Жанр: Философия
Масса и власть
...длежащий
к шиитской вере, - это цена нашей жизни и нашей
души; без этого мы были бы неблагодарнейшими из созданий.
Даже в раю мы будем печалиться о Хуссейне... Траур
по Хуссейну - это знак подлинности ислама. Шиит не может
не плакать. Его сердце - это живая могила, настоящая
могила для головы обезглавленного мученика".
Переживание личности и судьбы Хуссейна представляет
собой эмоциональное ядро веры. Это главный источник, из
которого струится религиозный опыт. Его смерть истолкована
как принесение себя в жертву, через его страдания святые
164 Элиас К-анетти
достигают рая. Представление о посреднике изначально было
чуждо исламу. В шиизме со смерти Хуссейна оно стало господствующим.
Могила Хуссейна на равнине Кербелы издавна стала важнейшим
местом паломничества шиитов. Ее окружают 4000
ангелов, днем и ночью оплакивающих его. Каждого паломника,
откуда бы он ни пришел, они провожают до самой
границы. Кто поклонится этой могиле, получает большие преимущества.
На него никогда не рухнет крыша дома. Он никогда
не утонет. Он не погибнет в огне. Не будет пожран
дикими зверями. Тому же, кто молится здесь с истинной верой,
будет добавлено годов жизни. Он получит фору в 1000
паломничеств в Мекку, 1000 мученических смертей, 1000 голодных
дней, 1000 отпущений рабов на волю. На следующий
год его не обуяют дьявол и злые духи. Умрет он - его похоронят
ангелы, и в день воскрешения он восстанет с приверженцами
имама Хуссейна, которого опознают по знамени в
руках. Имам с триумфом поведет своих паломников прямой
дорогой в рай,
Согласно другому поверью, все, кто похоронен у могилы
имама, в день воскрешения не будут подвергнуты проверке,
как бы они ни грешили в жизни, а прямо с погребальных
полотен будут закинуты в рай, где ангелы встретят их приветственными
рукопожатиями.
Поэтому старые шииты переселяются в Кербелу, чтобы
здесь умереть. Другие, живущие на большом удалении от священного
города, завещают похоронить их в Кербеле. Уже
много столетий из Персии и Индии стекаются в Кербелу бесконечные
караваны мертвых; город превратился в одно гигантское
кладбище.
Где бы ни жили шииты, их самый большой праздник -
дни месяца мухаррам, на которые пришлись страдания Хуссейна.
Десять дней вся персидская нация в трауре. Король,
министры, чиновники - все в черных или серых одеждах.
Солдаты и погонщики мулов ходят в выпущенных рубахах с
открытой грудью, что является знаком величайшего горя. Праздник
начинается в первый день мухаррама, он же - первый
день нового года. С многочисленных кафедр проповедники
повествуют о страданиях Хуссейна. Все изображается в подробностях,
не упускается ни один эпизод. Слушатели пережиСтая
и религия 165
вают необычайно глубоко. "О, Хуссейн! О, Хуссейн!", - звучат
вопли, сопровождаемые стонами и плачем. Скандирование
длится до вечера, проповедники сменяют друг друга на
кафедрах. Первые девять дней по улицам бродят группы голых
до пояса мужчин, у которых грудь и спина раскрашены в
красную и черную краску. Они рвут на себе волосы, ранят
себя ножами, бичуют тяжелыми цепями, пускаются в дикие
танцы. Иногда вспыхивают кровавые схватки с иноверцами.
Праздник достигает кульминации на десятый день мухаррама,
когда отправляется в путь торжественная процессия,
изображающая похороны Хуссейна. В центре восемь мужчин
несут гроб Хуссейна. За ними следуют примерно пятьдесят
человек, вымазанных в крови и распевающих воинственные
песни. Потом ведут боевого коня Хуссейна. Потом обыкновенно
следует еще одна группа - около полусотни мужчин,
ритмично бьющих друг друга деревянными палками. Неистовство,
в которое впадают при виде процессии оплакивающие
массы, невозможно себе представить. Описание, которое
будет приведено несколько ниже, дает об этом лишь самое
общее представление.
Настоящее драматизированное воспроизведение страстей
Хуссейна учредилось как регулярное торжество только в первой
половине девятнадцатого столетия. Гобино, который в 50-ые
годы и позже долго жил в Персии, дал его впечатляющее
изображение.
