Жанр: Философия
Масса и власть
...нить приказ? Как удалось обезвредить
смертельную угрозу? Объяснение просто: в каждом из случаев
практикуется нечто вроде подкупа. Хозяин дает еду рабу
или собаке, мать кормит ребенка. Существо, состоящее в
подчинении, привыкает получать пищу только из одних рук.
Собака или раб получают пищу только из рук своего господина,
никто другой не обязан их кормить, да, собственно, и
не имеет права это делать. Отношение собственности состоит
отчасти в том, что пища им приходит исключительно из рук
хозяина. Ребенок же вообще не в состоянии сам себя прокормить.
С самого начала он не может обойтись без материнской
груди.
Между предоставлением пищи и приказом сложилась очень
тесная связь. Она ярко проявляется в практике дрессировки
животных. Сделав то, что от него требуется, животное получает
сахар из рук дрессировщика. Одомашнивание приказа
превратило приказ в обещание пищи. Вместо того, чтобы
обращать в бегство, грозя смертью, человек обещает то, что
больше всего требуется каждому живому существу, и строго
держит обещание. Вместо того, чтобы служить пищей господину,
вместо того, чтобы быть съеденным, тот, кому отдан
приказ, сам получает пищу.
Такая сублимация биологического приказа к бегству вырабатывает
в людях и животных своеобразную способность к
добровольному рабству, существующую в массе степеней и
Приказ 331
разновидностей. Но она не изменяет полностью сущность
приказа. Угроза по-прежнему живет в каждом приказе. Она
смягчена, но все равно за невыполнение приказа предусмотрены
санкции, они могут быть очень строгими; самая строгая
та, которая самая древняя, - смерть.
Отдача и страх перед приказом
Приказ как стрела. Им выстреливают и попадают. Приказывающий
целится, прежде чем выстрелить. Он хочет попасть
приказом в кого-то определенного: стрела всегда точно направлена.
Она торчит в ужаленном, который должен ее вытащить
и адресовать следующему, чтобы освободиться от принесенной
ею угрозы. Фактически процесс передачи приказа
развертывается так, будто бы получивший приказ извлекает
стрелу, натягивает собственный лук и выстреливает ею в следующего.
Рана в его собственном теле заживает, хотя и оставляет
шрам. У каждого шрама своя история - след именно
этой, вполне определенной стрелы.
Но тот, кто ею выстрелил, то есть тот, кто отдал приказ,
испытывает легкую отдачу. Речь идет, собственно, о душевной
отдаче, которую он испытывает, видя, что попал в цель.
Здесь аналогия с физической стрелой уже не поможет. Но
тем важнее всмотреться в след, который оставляет удачный
выстрел в удачливом стрелке.
Удовлетворение от исполненного, то есть успешно отданного
приказа заслоняет обычно все остальное, что происходит
со стрелком. В нем всегда налицо что-то вроде ощущения
отдачи: то, что он делает, запечатлевается в нем самом, а
не только в жертве. Множество отдач, скапливаясь, порождают
страх. Это особого рода страх, возникающий из многократного
повторения приказов, я называю его страхом перед
приказом. Он почти отсутствует в том, кто лишь посылает
приказы дальше, являясь передаточной инстанцией. Но он
тем сильнее, чем ближе отдающий приказы к самому источнику
приказов.
Нетрудно понять, как он возникает. Выстрел, убивший отдельное
существо, не оставляет в стрелке ощущения опасности.
Убитый ему не в силах повредить. Приказ же, который
грозит смертью, но при этом не убивает, оставляет память об
332 Элиас К-анетти
угрозе. Одни угрозы пусты, другие в самом деле действенны;
именно последние никогда не забываются. Тот, кто бежал перед
угрозой или поддался ей иначе, обязательно будет мстить.
Он всегда мстил, как только наступал подходящий момент;
тот, от кого исходила угроза, прекрасно это знает и все готов
отдать, лишь бы сделать обращение невозможным.
Чувство опасности, заключающейся в том, что все, кому
человек приказывал, грозя смертью, живы и помнят, опасности,
в которой он вдруг окажется, если все, кому грозил, вдруг
соединятся против него одного, - это глубоко запрятанное,
смутное и неопределенное (ибо невозможно знать, когда память
тех, кому грозил смертью, вдруг выплеснется в действие),
это мучительное, непреходящее и ничем не вытесняемое чувство
опасности я и называю страхом перед приказом.
