Жанр: Философия
Масса и власть
...материнское поведение. Первые два имеют социальный в
своей основе смысл: это привлекательность маленьких покрытых
волосами предметов, а также привлекательность материнского
меха для детенышей. Третий - сосательный рефлекс
молодых обезьян, которые своей активностью снимают
напряжение в материнской груди.
Реакция на мех является, следовательно, фундаментальным
фактором социального поведения вообще. О его роли
можно заключать также из того, что молодая обезьяна после
смерти матери продолжает держаться за ее мех. Но ее интересует
не какое-то определенное тело: если человек пересадит
ее на тело другой мертвой обезьяны, она точно так же
успокаивается. "Фундаментальная природа реакции на мех
следует также из трудностей ее отграничивания, а также из
разнообразия ситуаций, в которых она может проявляться.
Перья, мыши, кошки одинаково могут служить ее побудителем.
Очень вероятно, что социальный процесс "искания"
можно вывести из врожденной реакции на мех и что последняя
является одной из фундаментальных скреп в социальной
жизни обезьян".
Теперь - после множества цитат из его книги - можно
не сомневаться, что сам Цукерман не принимает всерьез сексуального
истолкования взаимного "искания" у обезьян. Ясно,
что мех как таковой для обезьян во всех жизненных обстоятельствах
имеет особую привлекательность. Наслаждение,
которое они испытывают при перебирании волосков, должно
быть совершенно особенным, они извлекают его всегда,
"ища" у живых и мертвых, у обезьян и других животных.
Даже величина животного при этом не имеет значения. Мла236
Элиас Канетти
денец для матери в этом смысле значит ровно столько же,
сколько мать для младенца. Сюда же относятся и любовные,
и дружеские пары. Несколько обезьян могут одновременно
заниматься мехом одной.
Это наслаждение - наслаждение пальцев. Его никогда не
бывает достаточно: обезьяна может провести множество часов,
пропуская волоски сквозь пальцы. И это то самое животное,
энергичность и подвижность которого вошла в поговорки:
согласно одной из китайских легенд, у обезьян нет
желудка, и они переваривают пищу путем скакания и прыгания
вокруг нее. Тем сильнее контраст с бесконечным терпением,
которое они демонстрируют при искании в меху.
Пальцы при этом становятся все восприимчивее: множество
кончиков волос, которые они в состоянии ощутить одновременно,
порождают особенное осязательное чутье, в
корне отличное от грубых ощущений при хватании. Нельзя
при этом не задуматься о всех позднейших занятиях человека,
где важнее всего деликатность и терпеливость его пальцев.
Неизвестные пока что предки человека, как и все обезьяны,
проводили долгое время, упражняя пальцы. Без этого
наша рука не достигла бы столь многого. Происхождение
этих процедур могло быть достаточно сложным: может быть,
действительно, в начале всего стояло искание насекомых,
может быть, это были ранние переживания детенышей у
покрытой волосами груди матери. Но процесс как таковой,
наблюдаемый в его развитой форме у всех обезьян, ныне
имеет свою целостность и свой смысл. Без него мы никогда
не научились бы придавать форму, никогда - шить и никогда
- ласкать. С него начинается подлинная жизнь руки.
Без наблюдения за конфигурациями, которые образуют при
этом пальцы и которые постепенно должны запечатлеваться
в ищущем, мы, возможно, никогда бы не научились обозначать
вещи знаками, следовательно, не обрели бы язык.
Руки и рождение предметов
Рука, черпающая воду, - это первый сосуд. Переплетенные
пальцы обеих рук образовали первую корзину. Богатое разнообразие
всякого рода переплетений от шнуровок до ткачества,
пожалуй, именно здесь берет свое начало. ВозникаВнутренности
власти 237
ет чувство, что руки ведут собственную, полную превращений
жизнь. Недостаточно того, что какая-то форма уже имеется
в окружающей природе. Прежде чем ранний человек
попытался сформовать ее сам, ее должны были сыграть его
руки и пальцы. Пустая скорлупа плодов, например, кокосовых
орехов, возможно, была всегда и с пренебрежением выбрасывалась.
