Жанр: Философия
Масса и власть
...к если
бы при фотографировании произошло наложение кадров.
В проходящих перед взором больного зверинцах, о которых
шла речь, появлялись иногда "несуществующие животные,
состоящие из фантастических комбинаций частей разных
животных"; уродцы и кикиморы напоминают об "Искушении
святого Антония" Грюневальда и о существах, которы390
Элиас К.анетти
ми населял свои полотна Иероним Босх.
Чтобы получить полную картину, нужно разобрать несколько
случаев Delirium tremens по отдельности. Только так можно
действительно увидеть, кто во что превращается, и высказать
догадки о том, как и почему это происходит. Кроме
того, вся картина протекания болезни, особенно полно представленная
во втором случае, поможет глубже проникнуть в
природу массовых процессов.
Первый случай - это хозяин постоялого двора, бывший на
излечении у Крепелина. Ниже приводится в чуть сокращенном
виде пересказ его бреда, длившегося примерно шесть дней.
"Ему казалось, это был Papustag, когда по земле бродит
черт. Он ударился головой о мраморную плиту, хотел ее обойти,
но внезапно, только он решил повернуть обратно, улица
оказалась перегороженной другой мраморной плитой. Обе
рухнули на него одновременно. Два отчаянных типа привезли
его на тележке к "Быку" и положили в гроб. Церемониймейстер
сверкающими ножницами пустил ему в рот два луча,
так что из него постепенно вытекла жизненная сила. Попросив,
он получил бокал красного вина, в следующем бокале
ему отказал с саркастической ухмылкой сам дьявол. Далее он
весьма благочестиво пожелал окружающим всяческих благ и
попрощался; тут к нему положили тела трех его дочерей.
В загробном мире он был наказан тем, в чем грешил на земле:
все время он чувствовал сильнейшую жажду, но стоило
ему потянуться к кружке или бокалу, тот исчезал из рук.
Наутро он вновь лежал на смертном ложе в "Быке", и
рядом - дети в образе белых зайцев. Начался крестный ход
католиков, в котором он должен был участвовать; участие
заключалось в том, что во время пения псалмов он давил в
задней комнате "Короны" лежащие на полу в огромном количестве
золотые очки, при этом каждый раз слышался выстрел.
Участники хода советовались, надо ли разрубить его на
куски или просто забить насмерть; хозяйка "Короны" была за
первый вариант при условии, что он поживет у нее подольше.
Он же хотел уйти, потому что ему не давали пива; тут появился
вахмистр, чтобы его освободить, муж хозяйки выстрелил
в него из револьвера и был забран в тюрьму.
В другой вечер на празднование в церкви собралась вся
протестантская община. Центром праздника был студентПревращение
391
корпорант, который вместе с пятьюдесятью своими товарищами
устроил перед началом службы что-то вроде циркового
представления на маленьких лошадках. Потом больной заметил,
что его жена с одним из родственников удалилась в алтарь;
спрятавшись за органом с одной из милосердных сестер,
он видел, как они оскверняли святыни. Но тут он оказался
запертым в церкви; стекольщик пропилил дыру в одном
из церковных окон, чтобы можно было по крайней мере
влить туда пива. При одевании оказалось, что все рукава и
отверстия в одежде заштопаны и зашиты, а карманы распороты;
больной оказался сидящим в ванне, окруженный семью
рыскающими под водой белыми зайцами, которые его все
время обрызгивали и кусали".
Новое окружение, то есть настоящие стены, о которых
больной в бреду не знает и на которые в самом деле налетает
головой, истолкованы как мраморные плиты. В своем воображаемом
мире он охотно оказывается окруженным многими
людьми, для которых он важный и разыскиваемый субъект.
На смертном ложе в "Быке" из него постепенно отсасывают
жизненную силу. Это как бы долгая, растянутая во времени
казнь, используемая им для того, чтобы собрать вокруг себя
зрителей, которых он держит благочестивыми увещеваниями.
Все желания замещает жажда, в потустороннем мире он
наказан муками Тантала. Трое дочерей, тела которых были
рядом, наутро, как и он, воскресли, но в виде белых зайцев.
Это говорит о их невинности, но также и об угрызениях совести,
которые он испытывает по их поводу.