Он сильней всего в тех, кто стоит на самом верху. В источнике
приказов, то есть в том, кто отдает приказы "из себя
самого", ни от кого другого их не получая, кто их, так сказать,
сам производит, - в том концентрация такого страха
выше всего. Он, этот страх, может долго оставаться связанным
и скрытым. Он может возрастать в течение жизни владыки
и выплеснуться наружу как мания цезарей.
Приказ многим
Нужно различать между приказом, адресованным одному отдельному
существу, и приказом, адресованным многим.
Это разделение содержится уже в биологическом прообразе
приказа. Некоторые животные существуют изолированно
и воспринимают вражескую угрозу также в одиночку. Другие
бродят стадами, и угрозу воспринимает все стадо. В первом
случае зверь бежит или прячется сам по себе. Во втором
бежит все стадо. Животное, обычно живущее в стаде, будучи
случайно застигнуто врагом в одиночестве, спасаясь, мчится
к стаду. Одиночное бегство и массовое бегство различны по
своей природе. Массовый страх бегущего стада - это древнейшее
и, если можно так выразиться, знакомейшее из массовых
состояний, вообще известных человеку.
Из этого состояния массового страха можно весьма правдоподобно
объяснить, что такое жертва. Лев, преследующий
стадо мчащихся в ужасе газелей, прекращает погоню, поймав
Приказ 333
одно из животных. Эта газель - его жертва в самом широком
смысле слова. Она дарит покой своим товаркам. Как только
лев получил, что хотел, и газели это заметили, страх исчезает,
из состояния массового бегства стадо переходит в нормальное
состояние: газели беззаботно щиплют траву, занимаясь
каждая чем угодно. Если бы у газелей была религия, а
лев был их богом, они могли бы, чтобы ублажить его алчность,
добровольно выдавать ему одну из товарок. Как раз
это и происходит у людей: из состояния массового страха
возникают религиозные жертвы, на некоторое время усмиряющие
бег и прожорливость опасной власти.
Масса в состоянии страха стремится быть тесно сплоченной.
При острой угрозе ей кажется безопаснее, если каждый
чувствует рядом другого. Ее природа как массы обусловливается
также и направлением бегства. Животное, которое выпрыгнет
и помчится в собственном направлении, подвергается
большей опасности. Но оно и чувствует опасность сильнее,
потому что оно одно, оно в большем ужасе. Единое направление
их совместного бегства можно назвать их "идеей":
их мощно гонит вперед то же, что сплачивает. Они не в панике,
пока не рассеялись, пока каждое мчится рядом с каждым,
повторяя его движения. Это массовое бегство, совершающееся
в параллельном движении ног, шей, голов, напоминает
то, что у людей я назвал ритмической массой.
Если звери окружены, картина меняется. Общее направление
бегства исключено. Массовое бегство переходит в панику:
все ищут спасения в одиночку, мешая друг другу. Круг
стягивается. В начавшейся бойне каждый враг другому, ибо
перекрывает путь к спасению.
Но вернемся к приказам. Приказ одному, как было сказано,
- не то, что приказ многим. Прежде чем обосновать этот
тезис, обсудим важное исключение.
Искусственное собрание многих - это армия. В армии
различие видов приказа снимается, в чем и состоит ее сущность.
Адресуется ли приказ одному, некоторым или многим,
он означает здесь абсолютно одно и то же. Армия существует
именно в силу постоянства приказа и его равенства
самому себе. Он приходит сверху, оставаясь строго направленным
и изолированным. Поэтому армия не имеет
права превращаться в массу.
334 Элиас Канетти
В массе же приказ распространяется горизонтально от сочлена
к сочлену. В начале он поражает сверху кого-то одного.
Но поскольку его окружают равноценные другие, он мгновенно
переправляет его дальше в их направлении. В страхе
он прижимается к ним теснее. В один момент все заражены
страхом. Кто-то срывается в бег, за ним другие, потом все.
В силу мгновенного распространения одного и того же приказа
они превращаются в массу и мчатся вместе.
Так как приказ распространяется мгновенно, он не образует
жала. Для этого не хватает времени: то, что могло бы
стать твердым элементом, сразу распадается. Приказ массе
не оставляет жала. Угроза, которая побуждает массовое бегство,
в этом же бегстве и растворяется.
