Жанр: Философия
Масса и власть
...вел дело к решающей схватке.
Это путь героя. Чего хочет герой? Что ему на самом деле
нужно? Слава? Стойкая и непреходящая слава, которую все
народы воздают своим героям, если их подвиги разнообразны
и многочисленны, часто заставляет обманываться относительно
подлинных мотивов их деяний. Предполагается, что
все дело в славе, но я думаю, что первоначально речь шла о
кое-чем ином, а именно о чувстве неуязвимости, которое
быстро достигалось на этом, избранном ими пути.
Конкретная ситуация, в которой оказывается герой, преодолевший
опасность, - это ситуация выживающего. Врагу
требовалась его жизнь, как ему - жизнь врага. С этой целью
они выступили друг против друга. Враг убит. Герой же невредим.
Возбужденный этим необычайным событием, он бросается
в следующую битву. Оставшись невредимым раньше, он
останется им и теперь. От одной победы к другой, от одного
мертвого врага к другому он все более чувствует себя в безопасности:
растет неуязвимость - его все крепчающая броня.
Нет иного способа обрести это чувство кроме как в бою.
Кто бежал от опасности, спрятался от нее, тот просто отказался
от решения. Ощущение неуязвимости ему не достанется,
оно достается герою - тому, кто не испугался решения,
248 Элиас Канетти
кто действительно выжил, кто вновь и вновь идет в бой, нагромождая
моменты выживания. Он, собственно, тогда и становится
героем, когда обретает ощущение неуязвимости. Теперь
он осмеливается на все, ему нечего бояться. Возможно,
мы любили бы его еще больше, будь у него основания для
страха. Но это - точка зрения стороннего наблюдателя. Народ
хочет, чтобы его герои были неуязвимы.
Подвиги героя вовсе не исчерпываются поединками, которые
он навязывает врагам. Он может столкнуться с целой
стаей врагов. Он не только не убегает, он нападает и истребляет
всех, благодаря чему одним махом достигает ощущения
неуязвимости.
Чингиз-хана спросил один из его старых верных соратников:
"Ты властитель, люди зовут тебя героем. Какие знаки
помогли тебе в победах и завоеваниях?" Чингиз-хан отвечал
ему: "Еще до того, как я взошел на трон, мне довелось однажды
скакать по степи и наткнуться на шестерых убийц,
подстерегавших у брода через реку. Приблизившись, я выхватил
саблю и напал на них. Они осыпали меня градом стрел,
но все пролетели мимо, ни одна меня не коснулась. Я зарубил
их всех и, не получив ни одной раны, поскакал дальше.
Возвращаясь назад, я проехал мимо того места, где убил этих
шестерых. Шесть лошадей без хозяев бродили вокруг. Я пригнал
их к себе домой".
Оставшись неуязвимым в схватке с шестью врагами сразу,
Чингиз-хан посчитал это надежным знаком будущих побед и
завоеваний.
Выживание как страсть
Выживание дарит своеобразное наслаждение, охота за которым
может стать опасной ненасытной страстью. Чем выше
груды мертвых тел, над которыми стоит выживающий, чем
чаще он переживает эти мгновения, тем сильнее и неодолимее
становится потребность в них. Карьеры героев и наемников
свидетельствуют о том, что возникает своего рода наркотическая
тяга, с которой невозможно справиться. Обычно
даются объяснения такого рода, что, мол, эти люди только в
минуты опасности дышат полной грудью, что обыкновенное,
лишенное опасностей существование для них - пустота и
Выживающий 249
скука, что они лишены вкуса к мирной жизни. Конечно, влечения
к опасности нельзя недооценивать. Но забывают, что
эти люди пускаются в приключения не в одиночку, что с
ними идут другие, которые погибают. Что им нужно на самом
деле, без чего они действительно не могут обойтись, -
это наслаждение выживанием.
К тому же, чтобы удовлетворить эту страсть, им далеко не
всегда нужно подвергать опасности самих себя. Никто не
может в одиночку перебить достаточно много народу. На полях
сражений для этой цели трудится бесчисленное множество
людей, и тот, кто ими командует, если он сам решился на
битву и отвечает за ее исход, смело присваивает себе все, что
получилось в результате, вплоть до кончика ногтей самого
последнего трупа. Полководец (по-немецки Feldherr - "хозяин
поля") не напрасно носит свое гордое имя. Он приказывает:
посылает своих людей на врага, на смерть. Если он
победил, ему принадлежит все поле мертвых тел. Одни пали,
сражаясь за него, другие - сражаясь против него. От победы
к победе он переживает их всех. Празднуемые им триумфы
точнейшим образом выражают суть его стремлений. Их величие
измеряется числом убитых. Смешон триумф, если враг
мужественно оборонялся, если победа добыта с трудом и стоила
огромных жертв.
