Жанр: Философия
Мысль и язык
...ическая противоположность связывает части
организма в одно целое^ мы увидим, что единство членов организма,
по Беккеру, только в том, что, положим, глаз - не ухо, или, в
языке, глагол - не имя. Такая связь, однако, в глазах самого Беккера
недостаточна, потому что "противоположность только тем связывается
в мысли в органическое единство, что один ее член... принимается
в другой, один подчиняется другому. Такое соединение противоположностей
в единство, посредством органического подчинения... может
быть названо логической формой мыслит. И так это новое
единство было бы опять чисто формальное и не могло бы отделить
организм от неорганизма; но оно и логически невозможно, потому
что достигается взаимным подчинением противоположностей, которые
могут быть только соподчинены друг другу, как равные члены
высшего понятия.
После этого назвать язык организмом или органическим отправлением,
значит не сказать о нем ничего; но Беккер вводит язык в более
тесный круг органических отправлений в общепризнанном
смысле, и это служит для него источником новых ошибок. В своем
сочинении "Das Wort" он говорит: "Если признать язык органическим
отправлением, которое, подобно другим, дано в человеческом организме,
вместе с единством духовной и телесной жизни...; то вопрос о
происхождении языка будет иметь только такой смысл: каким образом
человек впервые пришел к совершению этого отправления?...
Способность дышать дается дыхательными органами; но для действительного
дыхания, кроме органов, нужно еще внешнее влияние
(Reiz), возбуждающее их к деятельности, в дыхании это возбуждающее
есть воздух, в пищеварении - пища. В применении к языку это
значит, что способность говорить дается органами слова, и вопрос
только в том, что именно возбуждает эти органы к деятельности? Органы
слова могут возбуждаться только духовной деятельностью, подобно
остальным органам произвольного движения, и разница лишь
в том, что последние вызываются к деятельности влиянием воли, а
первые - мыслью, познавательной способностью. Впрочем, так как в
единстве человеческого духа чувство и воля не отделены от мысли,
то и в отправлениях органов слова проявляется чувство и воля, и наоборот,
другие органы произвольного движения в мимике становятся
органами слова... Человек так же необходимо говорит, потому что
мыслит, как необходимо дышит, будучи окружен воздухом. Как дыхание
есть внешнее проявление внутреннего образовательного процесса
(Bildungsvorgang), а произвольное движение - воли; так язык
есть внешнее проявление мысли".
^ib. §7.
^ Org. d. Spr. §11.
^См.: Steinthal. Gr. L. u. Ps. §14.
16
Итак, темные стороны образования языка должны нам объясниться
сравнением его с физиологическим процессом дыхания, но, во-первых:
в дыхании и органы, и возбуждающий их воздух равно
принадлежат к области физических явлений и действуют по ясным
законам, в языке же не видно ничего общего между органами слова
и мыслью, и никакой физический или химический закон не определяет
деятельности мысли в языке. В дыхании воздух, возбуждающее
средство, проникает в легкие, приходит там в соприкосновение с
кровью, химически изменяется и затем вытесняется из груди; но разве
мысль проходит в органы слова, изменяется там таким известным
образом, как воздух в легких, и опять удаляется?
Во-вторых, воздух уже существует до дыхания, пища - до пищеварения,
но существует ли мысль до слова? На этот вопрос Беккер отвечает
в разных местах то утвердительно, то отрицательно. "Не следует
думать, - говорит он, - будто язык произошел таким образом, что человек
искал и находил звуки и слова, для выражения заранее готовых
в его душе понятий. Предметы природы необходимо появляются, как
скоро даны органические условия их существования, и такое органически
необходимое их появление мы называем рождением; рово тоже
рождается вместе с понятием, а не отыскивается для него" . "Мысль и
язык внутренне тождественны"; "мысль только в слове образуется и
усовершается, потому что предметы чувственного воззрения только
тогда становятся понятиями, когда превращены g предметы духовного
воззрения и в слове противопоставлены мысли" . Очевидно, что если
понятие рождается вместе со словом, или образуется только посредством
него, то не может в то же время служить возбуждением (Reiz) органов
слова, потому что в противном случае мы бы должны сказать, что и
в дыхании не воздух возбуждает дыхательные органы, а дыхание возбуждает
само себя. Однако мысль, что понятие образуется только посредством
слова, не может быть истинным убеждением Беккера. В
слове, по его мнению, мысль воплощается и получает определенность, а
между тем понятие гораздо неопределеннее, безобразнее чувственного
образа, который служит для него материалом, так что, создавая понятие,
слово должно бы терять один из основных признаков своей органичности,
именно "проявление общей жизни (идеи) в своих
частностях". Притом есть положительные ручательства, что Беккер
признавал существование не только мысли в зародыше, но и понятия,
до слова: "Только понятие вообще воплощается в звуке с органической
необходимостью; выбор же того или другого звука, в котором должно
воплотиться понятие, происходит с органической свободой" . Стало
быть, если даже будем помнить, что, по Беккеру, свобода тождественна
^Das Wort. Sleinihal. Gr. L. u. Ps. §24.