Только изолированная ситуация приказа ведет к формированию
жала. Угроза, воплощаемая в приказе одному, не может
раствориться вовсе. Кто выполнил приказ в одиночку,
хранит в себе как жало, как твердый кристалл злопамятства,
свой не нашедший выражения протест. Он от него избавится,
лишь сам отдав такой же приказ. Его жало - это не что
иное, как скрытое точное отображение приказа, который был
получен, но не передан тут же дальше. Только выразив его,
можно получить избавление.
Приказ многим, следовательно, имеет совершенно особый
характер. Цель его - превратить многих в массу, и, поскольку
это удается, он не будит страх. Призывы ораторов, указывающих
путь, выполняют ту же функцию, их можно трактовать
как приказ многим. С точки зрения мгновенно возникающей
и стремящейся сохранить себя массы эти призывы нужны и
необходимы. Искусство оратора состоит в том, чтобы превратить
свои цели в лозунги, подав их так, чтобы способствовать
возникновению и сохранению массы. Он создает массу и держит
ее в живых силой приказа. Если это совершилось, совсем
не важно, чего он от нее потребует. Он может беспощадно
грозить и оскорблять собрание одиночек, и они заплатят ему
любовью, если таким способом он сплотит их в массу.
Ожидание приказа
Солдат на службе действует только по приказу. Что ему нравится,
а что нет - не берется в расчет: солдату в выборе
Приказ 335
отказано. Дилеммы перед ним не возникают: даже если он
медлит, задумавшись, куда идти, выбирает не он. Активные
проявления его жизни со всех сторон ограничены. Что делают
другие солдаты, то же делает и он вместе с ними, а они
как раз делают то, что приказано. Лишение возможности совершать
поступки, которые другими людьми, как он считает,
делаются свободно, заставляет его ревностно относиться к
тому, что он должен делать.
Часовой на посту лучше всего выражает психическое строение
солдата. Ему нельзя уйти, нельзя заснуть, нельзя двинуться
с места; исключение составляют лишь некоторые четко
предписанные операции. Его задача состоит в сопротивлении
любому позыву покинуть свой пост, в какой бы форме
этот позыв ни проявился. Солдатский негативизм, как это
можно назвать, есть становой хребет службы. Солдат подавляет
в себе удовольствие, страх, беспокойство, то есть все
текущие побуждения к деятельности, из которых складывается
обычная человеческая жизнь. Лучше всего это выходит,
когда он сам себе в них не признается.
Любое действие, которое он совершает, должно быть санкционировано
приказом. Поскольку это вообще трудно -
ничего не совершать, накапливается энергия ожидания. Жажда
действия возрастает до немыслимых масштабов. Но поскольку
действию должен предшествовать приказ, ожидание
переориентируется на приказ: хороший солдат всегда сознательно
находится в ожидании приказа. Это состояние всячески
поддерживается и культивируется, что хорошо видно в
позициях и формулах военного распорядка. Энергичность
солдата обнаруживается в тот миг, как он вытягивается перед
начальством для получения приказа. Формулы доклада выражают
напряженное ожидание и готовность исполнить еще не
отданный приказ.
Воспитание солдата начинается с того, что ему запрещают
гораздо больше, чем всякому другому человеку. За малейшее
нарушение грозит тяжелый штраф. Область запретного, знакомая
каждому с детства, у солдата разрастается до гигантских
размеров. Вокруг него вырастают стена за стеной, они
специально освещены и строятся намеренно у него на глазах.
Их высота и крепость соответствуют их отчетливости. На них
указывают постоянно, так что солдат не может сказать, что
336 Элиас К.анетти
он не знал. В конце концов он начинает двигаться так, будто
чувствует себя в их границах. Угловатое в солдате - это отклик
его тела на твердость и гладкость стен; он обретает стереометрическую
фигуру. Он - заключенный, который приспособился
к стенам тюрьмы, доволен ими, заключенный, в
котором протеста остается ровно столько, насколько его недоформировали
стены. Если других заключенных обуревают
мысли перелезть через стену, пробить ее, солдат признает
стены как новую натуру, как естественную среду, в которой
живет, частью которой является.