Театральные постановки финансировались богатыми людьми,
это было высокопочитаемое деяние - дающий "воздвигает
себе дворец в раю". Самые большие театры вмещали от
2000 до 3000 человек, В Исфагане представление происходило
на глазах 20000 зрителей. Вход был свободный, одинаково
пропускали и богатого помещика и нищего в лохмотьях. Действо
начиналось в пять утра. Перед этим несколько часов
длились шествия, танцы, проповеди и песни. Разносились
прохладительные напитки, самые богатые и уважаемые люди
считали за честь лично обслуживать даже убогих оборванцев.
Гобино описывает два типа братств, участвующих в представлении.
"Мужчины и дети с факелами, с огромным черным
знаменем впереди процессии втекают в театр и с пением
обходят его по кругу. Несколько детей бегут впереди всех,
выкрикивая тонкими голосами: "Ай, Хуссейн! Ай, Акбар!"
166 Элиас К-анетти
Братство выстраивается перед кафедрами проповедников и
продолжает петь, сопровождая песнопения неожиданным и
странным действием. Каждый из братьев складывает правую
ладонь наподобие раковины и с силой ритмически ударяют
себя ею под левым плечом. Глухой звук от множества одновременных
ударов слышен издалека и производит мощное
впечатление. Удары то падают медленно и тяжело, в тягучем
ритме, то ускоряются и учащаются, возбуждая присутствующих.
Редко бывает, чтобы к этому не присоединилась вся
аудитория. По знакам старшего братья поют, ударяют себя в
грудь, подпрыгивают на месте и издают резкие короткие возгласы:
"Хасан! Хуссейн!"
Иного рода братство - бичующиеся. Их выступление сопровождается
музыкой: с собой у них тамбурины разной величины.
Они голы до пояса, босы и простоволосы. Это мужчины,
иногда старики, иногда дети от 12 до 16 лет. В руках у
них цепи и острые иглы, у некоторых деревянные колодки.
Процессия вступает в театр, запевая, сначала довольно медленно,
псалом, состоящий лишь из двух слов: "Хасан! Хуссейн!"
Пение сопровождается все учащающимися ударами
тамбуринов. Те, кто с деревянными колодками, начинают
ритмически бить ими друг друга и пускаются в танец. Остальные
в том же ритме бьют себя в грудь. Ритм убыстряется,
они начинают хлестать себя цепями, сначала медленно и с
явной осторожностью, потом все оживленнее и сильнее. Иглы
втыкаются в руки и щеки, течет кровь, толпа ревет, возбуждение
нарастает. Глава братства носится между рядами бичующихся,
подбадривая слабых, удерживая тех, кто слишком
неистовствует. Когда возбуждение достигает максимума, музыка
замолкает - представление закончено. Трудно отойти
от впечатления, которое оно внушает: это сочувствие, боль и
ужас одновременно. Иногда в заключение в тот самый момент,
как танец останавливается, участники воздевают руки
с цепями к небу и столь глубоким голосом, со столь верующим
и преданным взором выкрикивают "Иа, Аллах! О, Бог!",
что невольно охватывает восторг, - так преображается все
их существо".
Бичующихся можно было бы назвать оркестром мук, они
действуют как массовый кристалл. Боль, которую они причиняют
себе, - это боль Хуссейна. Изображаемая ими, она
Стая и религия 167
становится болью всего сообщества верующих. Ритм ударов
в грудь, которому все подчиняются, порождает ритмическую
массу. На ней держится аффект плача. Хуссейн - их общая
потеря, им всем вместе он принадлежит.
Но не только кристаллы братств приводят присутствующих
в состоянии оплакивающей массы. Проповедники и просто
верующие, выступающие по своей инициативе, делают
то же самое. Стоит прислушагься к рассказу Гобино, ставшего
свидетелем такого воздействия.
"Театр набит полностью. Конец июня, люди задыхаются
под огромным тентом. Толпа расхватывает прохладительное.
На сцену поднимается дервиш и заводит хвалебную песнь. Она
сопровождается ударами в грудь. Голос у него не велик, и выглядит
он усталым. Песня не звучит, впечатления никакого.
Похоже, он это чувствует, перестает петь, сходит со сцены и
исчезает. Снова все успокаиваются. Но тут огромный солдат,
турок, громовым голосом подхватывает песню, сопровождая
ее все более мощными гулкими ударами. Еще один солдат,
тоже турок, но из другого полка и такой же оборванный, как и
первый, принимает вызов. Удары в грудь точно отмеряют ритм.
