем уменьшается важность чувств для организма. Потеря зрения, слуха
может быть местным злом и совместима со здоровьем: гораздо опаснее потеря
обоняния и вкуса, а с прекращением общего чувства кончается жизнь.
собственным требованием; цвета менее определенным образом повторяют
ту же законность отношений, а впечатления других чувств
служат только слабым ее отголоском. Свойство звуков слагаться в законченные
и легко уловимые в целом сочетания раньше становится
понятно человеку, чем подобные же свойства других чувственных
впечатлений; искусство легче овладевает звуками, чем, например,
вкусами - и музыка всегда будет совершеннее поваренного искусства,
потому что легче построить гамму звуков, чем вкусов.
Как отдельные содержания восприятий, так систематизирует человек
и их общие формы - пространство и время. Человек, конечно,
не имел бы представлений пространства, если бы зрение и осязание
не передавали ему разом двух или нескольких впечатлений. Из свойства
этих чувственных данных человек бессознательно выводит их
пространство, и в этом, вероятно, не отличается от животных; но эта
форма становится для него законом самих чувственных явлений. Так,
например, восток - первоначально для нас там, где восходит солнце,
запад - там, где оно заходит; но мы видоизменяем эти чувственные
данные так, что упомянутые точки горизонта не меняются для нас
по временам года вместе с положением солнца, а остаются неподвижными
и служат законом действительных явлений: восток не там, где
восходит солнце, а там. где оно до,гжно восходить. Подобным образом
мы бы не в состоянии были делить время и сравнивать величину его
частей, если бы не встречали в природе периодического повторения
явлений, но полученные таким путем деления исподволь теряют для
нас свою случайность, течение времени становится неизменной мерой
движения, вовсе независимой от действительных явлений; день и
ночь, величины изменчивые, превращаются в неизменную величину
- сутки и т.д. Каждое мгновение, заполненное известным явлением,
кажется нам частью одного целого, которому ни начала, ни конца
мы не знаем, но которое мы принимаем за целое.
Таким образом, в ряду различных по органам чувственных восприятий
взрослого человека, рассматриваемых как одновременные
члены системы, замечаем, что раздельность восприятий и объективность
их оценки возрастают по направлению от общего чувства к так
называемым высшим, т.е. к зрению и слуху. Подобное увеличение
раздельности и объективности будет видно и в жизни всякого отдельного
чувства, взятого порознь. Во-первых: степень раздельности восприятий
одного и того же чувства и количество отношений, замечаемых
между ними, не есть нечто неподвижное, но возрастает с
развитием отдельных лиц. На каждом шагу встретим случай к подтверждающим
это наблюдениям. Тонкость слуха, свойственная музыканту,
тонкость осязания, замечаемая в слепорожденных и шулерах,
разборчивость вкуса гастрономов в большинстве случаев зависят не
от совершенства органов, не от того, что они с самого начала получают
другие внешние впечатления, а от упражнения, от привычки. При
равенстве условий, т.е. при тех же возбуждениях извне и при отсутствии
изменений в органах, раздельность восприятия может непроизвольно
и путем произвольных соображений увеличиваться до неопределимой
степени. На этом основании предполагаем, что если
ребенок получает те же впечатления, что и взрослый, то решительное
большинство их имеет для него то же значение, что для нас ощущения
общего чувства. Например, если на первых порах он произносит
только легчайшие сочетания губных согласных с о, то все остальные
членораздельные звуки существуют для него лишь в той мере, в какой
для нас мудреное слово чужого языка, которое мы слышали, но
повторить не можем, или сложный мотив, от которого нам остается
только известное чувство, а не воспоминание завершенного круга звуков.
И впечатления зрения вероятно представляются ребенку как более
или менее неопределенный свет, и только исподволь слагаются в
определенные очертания.
То же, по-видимому, и в жизни народов. Древние языки, по крайней
мере индоевропейские, имеют только три основные гласные (а, и,
у) и уже относительно поздно вырабатывают те неуловимые для непривычного
слуха средние звуки, какие встречаем во многих новых
языках. Это зависит не от невозможности принудить органы произнести
эти звуки, а от того, что они не замечались, хотя и могли случайно
встречаться в говоре. Кажется также, что в истории музыки
можно бы открыть увеличение любви к сложным модуляциям и сочетаниям
звуков, подобно тому, как в платье люди, стоящие на низкой
степени цивилизации, предпочитают яркие цвета, образованные
же - темные и бледные.