"Всех военных героев и полководцев Цезарь превзошел
тем, что дал больше всего сражений и истребил наибольшее
число врагов. Ибо за те неполные десять лет, в течение которых
он вел войну в Галлии, он взял штурмом более восьмисот
городов, покорил триста народностей, сражался с тремя
миллионами людей, из которых один миллион уничтожил во
время битв и столько же захватил в плен".
Это суждение Плутарха - одного из гуманнейших представителей
человечества, которого не обвинишь в кровожадности
или милитаристском безумии. Оно ценно тем, что итог
подведен однозначно. Сражался с тремя миллионами врагов,
миллион убил, миллион забрал в плен. Его превзошли позднейшие
полководцы - монголы и не монголы. Но это древнее
суждение отмечено еще и наивностью, с которой все происшедшее
приписано одному человеку. Взятые штурмом города
и покоренные народы, миллионы разбитых, уничтоженных
и плененных врагов - все принадлежат Цезарю. Но не
250 Элиас Канетти
наивность Плутарха выразилась в этих суждениях, а наивность
истории. С этим свыклись со времен военных донесений
египетских фараонов, вплоть до сегодняшнего дня здесь
едва ли что изменилось.
Вот как много врагов счастливо пережил Цезарь. Считается
бестактным в таких случаях подсчитывать собственные потери.
Счет известен, но великим людям его не предъявляют.
В войнах Цезаря он был не очень велик по сравнению с числом
убитых врагов. Но все равно он пережил много тысяч римлян и
их союзников - совсем без потерь обойтись не удалось.
От поколения к поколению передавались эти величественные
итоги, в каждом поколении обнаруживались потенциальные
герои войны. Благодаря им страсть переживать массы
людей разгоралась до подлинного безумия. И суд истории,
казалось, оправдывал их планы еще до того, как они превращались
в действительность. Кто лучше всех разбирается в
этом способе выживания, тому гарантировано надежное и
почетное место в истории. Для такого рода посмертной славы
гигантское число жертв в конечном счете важнее, чем
победа или поражение. И это еще вопрос, каково было на
душе у Наполеона во время похода в Россию.
Властитель как выживающий
Властителя, который отодвигает от себя опасность, можно
отнести к параноидальному типу. Вместо того, чтобы бросить
вызов и выйти на бой, вместо того, чтобы решить свою
судьбу в открытой схватке, он пытается всякими приемами и
ухищрениями перекрыть судьбе дорогу. Он создает вокруг себя
пустые, хорошо обозримые пространства, чтобы заметить и
предотвратить любую опасность. Сторожить приходится со
всех сторон, ибо в нем постоянно жив страх перед возможным
окружением: врагов много и они могут наброситься отовсюду
одновременно. Страшней всего опасность за спиной,
где ее трудно заметить вовремя. Поэтому у него глаза повсюду,
и самый легкий шорох от него не ускользает, ибо за ним
могут скрываться враждебные намерения.
Воплощение всех опасностей, разумеется, смерть. Очень
важно в точности прояснить его отношение к смерти. Первый
и решающий признак властителя - это право распоряВыживающий
251
жаться жизнью и смертью. К нему никто не допускается: если
прибывает гонец с посланием, который должен приблизиться
к властителю, его обыскивают и забирают оружие. Смерть
от него систематически отодвигают и держат в отдалении: он
сам может и должен ею распоряжаться. Он причиняет смерть,
когда ему угодно. Произнесенный им смертный приговор
всегда будет исполнен. Это печать его власти: власть абсолютна
до тех пор, пока его право на вынесение смертного
приговора неоспоримо.
Настоящие его подданные - только те, кто позволяют ему
себя убивать. Решающая проверка послушания, от которой
все зависит, всегда одна и та же. Его солдаты воспитаны в
духе двойной готовности: их посылают уничтожать его врагов,
и сами они готовы принять от него смерть. Но и все
остальные его подданные, не солдаты, знают, что он может
обрушиться на них в любой момент. Ему подобает нагонять
страх: это его прерогатива, за это перед ним благоговеют.