В течение 25 минут задыхающаяся толпа, целиком захваченная
этими двоими, бьет себя до синяков. Монотонный тяжелый
ритм песнопения завораживает. Каждый ударяет себя со
всей возможной силой, все заполняет мощный глухой гул.
Посреди сидящей на корточках толпы поднимается молодой
негр, выглядящий как грузчик. Он швыряет оземь шапку и
начинает петь в полный голос, одновременно ударяя себя обоими
кулаками по стриженой голове. Он всего в десяти шагах
от меня, и я вижу каждое его движение. Губы его побледнели,
и чем бледнее он становится, тем яростнее возбуждает себя,
крича и нанося себе удары, как бесноватый. Так продолжается
примерно десять минут. Но солдаты уже выдохлись, с них градом
катится пот. Хор, поскольку его уже не ведут их мощные
и точные голоса, начал сбиваться и путаться. Часть голосов
смолкла, а негр, как будто лишившись вдруг материальной
опоры, закрыл глаза и рухнул на соседей. Казалось, каждый
испытывает к нему сочувствие и уважение. Ему кладут на голову
лед и смачивают водой губы. Только через некоторое время
удается привести его в чувство. Придя в себя, он мягко и вежливо
благодарит тех, кто оказал ему помощь,
168 ЭлиасКанетти
Поскольку опять на время воцарилось спокойствие, на
сцену поднимается человек в зеленой одежде. В нем нет ничего
необычного, на первый взгляд это торговец пряностями.
Он заводит проповедь о рае, красноречиво описывая его славу
и величие. Чтобы попасть туда, недостаточно читать Коран
пророка. "Мало делать все то, что предписывает эта священная
книга, мало ходить в театр, чтобы плакать, как вы
это делаете каждый день. Надо все добрые дела делать во имя
Хуссейна и из любви к нему. Ворота рая - это Хуссейн, тот,
кто держит мир, - это Хуссейн, через Хуссейна приходит
спасение. Кричите: "Хасан, Хуссейн!"
Вся толпа закричала: "О Хасан, о Хуссейн!"
"Хорошо. Теперь еще раз!"
"О Хасан, о Хуссейн!"
"Молите Бога, чтобы он сохранил вас в любви к Хуссейну.
Ну, воззовите к Богу!"
Вся толпа как один человек воздела руки ввысь, и глухими
голосами завопила: "Йа, Аллах! О, Бог!"
Сама постановка страстей Хуссейна, которой предшествует
это долгое и возбуждающее вступление, представляет
собой серию из 40 или 50 разрозненных сцен. Все происходящее
сообщено Гавриилом, ангелом Пророка, или увидено
во сне, а потом разыграно на сцене. Что именно должно
произойти, зрители и так знают, дело не в напряженном
драматизме, как мы его понимаем, - дело в абсолютном
соучастии. Все страдания Хуссейна, муки жажды, преследовавшие
его, когда был закрыт доступ к воде, эпизоды битвы
и гибели изображены очень реалистично. Только имамы и
святые, пророки и ангелы поют. Ненавистным персонажам, -
таким, как калиф Язид, по чьему приказу был убит Хуссейн,
или убийца Шамр, нанесший смертельный удар, -
петь не позволено, они декламируют. Представляется, будто
они подавлены чудовищностью собственных деяний.
Произнося злобные речи, они сами ударяются в рыдания.
Аплодисментов нет, люди плачут, стонут, бьют себя по голове.
Возбуждение зрителей достигает такой степени, что
они иногда пытаются линчевать мерзавцев, убивших Хуссейна.
В заключение показано, как отрезанная голова мученика
доставляется ко двору калифа. На пути происходит одно
чудо за другим. Лев склоняется перед головой Хуссейна.
Стая и религия 169
Процессия останавливается у христианского монастыря: как
только настоятель видит голову мученика, он отрекается от
своей веры и обращается в ислам.
Смерть Хуссейна была не напрасной. В день воскрешения
ему будут доверены ключи от рая. Сам Аллах распорядился:
"Право на заступничество только у него. Хуссейн, по моей
особой милости, да будет заступник за всех". Пророк Мухаммед,
вручая Хуссейну ключи от рая, говорит: "Иди и спасай
из пламени тех, кто в жизни своей пролил по тебе хоть единственную
слезу, тех, кто хоть как-нибудь помогал тебе, тех,
кто был паломником у твоей гробницы или оплакал тебя, и
тех, кто посвятил тебе трагические стихи. Возьми их всех и
каждого с собою в рай".