Во-вторых: в связи с раздельностью возрастает объективная оценка
чувственных впечатлений. Есть разница между грубым, хотя все
же не животным утолением голода и жажды, и наслаждениями гастронома
и знатока вин: во втором случае человек менее занят своим
личным чувством, чем свойствами самых потребляемых предметов.
Еще заметнее эта разница в сложных сочетаниях чувственных восприятий.
Древний и, как не совсем верно говорят, близкий к природе
человек, смотрел на природу только своекорыстно, что видно из языка
и поэзии; как детям, природа нравилась ему, на сколько была полезна;
если бы он обладал всеми техническими средствами искусства,
то все же ландшафтная живопись была бы для него невозможна.
Важность этой последней в наше время свидетельствует не только о
большом знании природы, но и о большом умении ценить ее самостоятельную
красоту.
В заключение повторим сказанное несколько выше, что движение в
развитии чувств становится для нас заметным не тогда, когда, по предположению,
они еще близки к общему чувству, а тогда, когда впечатления
их, сложившись в образы предметов, послужили каждое по-своему
для создания мира. Тем совершеннее наши чувственные восприятия,
чем прекраснее кажется нам этот мир и чем более мы отделяем его от
себя. Такое отделение не есть отчуждение: оно только осознание различия,
предполагаемое тем, что мы называем намеренным влиянием человека
на природу и свою собственную жизнь. Если мы таким образом
вносим в характеристику чувственности, с которой начинается развитие,
наиболее сложные явления душевной жизни, именно: отделение я
от нс я и связанные с этим изменения в оценке явлений, то это на основании
предположения, что уже самые первые воздействия души на
внешние возбуждения должны быть сообразны со всеми остальными ее
проявлениями: чувства человека в первое время его жизни характеризуются
тем, на что они пригодны при дальнейшем развитии. От этого
развития, которое нам известно из наблюдений над собою, заключаем к
свойствам чувств, лишенных развития, о которых судить иначе мы не
можем, потому что никакое наблюдение над ребенком не покажет, как
именно представляется свет, звук и прочее.
Таким же путем приходим к заключению о чувственности животных,
душевная жизнь коих известна нам еще меньше жизни ребенка.
Нельзя отказать животному в способности проекции восприятий: оно
угрожает, защищается, ищет пищу, вообще вне себя находит причину
своих ощущений. Механизм сочетания простейших чувственных восприятий
тот же в душе животного, что и в душе человека. Животное, как
и человек, одновременностью не смешивающихся между собой впечатлений
зрения и осязания принуждено ставить впечатление вне себя; и
для него, как для человека, к сочетаниям впечатлений этих двух
чувств присоединяются впечатления всех остальных, так, что если в
одно время с видимым образом предмета воспринимается и известный
запах, то впечатление запаха относится ко внешнему образу. Известно
также, что силой чувственных впечатлений многие животные значительно
превосходят человека и замечают предмет в такой дали и вообще
при таких обстоятельствах, при каких нам это было бы невозможно.
Но это не противоречит тому, что все восприятия животных более человеческих
приближаются к характеру общего чувства, становятся все
важнее для поддержания организма и бесплоднее для душевного развития.
Даже цвет и звук действуют на иных животных приблизительно
так, как на нас чувства боли и физического удовольствия. Красный
цвет приводит в ярость быка; индейский петух заметно раздражается
свистом; с одной из певчих птиц Южной Азии, которой, как говорят, довольно
раз услышать иное слово, чтоб повторить его, делаются судорогг.
от громких и не стройных звуков.
В замене объективности высших общее чувство достигает значительной
определенности, и на указаниях его основываются, вероятно,
многие из тех действий животных, которые нам кажутся
предвидением будущего, тогда как на самом деле они, по сути,
следствия уже совершившихся, но незаметных для нас перемен в
их организме.
Можно думать, что для животного внешние предметы существуют
только - как причины его личных состояний. Как гравюра
передает только свет и. тень, но не колорит картины, так в чувственности
животных преобладает эгоистическое чувство удовольствия
и неудовольствия и исчезает колорит, свойственный возбуждающим
их предметам. Одному человеку свойственно бескорыстное
стремление проникать в особенности предметов, неутомимо искать
отношений между отдельными восприятиями и делать эти отношения
предметами новых мыслей. Хотя некоторые певчие птицы
замечают, удерживают в памяти и повторяют гармонические промежутки
звуков (напр., переход от основного тона к терции и
квинте), но в собственном их пении такие промежутки встречаются
только случайно. Певчей птице недоступно то объективное и строгое
деление звуков, на котором основана человеческая музыка,
хотя, без сомнения, на нее совершенно иначе действуют высокие,
чем низкие тона. То же в восприятиях других чувственных впечатлений
и их форм, например, числа. "Без сомнения, три человека,
которые сходятся и расходятся, представляются животному не одной
массой, а тремя раздельными образами, которые на зрение
действуют иначе, чем два при таких же обстоятельствах. Если
замечать такие различия - значит считать, что животные считают;
но если считать - значит вместе сознавать, что 3 принадлежит к
бесконечному ряду чисел, занимает в нем определенное место
между двумя и четырьмя и может быть получено из этих последних,
посредством прибавления или вычета единицы, то животные
считать не могут и только человек может так ясно сознавать
отношения числа и меры" (Lotze).