Крайней формой благоговения является обожествление. Сам
Господь Бог раз и навсегда произнес над людьми, в том числе
и над теми, кому еще только предстоит жить, смертный
приговор. От его настроения зависит, приводить его в исполнение
сейчас или позже. И никому не придет в голову воспротивиться
- сопротивление бесполезно.
Земным владыкам не так легко, как Богу. Они не вечны,
подданные знают, что и их дням положен конец. И его можно
ускорить, как и любой другой конец, путем насилия. Кто
отказывается подчиняться, тот нацелился на борьбу. Ни один
властитель не может быть всегда уверен в неизменном послушании
подданных. Пока они позволяют себя убивать, он спит
спокойно. Но если хоть один отказался принять приговор,
властитель в опасности.
Ощущение этой опасности никогда в нем не засыпает.
Позже, когда речь пойдет о природе приказа, станет ясно,
что страхи его должны становиться тем сильнее, чем больше
его приказов исполняется. Он может подавить сомнения только
действием. Он приказывает казнить кого-то ради самой
казни, неважно, виновна ли жертва. Он производит казни
одну за другой по мере того, как множатся его сомнения.
Самые надежные, можно сказать, совершеннейшие его подданные
- это те, кто за него умерли.
252 Элиас Канетти
Ибо каждая произведенная им казнь добавляет ему мощи.
Он набирается таким образом силы выживания. Жертвы не
обязательно те, кто действительно выступал против него, -
достаточно того, что они могли бы против него выступить.
Свои страхи он превращает, хотя и задним числом, во врагов,
с которыми пришлось сразиться. Они им приговорены,
убиты, он их пережил. Право вынесения смертного приговора
превращается в его руках в оружие, такое же, как любое
другое, но гораздо более действенное. Нагромождать вокруг
тела жертв, чтобы они всегда были перед глазами, часто считали
нужным вожди варваров и восточные владыки. Но и
там, где обычаями это не дозволялось, в уме властители постоянно
проигрывали эту тему. Сообщают о своеобразной забаве,
выдуманной римским императором Домицианом. Устроенный
им пир для римской знати, единственный в своем
роде и никем не повторенный, дает самое наглядное представление
о глубинной природе параноидальных властителей.
Вот что рассказывает об этом Кассий Дион:
"В другой раз Домициан развлекал знатнейших сенаторов
и всадников следующим образом. Он приготовил зал, где пол,
стены и потолок были черными, как смола, и на непокрытом
полу покоились убогие ложа, убранные черным. Гости должны
были прибыть ночью и без свиты. Возле каждого ложа он
приказал установить плиту, по форме напоминающую могильный
камень, с выбитым на ней именем гостя, а вдобавок
еще маленькую лампаду из тех, которые вешают на могилы.
Затем в зал вошли стройные голые мальчики, тоже раскрашенные
в черный цвет и похожие на призраков. Они исполнили
жуткий танец вокруг лежащих гостей и стали каждый в
ногах у каждого гостя. Затем было предложено угощение: то,
что обычно приносится в жертву духам умерших, - все черное
и на блюдах того же цвета. Гости дрожали от страха,
ожидая, что в следующее мгновение им перережут глотки.
Все онемели, кроме Домициана. Царило смертное молчание,
будто они уже прибыли в царство мертвых. Сам же император
разразился речью о смерти и убийствах. Наконец гостей
отпустили по домам. Но рабы, ожидавшие своих господ в
прихожей, были предварительно удалены, гостей поручили
другим, неизвестным им рабам, которые должны были развезти
их в колясках и на носилках. От этого они пришли в
Выживающий 253
еще больший ужас. Едва гости оказались у себя дома и облегченно
вздохнули, как объявились гонцы императора. Хотя
каждый решил, что вот теперь-то и пришел его последний
час, внесли плиты, которые оказались серебряными. Потом
другие предметы, в частности, драгоценные блюда, стоявшие
перед ними во время пира. Последними прибыли мальчики,
во время пира стоявшие в ногах гостей как их собственные
мертвые души; теперь они были вымыты и украшены драгоценностями.
После того, как гости провели ночь в смертельном
страхе, настало время приема подарков".
Таков был "Пир трупов" Домициана, как назвал его народ.