Большей сосредоточенности на плаче нет ни в одной другой
вере. Плач здесь - высшая религиозная заслуга, во много
раз более весомая, чем любое другое доброе дело. Вполне
оправдано в данном случае говорить о религии плача.
Пароксизма, однако, это род массы достигает не в театре во
время представления страстей. "День крови" на улицах Тегерана,
в котором участвует более полумиллиона людей, очевидец
описал буквально следующим образом. Трудно вообразить
себе что-нибудь более страшное и отталкивающее.
"500 000 человек, обуянных безумием, посыпают себе головы
пеплом и бьются лбами о мостовые. Им хочется стать
добровольными мучениками, изощренно калечить себя и убивать
себя целыми толпами. Одна за другой следуют процессии
гильдий. Поскольку они состоят из людей, в коих осталась
хоть капля разума, точнее, инстинкта самосохранения,
их участники одеты обыкновенно.
Опускается тишина - сотнями идут люди в белых одеждах
с глазами, в экстазе возведенными к небу.
Некоторые из них к вечеру умрут, многие будут изрезаны
и покалечены, и белые рубахи, окрасившись кровью, превратятся
в погребальные покровы. Они уже не принадлежат этой
земле. Грубо скроенная одежда оставляет открытыми лишь
шеи и руки: лица мучеников, руки убийц.
Под безумные вопли публики им вручают сабли. Они начинают
крутиться вокруг себя, лупя самих себя саблями по
головам. Их крики возносятся сквозь глухой рев массы. Чтобы
все это вынести, надо впасть поистине в каталептичес170
Элиас Канетти
кое состояние. У них движения автоматов: они устремляются
то в одну, то в другую сторону без какой-либо явной
ориентации. В такт броскам на головы опускаются сабли.
Струится кровь, рубахи окрашиваются в алое. Вид крови
окончательно переворачивает их и без того смятенные мозги.
Несколько добровольных мучеников, обливаясь кровью,
падают на землю. Из их прижатых друг к другу ртов струится
кровь. С рассеченными венами и артериями они тут же
умирают, полицейские даже не успевают донести их до врачей,
разместившихся рядом, за опущенными жалюзи магазина.
Масса, невосприимчивая к ударам полицейских дубинок,
окружает этих самоубийц, укрывает в себе и увлекает в другую
часть города, где продолжается кровавая баня. Ни один
не в состоянии мыслить ясно. Тот, кому недостает храбрости
самому вступить в кровопролитие, предлагает другим для
подкрепления колу, возбуждает их наркотиком, поощряет,
науськивает.
Мученики стаскивают рубахи, которые теперь считаются
благословенными, и бросают в толпу. Другие, не входившие
сначала в число добровольных жертв, тоже заражаются жаждой
крови. Они требуют оружия, разрывают на себе платье и
начинают бить и колоть себя где попало.
В шествиях иногда возникают пустоты, кто-то из участников
в изнеможении падает на землю. Пустота мгновенно заполняется,
масса смыкается над несчастным и идет по нему
дальше.
Нет более прекрасной доли, чем умереть в праздничный
день ашура. Восемь ворот рая широко раскрыты для святых,
и каждый стремится к этим воротам.
Несущих службу солдат, которым назначено заботиться о
раненых и наводить порядок, также охватывает возбуждение
массы. Они сбрасывают форму и бросаются в кровавое
месиво.
Безумие владеет и детьми, даже совсем маленькими; у
фонтана стоит переполненная гордостью мать, прижимая к
сердцу только что покалечившего себя ребенка. С криком
бежит еще один: он только что выколол себе глаз, и сейчас
выколет другой. В глазах у родителей - слезы счастья".
Стая и религия 171
Католицизм и масса
При непредвзятом наблюдении в католицизме бросаются в
глаза определенные медленность и спокойствие, а также широта.
Он претендует на то, что в нем хватит места всем, и
это - главная претензия, содержащаяся уже в его имени. Желательно,
чтобы обращен был каждый, и при определенных
условиях, которые можно счесть не благоприятными, а скорее
жесткими, каждый будет принят. В этом - в самом принципе,
а не в процессе приема - сохранился последний след
равенства, замечательно контрастирующий со строго иерархической
во всем остальном природой католицизма.