Результаты развития животных так незначительны в сравнении с
теми, каких достигает человек, что и чувственность их должна стоять
многим ниже нашей. Независимо от явственного для сравнительной
анатомии и физиологии различия в строении и деятельности органов
чувств, на стороне человека есть необъяснимое, по-видимому, преимущество
в способности пользоваться возбуждениями, переданными
посредством органов, в излишке, так сказать, воздействия души, в отличающей
человека склонности к бескорыстному неутилитарному
наслаждению. В этом совершенстве восприятий, заметном уже в ребенке,
должна заключаться одна из причин того, что человек есть
единственное на земле говорящее существо' .
VI. Рефлексивные движения и членораздельный звук
"В чем бы ни состояло то возбуждение, в какое нервы
чувств приводятся внешними предметами, во всяком случае оно есть
физическое движение, которое, по закону инерции, нс может прекра'
О чувственных восприятиях ср.: Lolzc. Mikr.ll, 168 след.; StcinthnL. Gram. Log. и
Ps. §86,89,90.
титься, пока не встретит сопротивления, или не раздробится, передавшись
близлежащим частям организма. Если цель чувственных органов
- посредствовать при познании внешнего мира, то потрясениям,
которые производят в них известное впечатление в данное мгновение,
необходимо ослабляться так скоро, чтобы не противодействовать впечатлениям
следующего момента, или не искажать их посторонней
примесью. Пока физическое движение, возбуждающее чувства, незначительно
по величине, оно может уничтожаться частью в самом органе
посредством постоянно происходящей в нем перемены частиц,
частью употребляться на образование самого ощущения в душе, потому
что ощущение, как новое состояние души, субстанции, находящейся
в механическом взаимодействии со стихиями тела, образуется
не только по поводу возбуждения нервов: на самое его образование
истрачивается часть этого возбуждения. Так бывает при обыкновенных
впечатлениях света и звука; по крайней мере. сознанию незаметно
никакой особенной деятельности, уравнивающей их влияния.
Когда же внешние впечатления достигают болезноощутитсльной силы,
то следует ожидать соответственного увеличения мер к их устранению.
Назначение нервных нитей - доводить до мозга
возбуждения, полученные наружными их концами, а потому нельзя
думать, что упомянутые меры состоят в мгновенном прекращении
тока на середине пути, или в заметно усиленном разделении его силы
во все стороны. То и другое противоречило бы естественным отправлениям
чувственных нервов. Притом же можно считать общим
признаком организма то, что он устраняет опасные для себя потрясения
не новыми средствами, а теми же, которые действуют при здоровом
его состоянии. Итак, мы примем, что пока чрезмерное
потрясение не парализует нерва и тем не устранит дальнейших последствий
слишком сильного впечатления, возбуждение проводится
нервом до центральных органов и уже там умеряется воздействиями,
большими тех, какие можно заметить при обыкновенной силе возбуждений".
"В мозгу распространение возбуждения может происходить
по трем путям, потому что чувственный нерв встречает там
частью другие чувственные, частью растительные, частью двигательные.
Передача беспокойства нерва другим чувствам, следовательно
возбуждение другого ощущения, может быть только очень незначительна,
если цель чувств - посредствовать при познании внешнего
мира - должна быть достигнута. Притом же такое явление не подтверждается
опытом: самый сильный свет не возбуждает ощущения
звука, ни звук - запаха". Переход возбуждения на растительные
нервы симпатической системы мог бы быть безвреден и действительно
имеет месте в некоторых случаях. "Но главным образом
раздражение чувственных нервов передается двигательным и возбуждает
движения, посредством коих душа делает воспринимаемые
предметы объектами своих действий. Такая тесная связь нервов чувственных
с двигательными и ощущения с движением так необходима
при нормальном течении жизни, что не удивительно, если и болезненные
потрясения главным -образом уравниваются тем же путем, т.е.
посредством движений".