^Org. d. Spr. §4.
^StemthaL Gr. L. u. Ps. §15.
с необходимостью; то на основании одного слова выбор, предполагающего
существование понятия до слова, мы должны заключить, что Беккер
может себе представить только сознательное изобретение языка, а
не его "рождение", что несмотря на все усилия видеть везде необходимость,
он видит только произвол. Новое слово организм прикрывает у
него только битые-перебитые еще в прошлом веке понятия. Отношение
двух различаемых им сторон языка; логической (мысли) и фонетической
(звука) - чисто внешнее; единство мысли и звука в слове, подобное,
по его мнению, единству духа и тела в человеке, на самом деле
понимается им как случайная связь слова с обозначающим его письменным
знаком. Чтобы убедиться в этом, довольно будет нескольких
примеров того, как понимает Беккер отношение содержания слов к их
звукам в так называемых им глагольных корнях и грамматических
формах.
Глагольные корни. Оставя в стороне все логические беззакония,
совершенные Беккером, по поводу верховных противоположностей
деятельности и бытия, с которых идея мира начинает свое воплощение
и обособление, и по поводу отношения развития природы к развитию
человеческого ума,' мы согласимся, что "совокупность
понятий, выраженных в языке... есть продукт органического развития
разнообразия из единства". Высшее основное понятие, из которого в
уме человека выделяются все остальные, есть понятие деятельности
в ее чувственном проявлении, т.е. движения, самое понятие бытия, по
щучьему веленью, является производным, хотя оно, как органическая
противоположность движения, должно бы было самостоятельно, вместе
с этим последним, вытекать из общего высшего начала. Главное
родовое понятие "органически", посредством разложения на противоположности,
развивает из себя свои ближайшие видовые понятия, эти
таким же путем дробятся на свои виды и т.д. Самая общая противоположность
в понятии чувственного движения есть противоположность
деятельного (движущегося) бытия и объективного отношения.
Понятие движущегося бытия делится на противоположные понятия
движения живых существ и движения стихий природы, влияющих на
эти существа. Движение живых существ или обращено наружу, что
обозначено у Беккера словом ходить, или же есть движение внутреннее,
обращенное на самый организм, в нем самом заключенное, и обозначаемое
словом расти. В движении стихий различаются движения
света и звука (светить и звучать), воздуха и воды (веять и течь), соответствующие
четырем чувствам: зрению и слуху, обонянию и вкусу .
Понятиями объективного отношения называет Беккер понятия
действия, направленного на известный предмет и немыслимые без
^См.: Steinthal. Gt. L. и. Ps. §33, 34.
"Нет особого рода движения, соответствующего осязанию, потому что этому
чувству подлежат массы, которые сами не движутсч, а то'ько приводятся в
движение". Org. d. Spr. 75.
этого направления. Здесь - три пары противоположностей- давать и
брать, взять и решить, разрушать (действие враждебное) и покрывать
(защищать, охранять).
Полученные таким путем двенадцать "кардинальных" понятий, в
свою очередь, делятся на свои частные, между коими не видно даже
и противоположностей, и которые поэтому не имеют между собой уж
ровно никакой связи.
Понятия предметов и действий, не подлежащих чувствам, не имеют
в языке непосредственного выражения и обозначаются или своими
чувственными признаками (греч. Д^уси, говорю, потом - думаю)
или своими чувственными подобиями (Gegenbilder), как, напр., ведать
- от видеть^.