Спокойствием, которое, так же как и широта, многим в
нем импонирует, он обязан своему возрасту и антипатии по
отношению ко всему буйно массовому. Недоверие к массе
свойственно католицизму с давних пор, возможно, с ранних
еретических движений монтанистов, выступавших против
епископов решительно без всякого уважения. Опасность внезапных
массовых вспышек, легкость, с которой они распространяются,
опьянение и непредсказуемость массы, но прежде
всего снятие чувства дистанции - а самыми важными, конечно,
считаются дистанции в церковной иерархии, - все
это с самого начала побудило церковь считать открытую массу
своим главным врагом и всячески противостоять ей.
Все вероучительные элементы и практические формы организации
церкви пронизаны этим непоколебимым убеждением.
На Земле еще не было государства, которое умело бы
управляться с массой столь разнообразными методами. В сравнении
с церковью все властители выглядят мелкими дилетантами.
Прежде всего это относится к культу, который воздействует
на верующих самым непосредственным образом. Он обладает
ни с чем не сравнимыми длительностью и инерцией. Движения
священников в тяжелом и жестком облачении, размеренность
их шагов, обдуманность слов - все это немного
напоминает до бесконечности утончившийся плач по мертвому,
с такой равномерностью распределенный по столетиям,
что от внезапности смерти, остроты боли почти ничего
не осталось: временной процесс плача здесь мумифицирован.
Многообразные меры применяются для того, чтобы пред172
Элиас К-анетти
отвратить связи между самими верующими. Верующие не
проповедуют друг другу; слово простого верующего лишено
святости. Все, на что он смеет надеяться, что может разрешить
его от многообразных тягот, приходит из более высокой
инстанции; что ему не объяснено, этого он просто не
понимает. Святое слово преподносится ему осмотрительно и
мелкими порциями; именно как святое оно от него охраняется.
Даже грехи принадлежат священнику, которому он должен
их исповедать. Ему не будет облегчения, если он расскажет
о них другому обыкновенному верующему, а держать их
при себе он тоже не имеет права. Во всем, что касается важнейших
моральных вопросов, он один противостоит всей
священной иерархии; за полуудовлетворительную жизнь, которую
она ему обеспечивает, он ей выдан связанным по рукам
и ногам.
Даже причащая верующего, церковь отделяет его от всех,
кто принимает причастие вместе с ним, вместо того, чтобы
тут же, на месте связать их друг с другом. Для себя причащающийся
принимает бесценное сокровище. Для себя он его
ожидает. Для себя хранит. Если понаблюдать за теми, кто
ожидает причастия, невозможно не заметить, что каждый занят
только самим собой. Те, кто идет перед ним и после него,
ему более безразличны, чем любой, с кем он общается в обычной
жизни, хотя связь и с этим последним достаточно слаба.
Причастие связывает причащающегося с церковью, которая
незрима и огромна; оно отделяет его от присутствующих.
Причащающиеся так же мало чувствуют себя одним телом,
как и группой людей, которые нашли сокровище и тут же его
поделили.
Самой организацией этого процесса, имеющего центральное
значение для каждого верующего, церковь выдает свой
страх перед всем, что только могло бы напоминать массу.
Она смягчает и ослабляет общность между реально присутствующими
людьми и заменяет ее таинственной отдаленной
общностью, которая гораздо сильнее, которой сам верующий,
по сути, не нужен и которая, пока он жив, по-настоящему не
снимет барьер между ним и собой. Дозволенная масса, на
которую католицизм обычно ссылается, - масса ангелов и
святых - не только отодвинута далеко в потусторонность и
тем самым изолирована и обезврежена как источник возможСтая
и религия 173
ного заражения, сама по себе она пребывает в образцовом
состоянии довольства и покоя. Невозможно представить, чтобы
святые взялись за какое-то дело, их довольство напоминает
довольство участников процессии. Они ступают и поют,
возносят хвалу и счастливы. В этом они одинаковы, определенная
унифицированность их судеб очевидна, никто еще не
пытался скрыть или перемешать черты далеко идущего сходства
их жизненных путей. Их много, они рядом друг с другом
и исполнены равной святости. Но этим и исчерпываются их
массовидные свойства. Их становится больше, но так медленно,
что это не заметно: об их численном росте никогда не
говорилось. У них нет направления. Состояние их окончательно.
Придворное общество, которое они вместе составляют,
не меняется. Они никуда не стремятся, им нечего ждать.
Наверное, это мягчайшая, безвреднейшая форма массы, которую
только можно помыслить. Это, собственно, уже пограничное
явление: сводный хор, исполняющий прекрасные, но
не слишком волнующие песни; избранность как состояние
после всех трудов, которые его обеспечили, и длящееся вечно.