Лишь пальцы, сложившиеся в полость для зачерпывания
воды, открыли смысл скорлупы. Можно себе
представить, что предметы в нашем смысле слова, предметы,
представляющие собой ценность, поскольку мы создали
их сами, сперва возникли как знаки рук. При этом имелся,
очевидно, необычайно важный центральный момент, когда
рождение знаков для обозначения вещей сопровождалось
наслаждением, и это было задолго до того, как человек попытался
делать сами предметы. То, что сперва было сыграно
при помощи рук, лишь много позже, будучи сыгранным
достаточно много раз, было исполнено на самом деле. Слова
и предметы стали поэтому итогом и результатом единственного
и единого переживания, а именно: изображения
при помощи рук. Все, чем человек является и что он может,
все, что представляет собой его культура, он сперва присвоил
себе путем превращений. Руки и лицо были подлинными
орудиями этого присвоения. Их значение по сравнению с
прочими частями тела постоянно возрастало. Собственная
жизнь рук в первоначальном ее смысле больше всего сохранилась
в жестикуляции.
Тяга к разрушению у обезьян и человека
Тягу к разрушению у обезьян и человека вполне можно рассматривать
как упражнение в твердости рук и пальцев. Использование
сучьев постоянно приводило руки обезьян в соприкосновение
с материалом, гораздо более жестким, чем они сами.
Чтобы управляться с сучьями, обезьяны должны были их держать,
но также и уметь их обламывать. Проверка прочности
опоры как раз и была проверкой ветвей и сучьев: те, что легко
обламывались, не могли быть надежной опорой для движения.
Исследование этого мира сучьев превращалось в непрерывную
проверку их на прочность; такое испытание осталось необходимым
даже после того, как оказался накопленным огромный опыт.
238 Элиас Канетти
Палка, которая обезьяне, как и человеку, была первым оружием,
открыла ряд твердых инструментов. Руки должны были приспособиться
к ней, как позже к камню. Плоды и мясо животных
- все это было мягким, мягче всего был мех. Перебиранием
меха упражнялась тонкость и чувствительность пальцев, уничтожением
того, что при этом попадалось, - их твердость.
Следовательно, руки обладают собственной тягой к разрушению,
не связанной непосредственно с охотой и убийством.
Она - чисто механической природы и нашла свое дальнейшее
развитие в механических изобретениях. Она стала
особенно опасной именно по причине своей невинности.
Лишенная всякой злонамеренности, она, так сказать, позволяет
себе реализацию любой идеи. Выглядит так, будто
речь идет лишь о руках самих по себе, их способностях и
предприимчивости, которые не могут причинить вреда. Если
же эта механическая тяга рук к разрушению, выраженная
теперь в сложных технических системах, связывается с убийством,
то это как бы автоматически происходящая и ненамеренная
часть процесса, отзывающаяся пустотой и жутью;
в самом деле, никто вроде этого и не хочет, все случается
как бы само собой.
Среди частностей и мелочей жизни обнаруживается то же
самое: каждый помнит, как в результате бездумной игры пальцев
остаются сломанные спички и порванная бумага. Многообразные
формы, которые принимают эти механические позывы
к разрушению, тесно связаны с развитием технического
инструментария. Человек хотя и научился преодолевать
твердость одних предметов твердостью других, последней
инстанцией все равно остается рука. Ее собственная жизнь и
здесь произвела гигантские последствия. Во многих отношениях
она стала нашей судьбой.
Убийцы всегда берут верх
Не только рука как целое стала образцом и побудителем развития.
В частности пальцы, особенно указательный палец, приобрели
важное значение. Палец омолодился на конце и вооружился
ногтем; сначала он давал активное ощущение укалывания.
Из него развился кинжал - это удлиненный и заостренный
палец. Из скрещивания птицы и пальца возникла стрела.
Внутренности власти 239
Чтобы проникать глубже, он вытянулся, чтобы лучше лететь,
ему пришлось утончиться. В эту композицию оказались вплетенными
клюв и шип; клюв, впрочем, вообще присущ всему
окрыленному. Но заостренная палка превратилась в копье: руку,
кончающуюся одним-единственным пальцем.