Если бы фраза о единстве мысли и звука в слове имела смысл в глазах
самого Беккера, то он должен бы был стараться доказать, что всякой
степени разложения верховного понятия соответствует известная
степень умножения звуковых форм для частных понятий; подобно некоторым
филологам старого времени, он должен бы выводить не толь
ко содержание языка из одного всеобъемлющего понятия, но и все
корни его из одного общего корня. Но это была бы очевидная нелепость,
а потому Беккер говорит следующее: "Понятие движения никогда нс
представляется чувственному воззрению в своей отвлеченной всгобщности,
но всегда в своей конкретной особенности, как движение птицы,
камня, реки ; так и в языке единое основное понятие не может выражаться
одним коренным словом, но уже с самого начала обозначаются
разными словами" . "Тем не менее, если несомненно, чт"; бескош IHOC
разнообразие понятий в германских языках развилось из понятии, выраженных
только 462 глагольными корнями "по Гримму), то это нс
меньшее чудо, чем то, что понятия, выраженные 462 глаголами, развились
из двенадцати кардинальных понятий" , т.е. если мы верим Грим
му, то должны верить и Беккеру, забывая ту разницу между ^тимп
щ двумя учеными, что первый доказывает, а второй - нет. Но дело в том,
1 что, по мнению самого Беккера, исходная точка языка - это 462 (или
сколько бы то ни было, но все-таки много) корня, а исходная точка "естественной
системы" понятий - одно верховное понятие деятельности
и 12 выведенных из него меньших. Из этого различия исходных точек
видно уже, что языку нет дела до этой системы. Сам Беккер очень удов
летворительно доказывает это следующим: метафизическая (или как
^Org. d. Spr. 26.
^См. указание на Фосса и Пассова в Griechische. Etymologie v. G. Curtius 79, 80.
^Но так как умственное рaзвитие начинается с чувственного восприятия, то
представленная Беккером система дифференцирования понятий не имеет ничего
общего с ходом развития человеческой мысли.
^ Org. d. Spr. 26
^Ib.
бы ее ни назвать) система понятий должна быть во всем оби.^тс.чьна
для всех языков; но на деле она не годится даже для одного немецкого,
потому что не только в разных языках, но и в одном и том же \?
понятие, напр.. жить. относится к различным классам, напр., к классу
идти. или веять, или смтчть -го[м.'ть) . Следовательно, и в самой системе,
и отношении ее к звукам - произвол. Звуки для Беккера сами по
себе, а значение само по себе; никто нс найдет ни малейшего соответствия
между его делением понятий (см. выше) и делением корней на корни
из одной гласной, из гласной с согласной к, т.п... из согласной к, т.п..,
с гласной и т.д. В языках есть система есть правильность (но не топор
ная симметричность), в постепенном развитии содержания, но отыскивается
она не априорическими построениями "В этимологии, -
говорит Потт, - решительно нельзя принять никакого другого распре
деления слов (Anordungs princip:. кроме генеалогического сродства"^
2. Формы. Чтобы показать, что и в грамматических формах сло
ва Беккер может себе представить только внешнее и случайное отношение
мысли и звука, начнем с часто им высказывавшегося
утверждения, что "язык есть только воплощение мысли". Формы
мысли, т.е. понятий и их сочетаний, рассматриваются в логике, iio отн
формы проявляются в грамматических отношениях слов: поэтому
грамматика, исследованию коей подлежат эти отношения, -находится
во внутренней связи"^ т.е., говоря точнее главной своей стороной
тождественна с логикой^. В доказательство мысли, которой \?посвящена
вся книга Беккера, именно, что язык есть воплощение только
общечеловеческих форм мысли, укажем только на следующее. В яаь.-
ке Беккер видит два рода форм: а) выражения взаимного отношения
понятий, посредством коего или частное подчиняется общему, или
наоборот (как в отношениях подлежащего к сказуемому, определительного
к определяемому, дополнительного к дополняемому); б) выражения
отношения понятий к категориям бытия и деятельности.
времени и пространства, действительности или недействительности.
возможности, необходимости, величины, т.е. выражения лица. числа.
времени, наклонения.