Лишь тот, кто нутром воспринял полноту запрета, кто научился
день за днем в каждой обыденной мелочи различать и
отклонять запретное, - только тот настоящий солдат. Ценность
приказа для него вырастает неизмеримо. Приказ для
него как вылазка из крепости, где сидишь слишком долго.
Он как молния, перебрасывающая через стены запретного и
убивающая только иногда. В пустыне запретов, простирающейся
во все стороны, приказ является как спасение - стереометрическая
фигура оживляется и приходит в движение.
Обучение солдата предполагает две формы восприятия
приказов: в одиночку и вместе с другими. Строевые упражнения
приучают к совместным движениям, одинаковым для
всех. Здесь ценится своего рода отточенность, которая лучше
достигается через взаимное подражание, чем в одиночку.
Человек превращается в копию всех прочих; возникает равенство,
которое при случае поможет трансформировать воинское
подразделение в массу. Но в принципе здесь преследуется
обратная цель: добиться, чтобы каждый солдат был
равен другому и при этом не возникала масса.
Будучи подразделением, они действуют по приказу, который
отдан им всем вместе. Но должна сохраниться возможность
их разделить', отозвать одного, двоих, троих, половину
- сколько нужно командирам. Совместные маршировки
- это внешность, лишь делимая группа управляема. Нужно,
чтобы приказ мог быть отдан любому числу солдат: одному,
десяти, всему подразделению. Его действенность не
зависит от того, скольким он адресован. Приказ тот же -
все равно, подчиняется ему один солдат или все вместе. Эта
сама себе равная природа приказа крайне важна, ибо исключает
воздействие массы.
Приказ 337
Кто отдавал приказы в армии, умеет избегнуть массы как
в себе, так и вне себя. Это потому, что он воспитан в ожидании
приказа.
Ожидание приказа паломниками
на Арафате
Важнейший момент паломничества в Мекку, его кульминация
- вакуф, или стояние на Арафате, это последняя остановка
на долгом пути к Аллаху, в нескольких часах от Мекки.
Гигантская масса паломников - до шестисот, семисот
тысяч человек - скапливается в окруженной голыми холмами
речной долине, теснясь вокруг лежащей посередине "горы
Милосердия". С вершины горы, где некогда стоял пророк,
несутся пламенные слова проповедника.
Масса скандирует в ответ: "Лабеикка йа Рабби, лабеикка!
Мы ждем твоих приказов, Господин, мы ждем твоих приказов!"
Этот зов не умолкает весь день, переходя в неистовый
вопль. Потом, будто в припадке массового ужаса - этот феномен
получил название ифадха, или поток, - все устремляются
прочь от Арафата в сторону местечка Моздалифа, где проводят
ночь, а наутро, как одержимые, бегут дальше - к Мине.
Это беспорядочное бегство, где все сталкиваются, падают, топчут
друг друга, каждый раз стоит жизни нескольким паломникам.
В Мине забивают и приносят в жертву огромное количество
животных, мясо тут же поедают, оставляя за собой залитую
кровью, усыпанную объедками и костями землю.
Стояние на Арафате - момент, когда ожидание приказа
массами верующих достигает высшей интенсивности. Это ясно
уже из формулы "Мы ждем твоих приказов, Господин, мы
ждем твоих приказов!", тысячекратно произносимой устами
толпы. Ислам, то есть преданность, приведен здесь к своему
наименьшему общему знаменателю, когда люди не способны
думать ни о чем, кроме как о приказах господина, и всеми
силами вымаливают этот приказ. Массовому страху, который
вдруг овладевает толпой и переходит в беспримерное массовое
бегство, имеется убедительное объяснение. Здесь прорывается
древняя природа приказа, который есть приказ к бегству,
хотя сами верующие и не в состоянии понять, почему
это так. Интенсивность их ожидания в массе до бесконеч338
Элиас Канетти
ности усиливает действенность божественного приказа, пока,
наконец, он не выливается в то, чем изначально является
любой приказ - в приказ к бегству. Приказ Бога обращает
людей в бегство. Продолжение бегства на следующий день
после ночи, проведенной в Моздалифе, показывает, что мощь
приказа еще не исчерпана.
Согласно исламскому пониманию, смерть человека - результат
прямого божественного приказа. Именно этой смерти
паломники стараются избежать, переводя ее на животных,
которых забивают в Мине, конечном пункте бегства. Животные
умирают здесь вместо людей - перенос, практикуемый
многими религиями, вспомним хотя бы жертву Авраама. Так
люди избегают кровавой расправы, уготованной им самим
Богом. Они доказали свою преданность, обратившись в бегство
по его приказу, но все же не отдали крови; земля напоилась
кровью массы убитых животных.