Рефлексию, т.е. преломление силы, действующей извне внутри
организма, можно принять за первоначальный источник движения
в организме, и самое движение - за средство уравновешивать и
делать безвредными потрясения, полученные телом; отсюда легко
заключить, что многие и притом самые необходимые для органической
жизни движения происходят или без всякого участия души,
подобно судорогам обезглавленного животного, при сильных внешних
возбуждениях, или без участия непосредственного, намеренного
и творческого. Жизнь организма должна бы прекратится при
самом своем зарождении, если бы необходимые для нее движения
появлялись не раньше тсгс времени, когда душа будет способна.
открыть их возможность. Уменье сосать, глотать, кричать и проч.,
предшествующее первым заметным проблескам душевной жизни
ребенка и общее ему с животным, может быть понятно только как
следствие телесного меха"г'.зма. Даже взрослый человек не догадался
бы, что ему следует кашлянуть, чтобы удалить из горла постороннее
тело, если бы сам организм не производил этого движения
без ведома души.
Рядом с собственно рефлексивными движениями, происходящими
от потрясений организма извне, например, с движениями уязвленных
членов, рвотою от действия отвратительной пищи, смехом
от щекотания, стоят движения, непосредственным источником коих
должны быть признаны известные состояния души. Таковы движения
при одной мысли об угрожающей нам опасности, рвота от
представления предмета отвратительного по вкусу,смех, производимый
безвредными и неожиданными противоречиями в мысли. Согласно
с приведенною выщ" мыслью, что часть силы, потрясающей
организм, истрачивается на образование ощущения в душе, Лоце
полагает, что "при предположении механического взаимодействия
тела и души и душевные потрясения не могут представляться ее
событиям, которые, оканчиваясь в самой душе, требуют еще особых
мотивов для проявления в теле: они с самого начала и сами по себе
- известное движение, так что нужны особые средства не для
того, чтобы сделать возможным их влияние на тело, а разве для
того, чтобы воспрепятствовать влиянию".
Движения, зависимые от состояния души, распадаются на две
"Sie sind von Anfang an i.'in gsvisses Quantum wirksamer Bewegung".
группы. Во-первых, в подергивании, которое испытывает человек,
увлеченный плясовой музыкой, видом пляски или фехтования, в
порывах разгневанного, который видит перед собой предмет своего
гнева и во всех невольных движениях, в малом виде изображающих
деятельность, о которой мы думаем, или представляющих ее
начала, есть нечто общее с возбуждающими их представлениями.
Движение здесь осуществляет самую мысль или стремится к указанной
ею цели. Но, во-вторых, движение может и не иметь такой
видимой связи с содержанием своего мотива. "Когда душа бесцельно
волнуется чувствами удовольствия или неудовольствия, тогда
деятельность ее обнаруживается главным образом в разнообразных
изменениях дыхания, или, точнее, проявляется только в этих изменениях,
потому что без них не обходятся и все остальные телодвижения.
Не одни только сильные чувства, как радость, гнев, печаль,
замедляют или ускоряют, усиливают или ослабляют дыхание; то
же в меньшем размере замечается и при чувствах, ускользающих
от наблюдения, даже при бесстрастном переходе мысли от одного
предмета к другому... Все эти движения с первого раза обнаруживают
замечательную особенность: они не производят ничего, не
имеют никакой внешней цели и служат чистейшим выражением
состояний души. Уже и сами по себе- они могли бы быть для
наблюдателя живым и верным изображением душевной жизни: но
природа приводит в связь органы дыхания с органом голоса и дает
возможность самым незаметным особенностям бесцельных волнений
души, изображаясь в звуках, передаваться внешнему миру ...
Так в царстве животном появляются звуки страдания и удовольствия,
которые более лишены определенного указания на предметы и
действия, чем самые грубые жесты, но как выражение даже тайных
движений души несравненно богаче всякого другого средства, какое
живые существа могли бы выбрать для взаимного сообщения".
Поэтому, в противоположность теперь уже невозвратно отвергнутому
мнению, что род человеческий только после долгого размышления
и выбора несколькими средствами сообщения дошел до мысли
о звуковом языке и на ней остановился, мы должны принять, что,
напротив, предоставленная физиологическая необходимость принуждает
душу выражать в звуке по крайней мере общий характер
ее внутренних состояний.
Вряд ли кто когда-либо отвергал необходимость связи чувства
со звуками вроде животных криков, смеха, плача, стона; но следует
сказать больше, что и членораздельный звук, внешняя форма человеческой
речи, физиологически однороден с упомянутыми явлениями
и также зависит от волнующего душ
...Закладка в соц.сетях