Нескончаемый ужас, в котором император держал своих
гостей, заставил их онеметь. Говорил лишь он сам и говорил
о смерти и убийстве. Казалось, что они мертвы, а жив только
он один. На пиру он собрал свои жертвы, ибо таковыми они
себе и казались. Одетый как хозяин, а на самом деле выживающий,
он обращался к своим жертвам, одетым гостями. Но
ситуация выживающего здесь была не только изображена, она
была изощренным образом обострена. Хотя они и были как
мертвые, он еще мог их убить. Был начат подлинный процесс
выживания. Отпустив их, он их помиловал, а потом снова
привел в отчаяние, передав незнакомым рабам. Они добрались
до дома - он вновь послал вестников смерти. Оказалось,
что доставили подарки, и самым главным подарком была
дарованная им жизнь. Он, так сказать, отправил их на тот
свет, а потом возвратил к жизни. Он много раз испытал наслаждение
выживанием в этой игре, давшей ему чувство власти,
выше которого невозможно вообразить.
Спасение Иосифа Флавия
Из истории войны между римлянами и евреями, пришедшейся
на молодость Домициана, известен случай, ярче всего
показавший природу выживающего. Римской стороной командовал
Веспасиан, отец Домициана; именно во время этой
войны род Флавиев достиг императорской власти.
Восстание евреев против господства римлян продолжалось
уже довольно долго. Когда оно распространилось вширь,
евреи назначили своих командующих в разные части стра254
Элиас Канетти
ны. В их обязанности входило мобилизовывать людей и готовить
города к отпору римским легионам, которые наверняка
скоро должны были прибыть в страну. Иосиф - тогда
еще молодой, ему едва исполнилось тридцать лет - получил
провинцию Галилея и усердно принялся за выполнение
поставленной задачи. В своей "Истории иудейской войны"
он описывал трудности, которые приходилось преодолевать:
отсутствие единства среди граждан, интриги соперников, не
желающих выступать вместе и стремящихся собрать собственное
войско, колебания городов, которые не хотели признавать
его командующим, а признав, через некоторое время
опять отказывались. Но с огромной энергией он ставил на
ноги свою плохо вооруженную армию и готовил крепости к
отпору врагу.
И римляне пришли; ими командовал Веспасиан, при котором
находился его младший сын Тит, ровесник Иосифа. Императором
в Риме тогда еще был Нерон. Веспасиан пользовался
славой старого опытного генерала, отличившегося во
многих сражениях. Он вторгся в Галилею и окружил Иосифа
с его армией в крепости Иотапата (Иодфат). Евреи отважно
оборонялись, Иосиф изобретательно находил средства для отражения
одного штурма за другим, римляне несли тяжелые
потери. Оборона длилась 47 дней. Наконец римлянам удалось
хитростью проникнуть в крепость: это случилось ночью, все
спали, и врага обнаружили только на рассвете. Евреи впали в
безысходное отчаяние и убивали себя целыми толпами.
Иосиф спасся. Что с ним происходило после взятия города,
стоит передать его собственными словами. Ибо, как мне
кажется, в мировой литературе нет второго такого рассказа
выжившего о самом себе. Совершенно осознанно, можно даже
сказать, с пониманием сущности выживания Иосиф описывает,
что было предпринято им для собственного спасения.
Быть искренним ему не составило труда, ибо писалось это
позднее, когда он был уже в фаворе у римлян.
"Повсюду - среди мертвых и в укрытиях - римляне искали
Йосефа: и потому, что были злы на него, но главным
образом по той причине, что таково было желание главнокомандующего,
считавшего, что война будет в действительности
закончена лишь тогда, когда Йосеф окажется в его руках.
Однако во время взятия города Иосефу, который находился
Выживающий 255
в самой гуще неприятеля, несомненно не без божественного
содействия удалось ускользнуть, спрыгнув в глубокую яму,
сообщавшуюся с незаметной снаружи обширной пещерой.
Он застал в этом укрытии еще 40 человек из видных граждан
и необходимые припасы, которых должно было хватить на
много дней. Таким образом, днем, когда враги шарили повсюду,
он скрывался в пещере, а ночью выходил, изыскивая
способ бегства и высматривая расположение вражеских караулов;
удостоверившись, что все пути перекрыты и нет возможности
ускользнуть, он вновь спускался в пещеру. Так в
течение двух дней ему удавалось оставаться необнаруженным,
но на третий день была поймана находившаяся вместе с ним
в пещере женщина, которая и выдала его. Веспасиан немедленно
послал к пещере двух трибунов, Паулина и Галликана,
чтобы те предложили ему соглашение и склонили выйти.