Не найти другого религиозного обычая, который бы демонстрировал
подлинную природу приказа ярче, чем стояние
наАрафате, викуф, и последующее бегство, ифадха. Сущность
ислама, в котором вообще религиозная заповедь несет
в себе непосредственность приказа, а также ожидание приказа
и приказ как таковой, проявляются здесь в чистейшем виде.
Жало приказа и дисциплина
Дисциплина составляет сущность армии. Но есть дисциплина
явная и дисциплина тайная. Явная дисциплина - это дисциплина
приказов; как было показано, строгое ограничение
источника приказов ведет к формированию крайне своеобразного
существа, скорее стереометрической фигуры, чем
существа, то есть солдата. Для него характерно постоянное
существование в ожидании приказа. Оно кладет отпечаток
на его облик и фигуру: солдат, который больше не ждет приказа,
- уже не солдат и форму носит только для вида. Строение
солдата очевидно, оно на виду.
Но явная дисциплина еще не все. Наряду с ней существует
еще одна - тайная, о которой не любят говорить и которая
сама себя старается не демонстрировать. Некоторые душевно
тупые типы не допускают ее даже в мыслях. Однако у
большинства солдат, особенно в наше время, она постоянно
Приказ 339
функционирует своим особенным скрытным образом. Это
дисциплина поощрения.
Может вызвать недоумение, что на столь общеизвестную
и понятную вещь, как поощрение, набрасывается покров тайны.
Но поощрение - это всего лишь публичный термин для
обозначения гораздо более глубокого феномена, который таинствен
хотя бы потому, что лишь немногим ясно, как он
работает. Поощрение - это слово, обозначающее скрытое
действие жал приказов.
Ясно, что эти жала скапливаются именно в солдате в ужасающем
количестве. Все, что он делает, делает по приказу:
ничего другого он не делает и не имеет права делать, таково
требование явной дисциплины. Его собственные спонтанные
побуждения подавлены. Он глотает приказ за приказом, и -
нравится ему или нет - прекратить это он не может. Каждый
исполненный приказ - а исполняются все приказы - оставляет
в нем свое жало.
Их накопление - стремительно развивающийся процесс.
Если это простой солдат, стоящий в самом низу военной
пирамиды, у него нет никакой возможности извлечь эти жала,
так как сам приказывать он не может. Он может только то,
что ему велят. Он подчиняется и коснеет в подчинении.
Изменить это состояние, в чем-то даже насильственно, можно
лишь путем поощрения, выдвижения в следующий чин. Как
только он продвинулся, у него возникает возможность приказывать
самому, и, начав приказывать, он начинает избавляться
от части сидящих в нем жал. Он оказывается - хотя пока лишь
частично - в ситуации обращения. Он может требовать того,
что раньше требовали от него. Характер ситуации тот же самый,
но его позиция в ней изменилась. Сидящие в нем жала
теперь обнаруживаются как приказы. То, что ему приказывал
его прямой начальник, теперь приказывает он сам. Это не значит,
что освобождение от жал зависит теперь только от него
самого, но он оказался в самой подходящей для этого ситуации:
он должен приказывать. Положения те же самые, слова те же
самые. Солдат стоит перед ним так же, как стоял он сам. Он
произносит ту же формулу, что выслушивал сам, тем же тоном,
так же энергично. Тождество ситуаций поражает, кажется, будто
все устроено специально, чтобы помочь ему избавиться от
жал. Стрелами, попавшими в него, он теперь жалит других.
340 Элиас К-анетти
Но хотя сидящие в нем жала наконец-то нашли себе применение,
даже более того, они должны теперь применяться,
он все равно продолжает получать приказы сверху. Теперь
идет двойной процесс: избавляясь от старых жал, он накапливает
новые. Конечно, теперь это переносится легче, ибо
начавшееся продвижение дает крылья - оправданную надежду
на будущее избавление.
Подводя итог, можно сказать: открытая армейская дисциплина
выражается в отдаче прямых приказаний, тайная
дисциплина - в повторном применении сохраненных жал.