Логика одна и одни формы мысли для всех народов; поэтому и яз1м
ки, органические воплощения мысли, должны бы различаться между
собой только по звукам, а не по значению своих форм, должна сущест
вовать одна грам^атш.а (фи.Юуоф^кая, как ее называли в "тарину).
равно обязательная для всех языков . Но в деиствигел^ности. одни языьи
богаче формами другие - беднее, и это Беккер объясняет таким образом-
"Фор^ы выражения условлены фонетич ч ким развитием языка:
^Ср.: Org. d. Spr. 1)79.
^ Pott. Die Ungle.thheil menschlicher Rassen 2!3
^Org d Spr §10.
^ib §47
^Org. ti. Spr. Уоги^е /ur 2 lcm Ausg. XVI!1.
поэтому отношения во всех языках различаемые в мысли, не во всех
изображаются звуковыми формами, им исключительно принадлежащими.
Так, все языки различают отношения, которые мы (т.е. немцы)
обозначаем сослагательным и условным наклонениями, но языки славянские
и семитические не имеют для них особых форм, точно так и отношения
сказуемого ко времени, и дополнительные объективные
отношения конечно одинаково различаются всеми языками, но в одном
языке бывает больше времен и падежей, чем в другом . Совершенное
отсутствие флексий в китайском языке Беккер признает явлением неорганическим,
исследование коего может принести языкознанию только
такую рользу, какую физиологии - исследование уродливости орга
низмов . Но можно, умножая число случаев, в которых и совершеннейшие
языки не подходят под одну норму, дойти до того, что не останется
в языке ничего нормального. Например, если положим, что самое согласное
с логикой число падежей - это 2 прямых (именительный и
звательный) и 3 косвенных (винит., род" дат.), как в греческом, то нс
только языки, вовсе не имеющие падежей, но и латинский со своими
шестью, славянский с семью, санскритский с восемью - окажутся
уродливыми. Если же история языка покажет нам, что и в языке с
пятью падежами прежде их было больше или меньше, то и этот представится
нам законным воплощением мысли только в один момент
своей жизни.
Удерживаем предположение, что число мыслимых отношений остается
неизменным и что изменяются только звуки: тогда будет непонятно,
каким образом звуки иногда (т.е. лучше сказать всегда)
освобождаются от законов мысли, развиваются самосгрятельно, и даже
обнаруживают влияние на логическую стихию слова ; будет непонятно,
какими законами управляются эти звуковые изменения, создающие
или уничтожающие флексии, если они не подчинены мысли, которую
одну только должен бы выражать язык; но совершенно ясно будет, что
Беккер не может себе представить других отношений между стихиями
слова, кроме случайных. Мысль, по его взгляду, носится над словом, но
не воплощается в нем; она вполне развита сама по себе и звук слова для
нее только роскошь, а не необходимость. Начавши с полного отрицания
теории произвольного создания языка, Беккер под конец невольно со
шелся с ней в результатах, принял независимость слова от мысли и фи -
лософскую грамматику. Он на словах только уважает историческое и
сравнительное языкознание, на деле же видит в языке логическую сто
рону, при действительном существовании коей сравнение языков было
бы бесплодно, и ее только считает достойной изучения.
Ошибки Беккера были бы для нас весьма мало поучительны, если
Org. d. Spr. Vorrede zur 2-tem Ausg. XVIII. §49.
Ib. §9.
Org. d. Spr. Vorrede zur 2-tem Ausg. XVIII.
бы не определялись до значительной степени тем положением, в которое
он себя ставит, принимая за исходную точку сравнение языка
с непосредственными созданиями природы. Непрестанное движение
языка и его связь с тем, что называется свободой воли, свойства, о
которых Беккер не упоминает, но которые не могли быть устранены
из теории, отбросили его мысль на старые пути, которые он оставил
было за собой. Почти та же история повторилась и с довольно известным
лингвистом Шлейхером.
Шлейхер тоже начи,нает с положения, что мысль без языка, как дух
без тела, быть не может ; но вслед за тем противоречит себе, утверждая,
что отношения понятий, действительно существующие в мысли, могут
не выражаться звуками. Эта мысль предполагается его делением языков.