Крестный ход католиков - это первое настоящее массовое
событие. Он вынужден в нем участвовать, но не вливаясь
в массу, а оставаясь в задней комнате; там лежат многочисленные
золотые очки, замещающие участников процессии.
Каждый раз, как он их давит, раздается выстрел; может быть,
это хлопушки для повышения тонуса участников празднества.
Однако ему в его закоренелой злобе представляется, будто
он стреляет в католиков. Участники хода, видящие его
насквозь, собираются на совет - обсуждают, как его наказать.
Это развитие ситуации у гроба. Теперь еще больше людей
собралось вокруг, чтобы его судить. Можно предположить,
что католики ему не очень по душе, но и к протестантской
общине, собравшейся на следующий день для своих торжеств,
392 Элиас Канетти
он демонстрирует не больше уважения, связав ее с цирком.
Это яркий пример перехода одной массы в другую. Община
превращается в цирк. У корпоранта, возможно замещающего
пастора, не меньше пятидесяти сотоварищей; лошади, как
тому следует быть, уменьшены; может быть, больной чувствует
удары их подков.
Для позиции, которую занимает в бреду этот больной, характерно,
как он наблюдает и видит поступки жены. Интересно
его отношение к платью: рукава и отверстия заштопаны
и зашиты, карманы распороты; оно приняло чудовищный
вид, его "органы" не функционируют. Можно вообразить
целые зверинцы таких превращенных предметов одежды, не
так далеко отстоящих от животных. Наконец, у семи зайцев в
ванне достаточно зубов, чтобы покрыть укусами его кожу.
Второй случай, который я привожу здесь в более связном
виде, почерпнут у Блейлера. Больной-шизофреник на 36 страницах
описывает свои переживания во время приступа белой
горячки. Можно возразить, что такой случай не типичен для
делирия. Мне же, наоборот, кажется, что именно он дает
многое для понимания массовых процессов в делирии. Галлюцинации
здесь более связны, превращения не так стремительны,
все в целом носит характер поэтической фантазии.
Даже краткие выдержки, следующие ниже, дают это почувствовать.
"От того, что я увидел, волосы на голове стали дыбом...
Леса, моря и реки, населенные ужасными человекозвериными
существами, которых никогда не видел человеческий глаз,
беспрестанно носящимися вокруг, и кругом мастерские всех
ремесел с работающими в них ужасными существами... Стенами
с обеих сторон было лишь море с тысячами маленьких
кораблей, их пассажирами были только голые мужчины и женщины,
удовлетворяющие свою похоть в ритме звучащей музыки,
причем каждый раз после удовлетворения за спиной
пары возникало одно из ужасных существ и протыкало ее
длинным копьем, так что море окрашивалось в кроваво-красный
цвет, но появлялись все новые толпы... Пассажирский
поезд, из которого вышло много людей. Среди них я услышал
голоса моего отца и моей сестры К., пришедших меня освободить.
Я отчетливо слышал, как они говорили друг с другом.
Потом я снова услышал, как моя сестра шепталась со старой
Превращение 393
женщиной; я звал ее изо всех сил, чтобы она меня освободила.
Она кричала, что она так и хочет, но старуха ее не пускает,
убеждая ее, что она навлечет несчастье на весь дом, и в
результате у меня ничего не изменилось... В слезах я молился,
я ждал смерти. Вокруг стояла мертвая тишина, и меня
толпами окружали призрачные существа. Потом явилось одно
из них и держало часы на некотором отдалении перед моими
глазами, что должно было означать, что еще нет трех часов и
они не могут говорить..."
Далее происходили переговоры между родственниками
пациента, желающими его выкупить сначала за маленькую
сумму, затем за более крупную. Другие голоса советовались,
как им убить пациента. Затем родственников заманили на
лестницы и сбросили в замковый ров, откуда доносились их
крики и предсмертное хрипенье. Потом появилась жена тюремного
надзирателя, которая отрезала кусок за куском его
тела от ног и до груди, жарила и ела. Раны она посыпала
солью. По шатким лесам пациента подняли на небеса, на
одно за другим, вплоть до восьмого, мимо ангельских хоров,
славящих его имя. Потом из-за какой-то ошибки он был возвращен
назад на землю... За столом сидели люди, ели и пило
что-то, источающее изысканный аромат, но когда ему протянули
бокал, бокал исчез из рук и он испытал ужасную жажду.
