Жанр: Философия
Масса и власть
.... Но иголка вспыхнула и
нитка сгорела. Мастер был мертв. Иголка превратилась в мальчика,
который пошел домой к своим родителям.
Здесь целый ряд парных превращений: мышь и кошка,
рыба и сеть, фазан и сокол, яблоко и нож, просо и курица с
цыплятами, иголка и нитка. В каждой из пар одна сторона
противостоит другой, будь это живые существа или предметы.
Одна, представляющая мастера, постоянно преследует
другую, которая считается учеником, каждый раз ускользающим
в самый последний миг благодаря новому превращению.
Это великолепная и, благодаря превращениям, очень
динамичная охота. Обстоятельства меняются так же быстро,
как действующие лица,
Если обратиться к круговой форме, сразу приходит на ум
история Протея, рассказанная в "Одиссее". Морской старец
Протей, пастух тюленьих стад, вслед за своими подопечными
Превращение 367
раз в день появлялся на суше и, пересчитав их, ложился спать.
Корабль Менелая, возвращавшегося из Трои, встречным ветром
был прибит к берегам, где жил Протей, и никак не мог
снова выйти в море. Проходили годы, Менелай впал в отчаяние.
Но дочь Протея сжалилась над ним и поведала, что
нужно предпринять, чтобы схватить ее отца, обладающего
способностью предсказания, и заставить его говорить. Она
выкопала на берегу ямы, куда спрятались Менелай и двое его
спутников, и накрыла их тюленьими шкурами. Там, несмотря
на вонь, они терпеливо ждали, пока, наконец, на берег не
выбрались тюлени, не проявившие никакого беспокойства, а
затем из моря явился Протей, пересчитал тюленьи стада и
уснул. Менелай с помощниками набросились на старца. Тот
пытался ускользнуть, превращаясь во все, что только возможно:
сперва стал львом с роскошной гривой, потом - змеей,
потом - леопардом, потом - могучим кабаном. Менелай с
помощниками держали его крепко. Он превратился в воду,
потом в дерево с густой листвой; ни одно из превращений не
заставило их ослабить хватку. Потом Протей устал, принял
свой обычный образ, спросил, что им от него нужно, и рассказывал,
и отвечал.
Ясно, почему этот род бегства путем превращения называется
круговым. Все происходит в одном месте. Каждое превращение
- это попытка, так сказать, прорваться в новом
образе в новом направлении. Все напрасно, насильник не
ослабляет хватки. Об охоте нет и речи, она уже закончена,
добыча в руках, а превращения - это ряд попыток пленника
бежать. В конце концов он смиряется с судьбой и делает, что
от него требуют.
Последней я хочу привести историю Пелея и Тетис, которые
получили немалую известность как родители Ахилла.
Пелей был смертный, а Тетис - богиня, она не хотела
с ним соединиться, считая его недостойным. Он напал на
нее спящую в пещере, схватил и не отпускал. Она, как
Протей, прибегла к превращениям: становилась огнем и
водой, змей и львицей. Пелей ее не отпустил. Она превратилась
в ужасную скользкую каракатицу и обрызгала его
чернильной жидкостью. И это не помогло. Она вынуждена
была сдаться и после нескольких попыток избавиться от
потомства стала матерью Ахилла.
368 Элиас Канетти
Здесь тот же род превращений, что и в случае Протея, та
же ситуация пленения: насильник схватил, держит и не отпускает.
Каждое ее превращение - это попытка бежать в
новом направлении. Она словно бы носится по кругу, ища в
нем слабого места. Но найти не удается, и в конце концов
она вновь оказывается в центре всех превращений в своем
собственном облике как - Тетис.
История Тетис не добавляет, собственно, ничего нового к
рассказу о Протее. Она здесь приведена из-за ее эротической
окраски. Она напоминает вспышки распространенного и хорошо
известного болезненного проявления - истерии. Сильные
приступы этой болезни - не что иное, как ряд попыток
превращения с целью бегства. Больная чувствует себя в тисках
превосходящей силы, от которой не может избавиться. Эта
сила - мужчина, от которого она стремится убежать: мужчина,
который ее любил и которому она теперь принадлежит,
или мужчина, который только хочет ею овладеть, как Пелей.