Приказ. Конь. Стрела
В истории монголов бросается в глаза могучая изначальная
взаимосвязь между приказом, конем и стрелой. Именно в этом
соединении - основа быстрого и внезапного взлета их державы.
Нужно проследить эту взаимосвязь, что мы и делаем.
Биологически, как известно, приказ происходит из приказа
к бегству. Лошадь, как и другие родственные ей копытные,
всю свою историю была настроена на такое бегство, это был,
можно сказать, подлинный предмет ее истории. Лошади паслись
стадами, а стада привыкли к совместному бегству. Приказ
исходил от опасных хищников, угрожавших их жизни.
Массовое бегство случалось так часто, что стало чем-то вроде
естественного свойства лошадей. Как только угроза исчезала
или казалось, что исчезала, стадо впадало в прежнее беззаботное
состояние, когда каждый сам по себе и делает, что хочет.
Человек, усиливший себя лошадью, приручив ее, образовал
с нею новое единство. Он обучился ряду новых функций,
которые вполне можно истолковать как приказы. Они лишь
в малой части состоят из звуков, в основном же из нажатий и
подергиваний, передающих лошади волю всадника. Лошадь
понимает волю всадника и исполняет ее. Лошадь была так
необходима и близка этим конным народам, что между нею
и хозяином возникала совершенно личностная связь, своего
рода интимное отношение господина и подданного, в других
случаях невозможное.
Физическая дистанция, всегда имеющаяся между тем, кто
приказывает, и тем, кто подчиняется, например между хозяином
и его собакой, здесь снята. Тело всадника передает приПриказ
341
казания телу лошади. Пространство приказа сведено к минимуму.
Далекое, чужое, угрожающее, что воплощает в себе
изначальный характер приказа, исчезает. Приказ здесь особенным
образом одомашнен, в историю отношений живых
существ входит новое действующее лицо: верховая лошадьслуга,
на котором сидят, слуга, выносящий физическую тяжесть
господина и покорный каждому движению его тела.
Как это специфическое отношение всадника к лошади
влияет на получаемые всадником приказы? Сразу установим,
что всадник может передавать полученные им сверху приказы
своей лошади. Он добирается до назначенной ему цели не
потому, что бежит сам, он указывает цель лошади. Поскольку
это происходит мгновенно, приказ не оставляет в нем жала.
Он его избегает, передав приказ лошади. От несвободы, которую
нес приказ, он избавился, даже не успев ее толком
почувствовать. Чем скорее он исполняет приказ, прыгает в
седло и скачет, тем меньше жала в нем остается. Подлинное
искусство этих всадников, если говорить об их военных навыках,
состояло в том, что они сумели выдрессировать огромную
массу исполнителей, которым не колеблясь передавали
получаемые сверху приказы.
Военная организация монголов поражала особенно строгой
дисциплиной. Народам, которые подверглись их нападению
и вынуждены были покориться, а потому имели возможность
наблюдать их вблизи, эта дисциплина казалась самым
удивительным, с чем они когда-либо сталкивались. Для
персов, арабов или китайцев, русских, венгров или францисканских
монахов, посетивших монголов в качестве папских
послов, - для всех было непостижимым столь безусловное
послушание. Эту дисциплину монголы, или татары, как их в
основном называли, выносили легко, ибо частью их народа,
на которую ложился главный груз, были лошади.
Монгольские дети уже в возрасте двух-трех лет обучались
ездить верхом. Уже говорилось, как рано ребенок в ходе воспитания
оказывается нашпигованным жалами приказов.
В совсем раннем возрасте находящаяся рядом мать, потом -
из несколько большего отдаления - отец, потом те, кому по
должности доверено воспитание, да и вообще каждый взрослый
и каждый старший никогда не в состоянии удовлетворить
свою страсть к указаниям, приказам и запретам, адресо342
Элиас К-анетти
ванным ребенку. С самых нежных лет в нем копятся и копятся
жала, которыми и объясняются все причуды и неврозы его
последующей жизни. Он вынужден искать тех, на кого можно
будет перебросить свои жала. Вся жизнь, таким образом,
становится одним бесконечным поиском избавления или освобождения
от жал. И он не знает, почему совершает тот или
иной необъяснимый поступок, почему вступает в ту или иную
вроде бы бессмысленную связь.
Монгольский или киргизский ре
...Поділитися у соцмережах