Потом он должен был часами считать и пересчитывать. Ему
протянули бутылочку небесного напитка, но только он хотел
ее взять, бутылочка раскололась, содержимое потекло между
пальцами, застывая нитями, как клей. Потом произошла большая
битва между его мучителями и родственниками, которую
он сам не видел, но слышал звуки ударов и стоны.
"Леса, моря и реки", которые здесь фигурируют, известны
нам как символы массы. Но здесь они как будто бы находятся
в состоянии преобразования в символы, а потому еще не
отделены от масс, которые ими замещаются. Они заселены
"ужасными человекозвериными существами, которых никогда
еще не видал человеческий глаз". Возникновение такого
количества новых существ путем комбинирования старых -
работа превращения. Здесь больной снова не участвует в превращении,
но тем активнее изменяется и превращается окружающий
его мир. Все эти новые создания являются перед
ним большими массами. Любопытно, что привычные моря,
394 Элиас Клнетти
леса и реки, в которых жизнь возникает и разворачивается
естественным образом, вдруг сменяются "мастерскими всех
ремесел". Производство также отождествляется с превращением
- точка зрения, которую горячечные больные разделяют
со многими примитивами. Ремесла раздельны, как существа
различного происхождения, и создается впечатление, что они
существуют, собственно, для того, чтобы быстро производить
в свет массы различных вещей. Речь идет об абстрактном трудовом
процессе и его результатах, он осуществляется теми же
комбинированными существами.
Потом снова появляются стены, на этот раз как море, но
заполненное уже не "человекозвериными существами", а тысячами
маленьких кораблей. В них сидят голые мужчины и
женщины, именно благодаря наготе равные друг другу, равные
также в силу своей зависимости от ритма музыки. Здесь
также речь идет о массовидности, на этот раз массовидности
пар и спаривания. Парами они протыкаются копьями, кровь
стекает в море, окрашивая его в красный цвет. Но являются
новые и новые множества пар.
"Пассажирский поезд, из которого вышло множество людей"
требует более подробного объяснения. Под поездом подразумевается
множество людей, которые весь долгий отрезок
пути движутся в одном и том же направлении, хотя и разделенные
стенками купе, но так, что они не могут разделяться по
собственному желанию, как это происходит, например, на станциях.
Там, куда они прибывают, оказывается достигнутой общая
для всех цель, даже если они отправлялись из разных мест.
В момент прибытия, уже на подходе к конечной станции, они
встают и скапливаются в проходе, стоя у окон. В этот момент
замечается легкая форма массового возбуждения: они здесь
вместе, соединенные общей целью. Движение, происходящее
после высадки, когда они сами проделывают последнюю часть
общего пути, то есть переход по перрону к вокзалу, знаменует
собой угасание этой легкой формы массы.
На наблюдателя высадка из поезда после того, как мимо
пронеслись чужие лица, прижатые к дверям и окнам, оказывает
совсем другое воздействие, чем на самих пассажиров. Для него
важно среди этих чужих лиц обнаружить одно или два знакомых
или найти того, кого он должен встретить. Следовательно,
для больного, который наблюдает, но сам не участвует, "поезд,
Превращение 395
из которого выходит множество людей" приходит как по заказу.
Можно добавить, что все это представляется на большом
вокзале, куда прибывает множество поездов.
"Смерть "почти сразу превращается в "мертвую тишину".
Хотя обычно мы понимаем под этим лишь особенно глубокую
тишину, для больного "мертвое" выделяется из этого
словосочетания; мертвые толпами окружают его со всех сторон
как призрачные существа.
По пути на небо он минует ангельские хоры, поющие ему
славу. Ничто не отражает лучше природу славы. Мечтающий о
славе мечтает именно об этом: о хорах существ, лучше всего
людей, бесконечно возглашающих его имя. Это тоже масса
мягкой природы. Однажды собравшийся хор остается на том
же самом месте и, как бы высоко он ни забирал, он не забирает
человека целиком, не забирает у него ничего, кроме имени.