Это может быть и священник, пленивший ее во имя Бога,
может быть дух или сам Бог. В любом случае важно, что жертва
ощущает эту силу в непосредственной физической близости,
чует на себе ее хватку. Все, что она предпринимает, в особенности
каждое превращение рассчитано на то, чтобы добиться
хоть некоторой свободы. Удивительно многообразие
совершаемых с этой целью превращений, многие из которых
демонстрируются лишь в зачатке. Одно из самых частых -
превращение в мертвого: оно себя хорошо зарекомендовало и
практикуется даже животными. Предполагается, что мертвый
будет оставлен в покое как не представляющий интереса. Жертва
остается лежать, а враг уходит. Это центральнейшее из всех
превращений: жертва оказывается настолько центром, что становится
неподвижным центром. Она пресекает любое свое
движение как мертвая, и противник удаляется. Ясно, как полезно
было бы Тетис и Протею притвориться мертвыми, если
бы, конечно, противники не знали, что они боги. Тетис не
стала бы возлюбленной Ахилла, а Протея не вынудили бы пророчествовать.
Но они боги и потому бессмертны. Им пришлось
бы здорово притворяться: ведь смерть - это то единственное,
в чем им никто бы не поверил.
Круговая форма бегства путем превращения придает истерии
ее характерный облик. Она же объясняет многообразие
Превращение 369
связей между явлениями эротической и религиозной природы,
характерное для этой болезни. Насильственное удержание
всегда побуждает к бегству, и попытки бегства всегда будут
кончаться неудачей, если удерживающий достаточно силен.
Совершенно иной характер имеют припадки шаманов. Во
время камланий шаман тоже остается на одном месте. Он
окружен кольцом зрителей. Что бы ни происходило с его духом,
его видимое тело должно оставаться там, где оно есть.
Иногда даже шаманы заставляют себя привязывать из опасения,
что тело может унестись вместе с духом. Так что круговой
характер камлания подчеркнут особо - как необходимостью
пребывать в посюстороннем центре, откуда исходит
все воздействие, так и наличием круга "болельщиков". Превращения
стремительно следуют одно за другим, достигая
невероятной сложности и интенсивности. Однако - и в этом
заключается сущностное различие - в противоположность
обычному истерическому припадку они не являются попытками
бегства. Благодаря превращениям шаман завлекает духов-помощников,
которые вынуждены ему подчиниться. Он
сам захватывает их, заставляя помогать в его собственных
предприятиях. Шаманство имеет активный характер, превращения
служат здесь увеличению собственной власти, а не
бегству от превосходящей силы. Пока вроде бы бездыханное
тело лежит там, где его покинул дух, сам дух шамана исследует
самые дальние области небес, а также и подземный мир.
Он взлетает как угодно высоко, при этом хлопая крыльями
как птица. Он ныряет и погружается как угодно глубоко, до
самого морского дна, где проникает в дом богини, которой
должен предъявить важное требование или просьбу. Но он
всегда возвращается в центр, вокруг которого толпятся соплеменники,
в страхе ожидая вестей из других миров. Бывает,
что во время странствий он ударяется в бегство или спасается
путем превращения, но в общем и целом планирует и
распоряжается он сам, сходство с Протеем и Тетис состоит
лишь в круговой природе его многочисленных превращений.
Теперь имеет смысл вернуться назад к линейной форме, с
которой мы познакомились на примере грузинской сказки
об учителе и ученике. Вспомним, мастер превратился в кошку,
чтобы поймать ученика, ускользнувшего в виде мыши.
Затем он становился сетью, соколом, ножом и наседкой с
370 Элиас Канетти
цыплятами. Каждое новое превращение определялось потребностью
нового вида охоты. Если иметь в виду мастера, то
речь идет о серии агрессивных превращений, о смене не только
вида, но и пространств охоты. Скачкообразность и масштабность
событий, соединяясь с коренным агрессивным намерением,
демонстрируют глубинное родство с протеканием другой
душевной болезни - мании. Маниакальные превращения
происходят с необычайной легкостью. В них - погоня и
прикосновение охотника, и тут же скачкообразные изменения
цели, если ему не удалось достичь желаемого, а охота
продолжается. В них - бесшабашное веселье погони, которая,
куда бы ни завела, все же ни на йоту не уклонится от
цели. Ученик в сказке - это постоянно меняющаяся добыча,
которая, становясь чем угодно, остается все же тем, что она
есть, то есть добычей. Мания - это пароксизм овладения
добычей. Здесь значимо только одно: обнаружить, догнать,
схватить. Само поглощение не играет особой роли. Охота становится
в полном смысле охотой, как только ученику удалось
ускользнуть из темного сарая. Она бы закончилась, и в
этом смысле маниакальный приступ миновал, как только
мастер смог бы водворить ученика обратно.