Слово языков односложных, как китайский, не выражающих звуками
отношений, есть "строго неделимая единица, как в природе
кристал^ч. Слово языков приставочных, грубо выражающих отношение
самостоятельными словами, приставляемыми к неизменному корню,
есть скорее почва для других неделимых, чем субъективное единство
членов, как в природе растение. В языках флектирующих, каковы индоевропейские,
в коих отношение выражается окончанием, не имеющим
самостоятельного бытия, и изменениями корня, слово есть опять единство,
как в односложных, но у^ке единство в разнообразии членов, как в
природе животный организм".
Строение совершеннейших языков, флектирующих, показывает,
что они были некогда односложными и приставочными: члены системы
наличных языков суть представители сменявших друг друга периодов
жизни языка. Но язык имеет историю только в том смысле, в
каком имеет ее растение и животное , а не в том, в каком существенный
признак истории есть свобода. Жизнь языка не есть непрерывный прогресс.
В исторические времена замечаем только падение языков, так
что, например, латинский язык гораздо богаче формами, чем происшедшие
от него романские; поэтому восходящее движение языка, о котором
- выше, должно быть отнесено ко временам доисторическим.
"История и я^ык (т.е. его создание и усовершенствование) - это сменяющие
друг друга деятельности человеческого духа". "Что в истории земного
шара дочеловеческий период, то в истории человека
доисторический: в первом недоставало самосознания (т.е. человека), во
втором - его свободы; в первом дух был связан в природе, в последнем
- в звуке, отчего там создание царства природы, а здесь - царства звуков.
В нашем же периоде дух мира сосредоточился в человеке, а дух чеSchleicher.
Die Spraclien F.uropas. Bonn, 1850.
' Ib. 7-9.
" Ib. II.
Те. "Der Weitgeiiil". который в iipiipo.'ie проявляется в своем "Andersxcin"
(инобытии), а в человеке - в своем "Ansich".
ловеческий оставил звуки, освободился от них. Могущественно деятельная,
преизобилующая творческой силой природа прежних периодов
мира теперь низошла до воспроизведения и не создает уже ничего
нового после того, как дух мира дошел до сознания в человеке; подобным
образом и дух человеческий, дошедши до сознания в истории, потерял
свою производительность в создавании своего конкретного
образа - языка. С тех пор поколения языков только воспроизводятся,
выражаясь все более и более" .
Здесь заключено и другое положение, именно, что "история и история
языка находятся в обратном отношении". "Чем свободнее дух раскрывается
в истории (т.е. чем богаче событиями жизнь народа, чем
больше в ней движения), тем более оставляет он звуки, вследствие чего
стираются флексии, отдельные звуки теряют свое значение и подпадают
действию физических законов органов слова, разлагающих оставленный
творческим духом организм слова, подобно тому, как
химические законы разлагают мертвый растительный или животный
организм". Так потери в языках народов романского и германского
племени несравненно значительнее, чем в славянских и литовском .
Положим, что дух мира сосредоточился в человеке, но тем не менее
продолжает жить и природа; точно так, хотя дух человеческий теперь
развивается в истории, но и первое его создание язык - не есть еще мертвое
тело. Два периода жизни человеческого духа: доисторический -
несвободный, и исторический - свободный, должны, поэтому, существовать
и теперь, как две совместные, хотя несовместимые, его стороны.
Признание этого заключается в том, что, по мнению Шлейхера, язык в
теперешнем своем виде есть предмет двух противоположных по характеру
наук: филологии и лингвистики. Первая смотрит на язык, как на
средство проникнуть в духовную жизнь народа, находит содержание
только там, где есть литература, имеет дело с историей, которая начинается
с появления свободной человеческой воли, и, по самым приемам,
есть наука историческая, вторая занимается языком ради его самого, не
имеет прямого отношения к исторической жизни народа, возможна и
там, где нет письменности и даже по приемам (непосредственное наблюдение,
сравнение, классификация по родам, видам, семействам)
есть наука естественная. То в языке, что вытекает из "естественной
природы человека" и не подлежит произволу, именно формы, вполне
относится к лингвистике; синтаксис, более зависимый от личной мысли
и воли, склоняется на сторону филологии; слог, определяемый волей
отдельного лица без раздела, принадлежит последней .
"Seitdem der Menschengeist... zu sich Каш".
^ Ib. 11-12.
* ib. 15-16.
* "Aus dem natiirlichen Wesen des M."