Прибыв к пещере, трибуны принялись убеждать Йосефа
выйти и обещали ему безопасность. Однако их усилия были
тщетными: мысль о том, что может грозить человеку, нанесшему
римлянам столько ударов, помешала ему увидеть подлинные
намерения приглашавших и сделала его крайне подозрительным.
И он продолжал опасаться, что трибуны приглашают
его затем, чтобы впоследствии подвергнуть наказанию,
до тех пор пока Веспасиан не послал еще одного трибуна -
знакомого Йосефа Никанора, его давнишнего друга. Выступив
вперед, Никанор начал пространную речь о том, что доброта
к побежденным - в природе римлян; доблесть Йосефа,
говорил он, вызвала в римских полководцах скорее восхищение,
нежели ненависть, и главнокомандующий хочет вывести
его из пещеры не для наказания (ведь он и без этого мог бы
наказать Йосефа), но лишь затем, что желает сохранить жизнь
столь выдающемуся человеку. Еще Никанор сказал, что если
бы Веспасиан готовил хитрость, то не послал бы к Йосефу его
друга, пряча самое отвратительное из преступлений - вероломство
под личиной дружбы, самой прекрасной из добродетелей,
да и сам он, Никанор, никогда бы не явился сюда, если
бы от него требовали обмануть друга.
В то время как, несмотря на уверения Никанора, Йосеф
все еще колебался, воины в гневе готовы были поджечь пещеру,
и лишь приказ главнокомандующего, желавшего во что
бы то ни стало получить Йосефа живым, останавливал их.
256 Элиас К.анетти
По мере того, как Никанор повторял свои призывы, а поведение
войска становилось все более угрожающим, Иосеф
внезапно вспомнил виденный им ночью сон, в котором Бог
возвещал ему о грядущих бедствиях евреев и о судьбах римских
императоров. Он же был способен толковать сны и проникать
в скрытый смысл двусмысленных речей Бога, ибо был
священником и потомком священников и был хорошо знаком
с пророчествами священных книг. Как раз в этот миг
исходящее от них вдохновение охватило его, и он мгновенно
проник в смысл внушающих трепет видений своего недавнего
сна. И тогда он обратился с тайной молитвой к Богу: "Поскольку
Тебе угодно излить Твой гнев на сотворенный Тобою
еврейский народ и передать все милости судьбы римлянам
и поскольку Ты избрал меня, чтобы поведать мне о том,
что должно произойти, я добровольно предаюсь в руки римлян
и буду жить, но я торжественно заявляю, что я иду не
как предатель, но как Твой слуга".
С этими словами он уже готов был выйти к Никанору,
однако когда евреи, прятавшиеся вместе с ним в пещере,
поняли, что он принимает приглашение, они столпились вокруг
него, крича: "Отеческие законы, данные самим Богом,
наделившим дух нашего народа презрением к смерти, конечно,
возопят к небесам! Неужели ты, Иосеф, настолько любишь
жизнь, что ради нее готов влачить существование раба?
Как быстро забыл ты себя! Скольких из нас ты убедил отдать
жизнь ради свободы! Слава о твоем мужестве и уме не более
чем ложь, если ты и в самом деле ожидаешь пощады от тех,
кому нанес такие глубокие раны, или, когда даже их предложение
истинно, желаешь спастись таким образом. Ты потерял
голову при виде того, сколь милостива к римлянам судьба?
Мы сами позаботимся о добром имени нашей страны -
мы одолжим тебе меч и руку, которая владеет им. Если ты
умрешь по собственному желанию, то ты умрешь как вождь
евреев, если же нет - то как предатель". С этими словами
они направили на него свои мечи и угрожали умертвить его,
если он сдастся римлянам.
В страхе перед угрозой нападения и веря, что, умерев до
того, как исполнит возложенное на него Богом, он предаст
Его веления, Иосеф в этом затруднительном положении повел
перед ними философские рассуждения. "Почему, друзья
Выживающий 257
мои, - начал он, - мы так торопимся умертвить самих себя?