Именно в сарае мы находим ученика в начале сказки. "Он
думал, как выйти на свободу, но ничто не приходило ему в
голову. Время шло и шло, и он становился все печальнее".
Здесь мы сталкиваемся с началом состояния, противоположного
мании, а именно меланхолией. Поскольку здесь много
говорилось о мании, есть смысл кратко охарактеризовать и
меланхолию. Она возникает, когда возможности бегства через
превращения исчерпаны и все оказывается напрасным.
В меланхолии человек чувствует себя уже загнанным и схваченным.
Ускользнуть невозможно: превращения кончились,
нечего даже пытаться. Человек прошел по нисходящей: он
был добычей, служил пищей и превратился в падаль или экскременты.
Процесс прогрессирующего обесценивания собственной
персоны путем переноса находит свое выражение в
чувстве вины. Немецкое слово Schuld, то есть вина, первоначально
означало, что человек находится во власти другого.
Чувствует себя кто-то виновным или чувствует добычей - в
основе это одно и то же. Меланхолик отказывается от еды и
объясняет это тем, что не заслужил. В действительности же
Превращение 371
он не ест, потому что полагает, что сам уже съеден. Заставляя
его есть, лишь сильнее будят в нем это чувство: его рот как
бы направлен против него, ощущение такое, будто перед ним
держат зеркало. Он видит в нем рот, занятый едой, и то, что
едят, - он сам. Он всегда ел, и вот теперь пришло ужасное и
неотвратимое наказание. По сути, речь идет о самом последнем
из возможных превращений, которое маячит в конце
любого бегства, - о превращении в съеденное - и, чтобы
его избежать, каждый из живущих ударяется в бегство, превращаясь
кто во что может.
Самоумножение и самопоглощение.
Двоякий образ тотема
Из мифов, которые молодой Штрелов записал у северных
аранда Центральной Австралии, два нам особенно интересны.
Первый - миф о бандикуте, сумчатой крысе, в переводе
гласит:
"В начале все было в полной тьме. Ночь навалилась на
землю, как непроходимые дебри. Предок по имени Карора
спал в самом низком месте дна озера Илбалинтья. Только в
озере еще не было воды, а была сухая земля. Земля над ним
была красной от цветов и покрытой травами, и большой столб
раскачивался высоко над ним. Этот столб возник прямо среди
пурпурных цветов, росших в озере Илбалинтья. На его
корне покоилась голова самого Кароры. Оттуда столб достигал
самого неба, как будто хотел воткнуться в его свод. Это
было живое существо с кожей, гладкой как кожа мужчины.
Голова Кароры лежала у корня большого столба, так лежал
он с самого начала.
Карора думал, и желания приходили в его голову. Тут вдруг
из его пупка и подмышек появились бандикуты. Они прорвали
окружавшую его корку, выпрыгнули и стали жить.
И тогда начало светать. Со всех сторон люди увидели, как
появляется новый свет. Начало подниматься солнце и заливать
все своим светом. Тогда предок решил встать, потому
что солнце взошло высоко. Он сломал корку, которая его
окружала, и открытая дыра, оставшаяся после него, стала
озером Илбалинтья и наполнилась темным сладким соком
372 Элиас Кднетти
бутонов жимолости. Предок встал и почувствовал голод, так
как волшебные силы потекли из его тела.
Но он еще чувствовал себя в дурмане; медленно вздрогнули
его веки, а потом чуть-чуть приоткрылись. Он ощупал все
вокруг, пребывая в состоянии дурмана. Вокруг он ощутил
массу двигавшихся бандикутов. Теперь он крепко стал на ноги.
Он подумал, что голоден. Испытывая голод, он поймал двух
молодых бандикутов. Он сварил их немного дальше возле того
места, где стояло солнце, в раскаленной солнцем горячей
земле. Пальцы солнца дали ему огонь и горячие угли.
Когда он утолил голод, мысли его повернулись к товарищу,
который мог бы ему помочь. Но уже приблизился вечер,
солнце укрыло свое лицо за занавесью из бус, спрятало за
ней свое тело и скрылось с человеческих глаз. Карора погрузился
в сон, раскинув руки на обе стороны.