Через весь отчет проходит спор между двумя враждебными
группами: с одной стороны, родственники больного, которые
хотят его освободить или выкупить, с другой - враги, стремящиеся
его убить. Предмет спора - он сам, точнее, его тело. Все
начинается с переговоров, сумма повышается, он обходится
родственникам все дороже. Сторонники его попадают в замковый
ров, где стонут и хрипят; о массах мертвых и умирающих
подробно говорилось при исследовании войны. Посаженного в
тюрьму пациента мучали на каннибальский манер, съедая кусок
за куском его тело. Спор между мучителями и родственниками
привел к большой битве; он слышал ее звуки, в частности,
стоны раненых. Этот бред содержит, следовательно, кроме
всего прочего, знакомую нам двойную массу, разряжающуюся в
войне. Конкретные этапы ее развития вплоть до самой битвы в
этом делирии сильно напоминают соответствующие этапы военных
действий у примитивов.
Можно сказать, что в этой болезни налицо буквально все
проявления массы. Их редко можно наблюдать в столь отчетливом
и концентрированном виде.
Подражание и притворство
Слова "подражание" и "превращение" часто неразборчиво и
неточно применяют для описания одних и тех процессов.
Целесообразно их развести. "Подражание" и "превращение"
396 Элиас Канетти
ни в коем случае не одно и то же, их тщательное различение
поможет лучше разобраться с процессами собственно превращения.
Подражание - это нечто внешнее, им предполагается, что
нечто находится перед глазами и его движения копируются.
Если речь идет о звуках, то подражание - не больше, чем их
точное воспроизведение. О внутреннем состоянии того, кто
подражает, отсюда нельзя сделать никакого вывода. Обезьяны
и попугаи подражают, но при этом, очевидно, совсем не
меняются. Им неизвестно, что представляет собой то, чему
они подражают, оно не пережито ими изнутри. Они могут
перескакивать от одного к другому, но последовательность, в
которой это происходит, не имеет для них ни малейшего значения.
Поверхностность облегчает подражание. Подражают
обычно какой-то отдельной черте. Поскольку это, по самой
природе явления, черта, бросающаяся в глаза, подражание
часто кажется способным охарактеризовать свой предмет, хотя
на самом деле этого не происходит.
Человека можно опознать по часто им употребляемым
определенным словосочетаниям, поэтому попугай, который
ему подражает, может в этом смысле о нем напомнить. Но
эти самые словосочетания вовсе не обязательно характерны
именно для этого человека. Может быть, это были фразы,
произнесенные специально для попугая. Тогда оказывается,
что попугай подражает несущественным чертам, и тот, кто не
в курсе дела, никогда не узнает по ним человека. Короче говоря,
подражание, или имитация, - это самый первоначальный
импульс к превращению, не получающий затем развития.
Такие импульсы могут следовать быстро один за другим
и относиться к самым разным предметам, что особенно наглядно
демонстрируют обезьяны. Именно легкость имитации
препятствует ее углублению.
Превращение же по отношению к двухмерности подражания
выглядит телом. Переходной формой на пути от подражания
к превращению, где остановка на полпути делается
сознательно, является притворство.
Выказывать себя другом, имея враждебные намерения, как
это делается во всех позднейших формах власти, - это ранний
и важный род превращения. Оно здесь "поверхностно", касается
только внешних признаков - шерсти, рогов, голоса, походПревращение
ки. Под ними прячется охотник, сущность которого, так же как
и его намерения, ими не затронута и под их воздействием не
может измениться. Это предельное разделение внешнего и внутреннего,
дальше которого пойти невозможно, полностью воплощается
в явлении маски. Охотник свободно владеет собой и
своим оружием. Но он господствует и над образом зверя, им
изображаемого. Он распоряжается сразу и тем, и другим. Он,
так сказать, является обоими одновременно и будет оставаться
ими, пока не достигнет своей цели. Поток превращений, на
которые он способен, остановлен: он занимает сразу две позиции,
причем одна находится внутри другой и обе четко отграничены
друг от друга. Внутреннее хорошо запрятано за внешним.
Дружественно-безвредное - снаружи, враждебно-смертельное
- внутри. Смертельное обнаруживает себя только в заключительном
акте.
Такая двоякость и есть крайняя форма того, что обычно
именуют притворством. Само слово в буквальном его смысле
(буквальный смысл немецкого Verstellung, притворство, -
перемена места, или положения) не могло бы быть нагляднее,
чем оно есть. Но оно применялось к столь многим гораздо
более слабым процессам, что утратило большую часть
своей выразительности. Называя притворством дружественный
образ, в котором скрывается враждебный, я пытаюсь
восстановить строгий смысл этого слова.