Почему мы так стремимся разлучить этих лучших друзей -
душу и тело? Тут кто-то сказал, что я переменился, - что ж,
об этом лучше всего известно римлянам. Мне говорят, что
прекрасно пасть на войне, - согласен, но только по законам
войны, то есть от руки победителей. Если я избегаю мечей
римлян, то я действительно заслуживаю смерти от собственной
руки, но если они склонны пощадить врага, то еще более
справедливым с нашей стороны поступком будет пощадить
самих себя, ведь было бы нелепостью причинить себе то, изза
чего мы укрылись от них. Вы говорите, что прекрасно умереть
за свободу, - я тоже говорю это, однако на поле боя и
от руки тех, кто пытается лишить нас свободы. Но ведь сейчас
они не намереваются вступать с нами в сражение или
убивать нас! Тот, кто не желает умереть, когда следует умереть,
такой же трус, как тот, кто желает умереть, когда умирать
не следует. В самом деле, что препятствует нам сдаться
римлянам? Не страх ли смерти? Но в таком случае неужели
же мы из страха перед возможной смертью от руки врагов
навлечем на себя верную смерть от своей собственной руки?
"Нет, из страха перед рабством", - скажет мне кто-нибудь
из вас. Но как будто сейчас мы свободны! "Убить себя -
благороднейшее деяние", - скажет другой. Вовсе нет! Нет
поступка низменнее этого, и я думаю, что отъявленным трусом
является тот кормчий, который из страха перед еще не
разразившейся бурей заранее топит свое судно.
Кроме того, самоубийство противоречит природе, общей
для всех живых существ, перед лицом же сотворившего нас
Бога - это сущее нечестие...
Итак, мы должны, товарищи, придать своим мыслям достойное
направление и не прибавлять к нашим человеческим
страданиям нечестие по отношению к нашему Создателю.
И если нам угодно отстаться в живых, давайте останемся в
живых: ведь спасение не навлекает позора, если оно исходит
от тех, кого мы своим непревзойденным сопротивлением убедили
в нашей доблести. Если же мы предпочитаем умереть,
то куда как достойнее пасть от руки победителей. Что же
касается меня, то я не перейду на сторону врагов, чтобы предать
самого себя: ведь если бы я поступил так, то был бы
гораздо глупее перебежчиков, которые делают это ради спа9
Канетти Э.
258 Элиас К-анетти
сения своей жизни, ибо для меня переход на сторону врага
равнозначен гибели, моей собственной гибели. Я молюсь,
однако, о том, чтобы римляне оказались вероломными: ведь
если, дав мне слово, они предадут меня смерти, я умру с
радостью, найдя в нарушенной клятве этих лжецов утешение
большее, нежели сама победа".
Йосеф долгое время приводил подобные доводы против
самоубийства, однако отчаяние сделало его слушателей глухими
к речам: уже задолго до того они посвятили себя смерти,
и слова Йосефа только приводили их в ярость. С мечами
в руках они бросились к нему со всех сторон, понося за трусость,
казалось, каждый вот-вот поразит его. Но он назвал
одного по имени, бросил повелительный взгляд на другого,
схватил за руку третьего, увещеванием устыдил четвертого, и
так, сообразно с необходимостью различая между различными
страстями, он удержал их мечи от убийства, подобно затравленному
зверю бросаясь поочередно на каждого из них.
И даже в таких крайних обстоятельствах они все еще сохраняли
почтение к своему полководцу: их руки разжались, мечи
выскользнули из рук, а многие из тех, кто еще направлял на
него свои мечи, непроизвольно опустили их лезвиями вниз.
Находчивость Йосефа не оставила его и в этих безвыходных
обстоятельствах, и, положившись на покровительство
Бога, он достиг гавани спасения, "Итак, вы избрали смерть, -
воскликнул он, - что ж, давайте бросим жребий и умертвим
друг друга: тот, на кого жребий падет первым, будет
убит следующим по очереди, и так далее, как решит судьба.
Таким образом, никто не умрет от своей собственной руки,
и бесчестно поступит тот, кто после смерти всех остальных
вдруг передумает и спасет свою жизнь". Слушатели поверили
его словам, и он, убедивший их, стал тянуть жребий вместе
с остальными. Каждый, на кого падал жребий, без колебаний
подставлял свое горло под меч следующего по очереди,
уверенный, что несколькими мгновениями спустя их полководец
тоже будет мертв, ведь смерть вместе с Йосефом
они почитали сладостнее самой жизни. Но Йосеф, благодаря
ли удаче или же по воле божественного провидения, остался
последним с еще одним человеком и, поскольку ему
претила мысль быть убитым по жребию или же, в случае
если он окажется самым последним, запятнать свои руки
Выживающий 259
убийством соплеменника, он прибег к убеждению, оба договорилис
...Поділитися у соцмережах