Пока он спал, из его подмышки появилось что-то в виде
трубки, в которой слышны голоса духов. Оно приняло человеческий
вид и за ночь выросло в юношу: это был его первенец.
В эту ночь Карора проснулся, потому что почувствовал
тяжесть на своей руке, он увидел рядом своего первенца, голова
которого лежала на плече отца.
Светало, и Карора встал. Он издал громкий вибрирующий
звук, пробудив этим к жизни своего сына. Тот встал и исполнил
церемониальный танец вокруг своего отца, украшенного
знаками из крови и перьев. Сын пошатывался, потому что
только наполовину проснулся. Отец стал трясти грудью и туловищем.
Потом сын возложил на него свои руки, и первая
церемония завершилась.
Потом отец послал сына убить еще несколько бандикутов,
которые мирно резвились в тени неподалеку. Сын принес их
отцу, который сварил их, как раньше, в раскаленной солнцем
земле, а приготовленное мясо разделил с сыном. Спустился вечер,
и скоро оба уснули. В эту ночь отец родил из своей подмышки
еще двух сыновей. Наутро он пробудил их к жизни тем
же самым громким вибрирующим звуком, что раньше.
Это повторялось много дней и ночей. Сыновья занимались
охотой, а отец приносил каждую ночь все больше детей,
в некоторые ночи их было пятьдесят. Но конец не заставил
себя ждать. Скоро сыновей стало так много, что они съели
всех бандикутов, которые сначала вышли из тела Кароры.
Превращение 373
Изголодавшись, отец послал сыновей на трехдневную охоту.
Они пересекли большую равнину. Долгими часами рыскали
они в высокой белой траве, в полутьме почти бесконечного
леса. Однако в белой чаще не было бандикутов, и им пришлось
возвращаться.
Это был третий день. Сыновья шли назад, голодные, усталые
и молчащие. Внезапно им в уши проник звук, напоминающий
звук трубки, через которую слушают голоса духов.
Они прислушались и стали искать человека, который мог
издавать этот звук. Они искали, искали и искали. Они тыкали
своими палками во все гнезда и любимые места бандикутов.
Вдруг выскочило что-то черное и волосатое и бросилось
бежать. "Это бежит валлаби - пустынный кенгуру", - воскликнули
они, и стали бросать ему вслед палки, и перебили
ему ногу. И тут они услышали слова песни, донесшейся от
подраненного животного:
Я, Тьинтерама, теперь охромел,
Да, охромел, и навечно пристал ко мне пурпур.
Я человек, как вы, а не бандикут.
С этими словами Тьинтерама убежал хромая. Удивленные
братья пошли дальше. Скоро они увидели отца, идущего навстречу.
Он привел их назад к озеру. Они расселись кругами
на его берегу, один круг за другим, как волны, расходящиеся
от камня, брошенного в воду. Но тут с востока примчался
поток сладкого меда из цветков жимолости, захлестнул и смыл
их всех в озеро Илбалинтья.
Старый Карора так в нем и остался. Сынов же поток понес
дальше под землей, пока не принес к одному месту в
чаще леса. Там они увидели великого Тьинтераму, которому
они случайно сломали ногу своими палками. Он стал великим
вождем. Карора же продолжал свой вечный сон на дне
озера Илбалинтья".
Второй - миф о Лукаре:
"В знаменитой Лукаре во время начала времен лежал на
берегу водоема погруженный в глубокий сон старик. Он лежал
под кустом, в корнях которого живут личинки червя уичети.
Над ним пролетали вечности, но его ничто не беспокоило;
он был как человек в бесконечном полусне. Он лежал там
с самого начала и не двигался, лежа на своей правой руке.
374 Элиас Канетти
Вечности пролетали над ним в его длящемся сне.
Когда он вздрагивал во сне, на него заползали белые личинки.
Они все время находились на его теле. Но старик не
двигался и не просыпался. Он лежал, погруженный в себя.
Личинки ползали по всему его телу, как стаи муравьев, старик
иногда осторожно смахивал с себя некоторых из них, не
пробуждаясь из дремы. Они возвращались назад и снова заползали
на него. Они проедали его тело. Он не просыпался.
Вечности текли дальше.
И вот однажды ночью, пока старик спал на своей правой
руке, что-то выпало из его правой подмышки, похожее на
личинку уичети. Оно упало на землю, приняло человеческий
облик и стало быстро расти. Когда настало утро, старик открыл
глаза и с удивлением увидел своего перворожденного
сына".