Если бы длительность не была самым труднодостижимым
во всех человеческих делах и начинаниях, трудно было бы
вообще понять, что сплачивает святых как массу.
Того, что бывает среди святых, на Земле не бывает, однако
все, что желает показать церковь, она показывает медленно.
Впечатляющим примером могут служить процессии. Их
должно видеть как можно больше людей, для этого они и
движутся, каждая как река. Процессия соединяет верующих
тем, что проплывает мимо них постепенно и не побуждая
их самих к чему-то большему, чем, скажем, преклонить колена
в молитве или присоединиться к ней в надлежащем
порядке, то есть в самом хвосте, не пытаясь проникнуть
вовнутрь ее рядов.
Процессия отражает в себе церковную иерархию. Каждый
шествует в одеянии, достойном его сана, невозможно ошибиться
и принять его не за того, кого он представляет. Благословения
ожидают от тех, кто имеет право его дать. Уже
это членение процессии препятствует пробуждению в зрителе
чувств, близких состоянию массы. Оно фиксируется одновременно
на нескольких уровнях наблюдения, всякое уравнение
их и смешивание полностью исключается. Взрослый
174 Элиас Канетти
зритель никогда не представит себя священником или епископом.
Они всегда отделены от него, он ставит их выше, чем
себя. Но чем глубже он верует, тем более будет стремиться
выказать им, которые гораздо выше и святее его, свое почитание.
Именно к этому стремится процессия и ни к чему
иному, цель ее - вызвать общее почитание во всех верующих.
Ббльшая общность совсем не желательна, она могла бы
привести к эмоциональным всплескам и действиям, которые
невозможно будет контролировать. Даже само почитание градуировано:
поскольку по ходу процессии оно восходит от
одной ступени к другой, - причем каждая из ступеней известна
и ожиданна, и все они остаются неизменными, - оно
лишено всякой остроты внезапности. Оно поднимается медленно
и неудержимо как река, достигает высшей точки и
медленно спадает.
При том, сколь важны для церкви любые формы организации,
не надо удивляться, что она демонстрирует богатый
набор массовых кристаллов. Пожалуй, нигде нельзя так хорошо,
как здесь, изучить их функции, не забывая, однако,
при этом, что и они служат общей цели церкви: предотвращению
или, точнее сказать, замедлению массовых образований.
К этим массовым кристаллам относятся монастыри и ордена.
В них состоят собственно христиане, живущие для послушания,
бедности и целомудрия. Они предназначены для
того, чтобы многие другие, кто, хотя и зовутся христианами,
но не могут жить по-христиански, постоянно имели перед
глазами подлинные образцы христианской жизни. Важнейшим
средством демонстрации этого является их одежда. Она
символизирует отказ и разрыв с обычным укладом семьи.
В опасные времена их функция совершенно меняется.
Церковь не всегда в состоянии позволить себе как благородную
сдержанность, отстраненность по отношению к открытой
массе, так и запрет, который она налагает на образование
масс. Бывают времена, когда угроза извне столь велика
или распад столь стремителен, что с ними можно бороться,
только прибегнув к помощи самой заразы. В такие времена
церковь считает необходимым противопоставить вражеским
массам свои собственные. Монахи превращаются тогда в агитаторов,
которые ходят по стране, проповедуя и призывая
Стая и религия 175
людей к таким действиям, которых вообще-то следовало бы
избегать. Великолепным примером сознательного создания
церковью огромных масс являются крестовые походы.
Священный огонь в Иерусалиме
Греческий праздник пасхи в Иерусалиме достигает кульминации
в явлении совершенно необыкновенного рода. В пасхальную
субботу в Церкви Гроба Господня с неба на землю
сходит священный огонь. Тысячи паломников со всего света
собираются здесь, чтобы зажечь свои свечи от пламени, как
только оно ударит из Гроба Спасителя. Сам огонь считается
безопасным, верующие убеждены, что он не причинит им
вреда. Но вот борьба за то, чтобы добраться до огня, стоила
жизни многим паломникам.
Стеши, который позже стал деканом Вестминстера, во
время одного путешествия в 1853 г. присутствовал на пасхальном
празднестве в Церкви Гроба Господня и дал его подробное
описание.
"Часовня, охраняющая священную могилу, расположена
в центре храма. Двумя бол
...Поділитися у соцмережах