" Ib. 1-4,21.
Во всех изложенных здесь взглядах Шлейхера проглядывает незамеченное
им отсутствие единства в построении.
Во-первых, ложное понимание связи между словом и мыслью
обнаруживается в противопоставлении сознания и языка, дает место
утверждению, что отношения, находясь в мысли, могут не
выражаться словом. Это могло бы прямо повести ко мнениям XVIII
в" к отождествлению грамматики с логикой и признанию произвола
в языке: мысль может быть выражена чем попало; логические
формы неизменны, а потому должна быть одна только наука о
языке, именно общая грамматика, "философское понятие всего человеческого
слова" (Ломоносов). Разница между Беккером и Шлейхером
та, что сочувствием последнего пользуется не логика, а
лингвистика, которая, впрочем, легко может быть примирена с
общей грамматикой, потому что на свою долю оставляет только
звуки. Что же, кроме звуковых изменений, может быть содержанием
Шлейхеровой лингвистики, если отношения понятий существуют
независимо от своего выражения в языке? Какая разница, кроме
чисто внешней, звуковой, между приставочными и флектирующими
языками, если и в тех и других - то же единство мысли, в которой
понятия невозможны без своих отношений?
Во-вторых, не говоря уже о том, что "создание царства звуков"
при вышеупомянутом предположении не имеет цели, двойственность
в творчестве человеческого духа, которая, по-видимому, нужна
для поддержки сравнения языка с растительным и животным
организмом, опровергается самим Шлейхером. В синтаксисе и слоге,
входящих, по его словам, в круг предметов филологии, есть свобода;
но "строение предположения и весь характер языка" (а следовательно,
и слог) "зависит от того, как выражается звуками понятие
(Bedeutung) и отношение, от словообразования", принимаемого не
только в смысле образования корней и тем, но и частей речи,
склонений, спряжений: следовательно необходимость будет там, где
Шлейхер видит свободу. Наоборот, совершенно несправедливо, будто
"на язык, как предмет лингвистики, также невозможно влияние
произвола, как невозможно соловью поменяться песнью с жаворонком"
: говорят же люди на чужих языках. Гегелевское определение
исторического развития, как "прогресса в сознании свободы", которое,
как кажется, было в виду у Шлейхера, понимают не так, как
Шлейхер, для которого сознание и свобода противоположны необходимости,
а так, что свобода есть необходимое знание неуклонных
законов духа. С такой точки двойственность в человеческом духе,
противоположность между доисторической и исторической его дея^
Ib. 2.
Schleich. Ib. б-7.
Ib. 2.
^ Kuno-Fischer. Gesch. der Philos.l.38.
тельностью, должны быть устранены. Этим уничтожится двойственность
в языке, а вместе и возможность сравнивать его с кристаллом
или растением.
III. В. Гумбольдт
Приведенные теории представляют между собой более
мнимое, чем действительное различие. Их ошибки, которые уничтожают
всякую возможность научного исследования вопроса о происхождении
языка и задавили бы в самом зародыше историческое и
сравнительное языкознание, если бы ум человеческий не имел счастливой
способности не замечать до поры противоречия новых данных
старым теориям, их ошибки могут быть сведены к одной, именно к
совершенному непониманию прогресса. Для теории намеренного изобретения
прогресс языка невозможен, потому что имеет место только
тогда, когда уже не нужен; для теории Божественного происхождения
- прогресс должен быть регрессом, для Беккера и Шлейхера он
может существовать разве в движении звуков. Все упомянутые теории
смотрят на язык, как на готовую уже вещь (tpyov), и потому не
могут понять, откуда он взялся. С этим согласно их стремление
отождествлять грамматику и вообще языкознание с логикой, которой
тоже чуждо начало исследования исторического хода мысли'.
В непонимании движения языка заключены и остальные ошибки,
Из многих доказательств, убеждающих в совершенном различии логики и
языкознания (Steinthal. Gram. Log. и Psych. 145-224), мы приведем здесь только
определение логики, согласно со взглядом одного из глубочайших мыслителей нашего
века, Гербарта (ср.: Herbart. Lehrbuch zur Einleitung in die Philos. 4-te Ausg. 19, 51):
Логика есть наука об условиях существования мысли, независимых от ее
...Закладка в соц.сетях