Дальше в мифе рассказывается, как точно таким же образом
было рождено целое множество людей. Их отец не демонстрировал
никакой реакции. То, что он открыл глаза, было
единственным признаком жизни. Он даже отказывался от
пищи, которую предлагали сыновья. Сыновья, наоборот, рьяно
копали личинок уичети в корнях близлежащих кустов. Они
их поджаривали и ели. Иногда они сами испытывали желание
превратиться в личинки. Тогда они произносили волшебную
фразу, превращались в личинки и уходили в землю. Потом
они показывались на поверхности и вновь принимали
человеческий облик,
"Потом пришел незнакомец, такой же человек, как они,
из далекой Мборинги. Он увидел толстых личинок братьев
Лукары, и ему их захотелось. В обмен он предложил собственные
личинки, которые были длинные, тощие и постные.
Братья своими копательными палками презрительно отбросили
в сторону связку его личинок. Незнакомец был оскорблен.
Он схватил связку братьев и бросился бежать, а они не
сумели его догнать.
Огорченные, они вернулись к отцу. Он почувствовал потерю
связки личинок еще раньше, чем они вернулись. Когда
грабитель вырвал у них личинки, он почувствовал острую боль
в теле. Он медленно поднялся и неверными шагами пошел за
вором. Однако он не получил связку, вор унес ее в далекую
Мборингу. Отец лег, и тело его превратилось в живую чуринПревращение
375
гу (священный памятный камень). Все сыновья стали чурингами,
и связка украденных личинок тоже стала чурингой".
В этих мифах повествуется о двух совершенно разных предках:
первый - отец бандикутов, или сумчатых крыс, второй
- отец личинок уичети. Оба животных - важные тотемы
аранда. Тотемы существовали, и соответствующие обряды
справлялись вплоть до дней, когда были записаны эти легенды.
Выделю характерные черты, свойственные обоим мифам.
Карора, отец бандикутов, сначала долго пребывает в одиночестве.
Он лежит в вечной тьме и спит, окруженный коркой
как панцирем, на дне пруда. Он бесчувствен и бездеятелен.
Внезапно из его тела возникает множество сумчатых крыс.
Они выходят у него из пупка и из подмышек. Встает солнце,
и солнечный свет побуждает их прорвать корку и выбраться
наружу. Он голоден, но чувствует себя как в дурмане. В этом
состоянии он шарит вокруг, и первое, на что натыкается, это
живая масса сумчатых крыс, окружающая его со всех сторон.
В другом мифе лежит под кустом и спит отец личинок,
имя которого не приводится. Он спит целую вечность. По
его телу ползают белые личинки. Они всюду, как стаи муравьев.
Время от времени он нежно смахивает некоторых из
них, но не просыпается. Они заползают обратно и въедаются
в его тело. В этой кишащей массе он спит дальше.
Оба мифа начинаются сном. В обоих другие создания появляются
через ощущение массы. Это самое прямое и непосредственное
ощущение массы - ощущение собственной кожей.
Один ощущает сумчатых крыс, шаря вокруг себя в полубессознательном
состоянии. Другой чувствует личинок на
коже еще во сне и осторожно смахивает некоторых, не стремясь
вовсе от них избавиться. Они возвращаются и въедаются
в его тело.
Это ощущение, когда тело покрыто бесчисленными мелкими
насекомыми, широко известно. Это не очень-то приятное
чувство. Оно часто появляется при галлюцинациях, например,
в случае Delirium tremens - белой горячки. Если это
не насекомые, то мыши или крысы. Зуд или укусы на коже
толкуются как работа насекомых или маленьких грызунов.
В следующем разделе мы будем говорить об этом подробнее,
там будет разъяснено и обосновано выражение "кожное ощущение
массы". Но есть, конечно, важное различие между эти376
Элиас Канетти
ми случаями. В мифах аранда это приятное чувство. Предок
ощущает нечто, появившееся из него самого, а не что-то враждебное,
надвигающееся извне.
В первом мифе говорится, что сумчатые крысы появились
из пупка и подмышек предка. Сначала они находились внутри
него. Этот отец - совсем особенное существо, его можно
назвать матерью массы. Неисчислимая масса выпрыгивает
из его тела, из мест, вроде бы не предназначенных для рождения.