"У одного мойщика был осел, способный носить необычайно
большие грузы. Чтобы его прокормить, мойщик накинул
на него тигриную шкуру и, когда спустилась ночь, вывел
на поле, принадлежащее другим людям. Осел спокойно поедал
чужой урожай, ибо никто не осмеливался прийти и прогнать
его, принимая его за тигра. Но однажды появился охотник.
Облачившись в серую как пыль накидку и держа наготове
лук, он стал подкрадываться к хищнику. Увидев его, осел
возбудился от любви, ибо принял его за ослицу. Он закричал
и бросился к нему. Охотник узнал осла по голосу и убил его".
Эта индийская сказка об "Осле в тигровой шкуре" содержит
в нескольких фразах целый учебник превращения. Никому
не удавалось сказать о превращении так много в таком
малом объеме. Следует, однако, добавить, что речь здесь идет
не об истоках превращения, а об его применениях. Но некоторые
из применений не так уж отдалены от истоков.
398 Элиас Канетти
Начать хотя бы с профессии мойщика: он стирает белье,
которое есть вторая кожа человека. Это старательный мойщик,
который подобрал себе осла, способного нести большой
груз. Ведь предполагается, что осел носит белье, которое
стирает его хозяин. Среди кож, с которыми приходится иметь
дело мойщику, могла оказаться и тигровая шкура, ставшая,
собственно, центром этой истории.
Ослу, который так хорошо работает, нужно много пищи.
Хозяин одевает его в тигровую шкуру и выпускает на поле,
принадлежащее другим людям. Он может здесь наесться от
души, все его боятся, принимая за тигра. Безвредное создание
скрыто здесь под шкурой опасного зверя. Однако
сам он не понимает, что с ним происходит. Страх, который
он возбуждает, не понятен ему самому. Он ест в свое удовольствие
и без помех. Люди, не смеющие к нему приблизиться,
не в силах постичь, чем он там занимается. Они
страшатся могучего существа, их страх сродни благоговению.
Именно он мешает разглядеть в тигре осла. Они держатся
в отдалении, и он, пока он не подает голоса, может
насыщаться беспрепятственно. Но вот появляется охотник,
не такой, как обыкновенные люди: он храбр и у него имеется
лук, позволяющий справиться с опасным зверем. Он
хочет подобраться к нему поближе и переоблачается под
существо, которым тигр может заинтересоваться как добычей.
На нем серая как пыль накидка, может быть даже, это
ослиная шкура; во всяком случае, он хочет, чтобы предполагаемый
тигр держал его за осла. Его притворство -
это притворство опасного существа, выдающего себя за
безвредное. Уже самые древние охотники применяли это
средство, чтобы подобраться ближе к добыче.
Соль истории состоит в том, что наевшийся досыта осел
почувствовал себя одиноким. Увидев вдали что-то, похожее на
осла, он захотел, чтобы это была ослица. Издав рев, он побежал
к ней. По голосу охотник его опознал и убил. Вместо того,
чтобы казаться добычей, которая привлекла бы тигра, охотник,
сам того не подозревая, подействовал как ослица. Осел же вместо
любви, на которую рассчитывал, нашел свою смерть.
История основана на целой последовательности заблуждений.
Притворяясь существом, которым он на самом деле
не является, человек старается ввести в заблуждение друПревращение
гие существа. Действие развивается благодаря тому, что притворство
вызывает не те последствия, на которые рассчитано.
И только человек применяет притворство сознательно.
Он сам притворяется другим существом, как охотник,
или же он маскирует другое существо, как мойщик - своего
осла. Животное здесь оказывается всего лишь пассивной
жертвой притворства. Здесь налицо полное отделение
человека от животного. Легендарные времена, когда их было
не отделить друг от друга, когда люди вели себя как животные,
а животные говорили как люди, - эти времена миновали.
Человек уже научился - именно благодаря своему
мифологическому опыту бывания животным - использовать
любое животное для своих человеческих надобностей.