Он выглядит как королева термитов, но такая, что
откладывает яйца из самых разных частей тела. Во втором
мифе говорится, что личинки там уже были. Сначала не упоминается,
что личинки появились из тела предка, они - на
нем или закапываются в него. Однако в дальнейшем изложении
появляются факты, по которым можно догадаться, что
первоначально личинки появились из него самого, что сам
он, собственно, только из них и состоит.
Ибо рождения, о которых здесь идет речь, необычны не
только потому, что рождает отец и рождает сразу огромные
массы, но и потому, что роды на этом не останавливаются и
на свет начинают появляться существа уже другой природы.
После того как Карора, отец сумчатых крыс, утолил голод,
настала ночь, и он уснул. Из его подмышки появилась
трубка, через которую слушают голоса духов. Она приняла
человеческий облик, и за одну ночь вырос юноша. Карора
почувствовал тяжесть на руке. Он проснулся, рядом с ним
лежал его перворожденный сын. На следующую ночь из подмышек
родились еще два сына. И так продолжалось много
ночей. Каждый раз их становилось все больше. В некоторые
ночи отец приносил по пятьдесят сыновей. Весь этот процесс
можно назвать самоумножением в самом точном смысле
этого слова.
Нечто подобное происходит и во втором мифе. Старик все
спит на собственной правой руке; ночью из правой подмышки
вдруг выпадает нечто, имеющее вид личинки уичети. Оно
падает на землю, принимает человеческий облик и быстро
растет. Когда наступает утро, старик открывает глаза и с удивлением
видит своего перворожденного сына. Этот процесс
повторяется, так рождается множество "людей-личинок".
Важно уже здесь подчеркнуть, что эти люди по собственному
желанию могут превращаться в определенного рода личинок
Превращение 377
и затем возвращаться назад в человеческое состояние.
В обоих мифах, следовательно, речь идет о самоумножении
и в обоих - о двойном рождении. От одного предка появляются
два разных рода созданий. Отец сумчатых крыс приносит
сначала множество сумчатых крыс, а потом множество
людей. Рождаются они одним и тем же способом. Они должны
считать себя близкими родственниками, ибо произошли
от одного отца. Они называют себя одним и тем же именем -
бандикуты. В качестве имени тотема оно означает, что каждый
человек, принадлежащий тотему, является младшим братом
сумчатых крыс, которые родились сначала.
То же самое относится к предку личинок уичети. Он -
отец сначала личинок, а потом людей. Люди - младшие братья
личинок. Все вместе они - живое свидетельство плодовитости,
свойственной великому предку соответствующего тотема.
Штрелов, которому мы очень и очень обязаны записью этих
мифов, нашел удачное выражение для обозначения этого качества.
"Предок, - пишет он, - представляет собой общую
сумму живой субстанции личинок уичети, как животной, так
и человеческой, наблюдаемой как целое. Каждая клетка в
теле прародителя, если можно так выразиться, - живое животное
или живое человеческое существо. Если предок - "человек-личинка",
то каждая клетка в его теле потенциально
является либо отдельной живой личинкой уичети, либо отдельным
живым человеком тотема личинки уичети".
Этот двойной аспект тотема особенно ясно проявляется в
том, что человеческие сыновья иногда испытывают желание
превратиться в личинку. Тогда они произносят волшебную
фразу, превращаются в личинки и уползают под землю к кустам,
в корнях которых обыкновенно водятся эти личинки.
Они могут вернуться оттуда и, если им захочется, принять
облик человека. Отдельные образы не утрачивают определенности,
это или личинка, или человек, но они могут превращаться
друг в друга. Ограниченность именно этим конкретным
превращением - ведь теоретически допустимо и огромное
множество других! - определяет самое природу тотема.
Их прародитель имеет дело лишь с двумя этими родами существ
и ни с какими более. Он символизирует их изначальное
родство, исключающее любое другое существо, которое
он также мог бы принести на свет. Его сыновья чувствуют
378 Элиас Канетти
желание принимать то один, то другой образ. Благодаря применению
волшебной формулы они могут удовлетворять его и
практиковать это превращение как врожденную способность.
Значение этого двойного образа тотема невозможно преувеличить.
В фигуре тотема зафиксировано и передано последующим
поколениям само превращение, а именно вполне
определенное превращение. В важных обрядах, служащих цели
приумножения тотема, оно выражается в драматической форме.
Это означает, что постоянно воспроизводится превращение,
воплощаемое фигурой
...Поділитися у соцмережах