Превращения у него стали притворством. Одевая на себя
разные маски и кожи, он сохраняет ясное сознание своих
целей, остается самим собой и господином животных. Кого
он не может себе подчинить, перед тем благоговеет, как
перед тигром. Но и к нему некоторые, особенно храбрые,
умеют подобраться, используя притворство, и, возможно,
охотнику удалось бы, благодаря своей хитрости, убить
настоящего тигра.
Удивительно, как в столь короткой истории выразилось
так много важных связей и отношений. И не в последнюю
очередь важно, что она начинается с мойщика: он имеет дело
с платьями - последними, можно сказать, неодушевленными
представителями тех шкур, возложение которых в мифах
способствовало превращениям. Тигровая шкура, которую он
использовал для своего обмана, как бы одушевляет безвредное
белье, с которым ему обычно приходится иметь дело.
Притворство - это ограниченный род превращения,
единственный, что доступен властителям вплоть до наших
дней. Дальше властитель превращаться не может. Он остается
самим собой, поскольку осознает свою враждебную
внутреннюю сущность. Ему доступны лишь те превращения,
что не затрагивают его внутреннее ядро, его подлинную
сущность. Он может счесть выгодным иногда замаскировать
ужас, внушаемый его подлинной сущностью. Для
этого он пользуется разными масками. Но они надеваются
лишь на время и не могут ни на йоту изменить его внутреннего
облика, совпадающего с его природой.
400 Элиас Канетти
Фигура и маска
Фигура - это конечный продукт превращения. Дальнейшего
превращения она уже не допускает. Фигура ограничена и ясна
во всех своих чертах. Она не природна, а является человеческим
созданием. Это спасение из бесконечного потока превращений.
Фигуру не следует путать с тем, что современная
наука обозначает понятиями вид или род.
Ближе всего ее сущность можно постичь, размышляя о
фигурах богов древних религий. Стоит рассмотреть с этой
точки зрения некоторых египетских богов. Богиня Шехмет -
женщина с головой львицы, Анубис - мужчина с головой
шакала. Тот - мужчина с головой ибиса. У богини Хатор
голова коровы. У Гора голова сокола. Эти фигуры в их законченной
и неизменной двойственной человеко-животной
форме тысячелетиями властвовали в религиозных представлениях
египтян. В этой форме они запечатлевались, таковым
им возносились молитвы. Удивительно их постоянство. Но
задолго до того, как возникли системы божеств такого рода,
двойственные человеко-животные создания встречались у
многочисленных народов, никак друг с другом не связанных.
Мифические предки австралийцев - это люди и животные
одновременно, иногда - люди и растения. Эти фигуры
называются тотемами. Есть тотем кенгуру, тотем опоссум,
тотем эму. Для них характерно, что это животные и одновременно
люди, они ведут себя и как люди и как животные и
являются предками обоих.
Как понять эти изначальные фигуры? Что они выражают?
Надо не забывать, что это представители мифических
первовремен, когда превращение было универсальным даром
всех существ и происходило безостановочно. Текучесть
тогдашнего мира я уже отмечал неоднократно. Человек мог
превращаться во что угодно и умел превращать других. Из
этого общего потока поднимались отдельные фигуры, представляющие
собой фиксированный результат отдельных превращений.
Фигура, которую, так сказать, удерживают, которая
воплотилась в традицию, определяющую жизнь, которая
постоянно изображается и становится предметом рассказов,
- это не есть то, что мы сегодня называем видом
животных, не кенгуру и не эму, а двойственное существо:
Превращение 401
кенгуру, проникнутое человеком, человек, по желанию превращающийся
в эму.
Процесс превращения оказывается, таким образом, древнейшей
фигурой. Из многообразия возможных бесчисленных
и бесконечных превращений вычленяется одно и закрепляется
в фигуре. Сам процесс превращения, один из таких
процессов, закрепляется и потому наполняется особой ценностью
по сравнению с другими процессами, которые при
этом исключаются. Такая двойная фигура, закрепившая и
сохранившая в себе превращение человека в кенгуру и кенгуру
в человека и оставшаяся навсегда себе тождественной, и
есть первая и древнейшая фигура, их источник.
Можно сказать, что это свободная фигура. Оба ее аспекта
равноценны, один не прячется за другим, один не подчинен
другому. Она восходит к первобытным временам, но в богатстве
своих смысловых воз
...Поділитися у соцмережах