Всем видам оружия такого рода свойственна концентрация
в одной точке. О большие жесткие шипы укалывался сам
человек, пальцами он их вытаскивал. Палец, который отделяется
от остальной руки и играет роль шипа, то есть передает
укол дальше, - психологический источник оружия такого
рода. Уколотый сам укалывает - сначала собственным пальцем,
потом искусственным "пальцем", который он постепенно
научился изготавливать.
Из способностей рук не все пользовались одинаковым авторитетом,
отношение к ним было различным. Те, что были
особенно важны для фактической жизни человеческой группы,
оценивались особенно высоко. Высшим уважением всегда
пользовалось то, что помогало в деле убийства. То, что могло
убивать, порождало страх, а то, что не служило непосредственно
убийству, считалось просто полезным. Все свойственные руке
способности терпения не принесли тем, кто на них сосредоточивался
и их упражнял, ничего кроме порабощения. Верх же
взяли те, что были ориентированы на убийство.
К психологии еды
Все, что съедается, является предметом власти. Голодный чувствует
в себе незаполненное пространство. Неудобство, причиняемое
ему этим пустым пространством, он преодолевает,
заполняя его пищей. Чем он полнее, тем лучше себя чувствует,
Тяжелый и довольный возлежит тот, кто может съесть
больше всех, - главный едок. Есть человеческие группы, которые
в таком главном едоке видят своего вождя. Его неутолимый
аппетит представляется им гарантией того, что и сами
они никогда не будут страдать от голода. Они полагаются на
его набитое брюхо, как будто он набил его и для них всех.
Здесь отчетливо проявляется связь переваривания и власти.
В других формах господства уважение к телесности главного
едока несколько отодвинуто на задний план. Вовсе не
нужно, чтобы он был на бочонок толще любого другого. Но
240 Элиас Канетти
он пирует и бражничает с избранными людьми своего окружения,
и все, чем он угощает, принадлежит ему. Если он и не
самый сильный едок, то его припасы - самые обильные: скота
и зерна у него больше всех. Он мог бы, если б захотел, стать
главным едоком. Но он переносит удовольствие от собственной
наполненности на свой двор, на всех участников застолья,
оставляя за собой лишь право от всего откусывать первым.
Фигура короля - главного едока на самом деле не умерла.
Постоянно видишь, как кто-нибудь изображает его перед зачарованными
подданными. Даже господствующие группы в
целом охотно предаются этому наслаждению: излишества
римлян вошли здесь в поговорку. Любая прочно стоящая семейная
власть часто демонстрирует себя в этой форме, а те,
кто приходят на смену, стараются повторить и превзойти эти
демонстрации.
Стремление и способность к расточительству во многих
обществах перерастает в форменные, ритуально закрепленные
оргии разрушения. Самый известный пример - это потлач
североамериканских индейцев, когда целые общины собираются
на всеобщие торжества, кульминация которых -
состязания вождей в уничтожении собственного имущества.
Каждый вождь хвалится, как много он готов пустить на распыл
и уничтожение, и тот, кто пустит больше всех, - самый
славный и могучий. Пиры также предполагают уничтожение
принадлежащих главному едоку жизней животных. Создается
впечатление, что в потлаче это самое уничтожение распространилось
на часть имущества, которое несъедобно. Вождь
здесь может еще больше гордиться собой: он будто бы съедает
все, подлежащее разрушению, но при этом избегает телесных
недомоганий.
Было бы полезно бросить взгляд на принимаюших пищу
вообще, независимо от их ранга. Неоспоримо определенное
уважение по отношению друг к другу среди тех, кто ест вместе.
Оно выражается прежде всего в том, что они делят пищу.
Лежащее на общем блюде принадлежит им всем. Каждый берет
часть себе, каждый видит, что и другие взяли. Все стараются
быть справедливыми, никто не берет себе слишком много.
Самая сильная связь между едоками возникает, когда они
едят от одного - одного животного, одного тела, которое они
знали живым и единым, или от одного каравая хлеба. Но
Внутренности власти 241
ощущение легкой праздничности, царящее среди них, только
этим не объяснить; их взаимное уважение означает также,
что они не будут есть друг друга. Хотя такая опасность всегда
существует между людьми, живущими совместно в группе, в
момент еды она наиболее заметна. Люди сидят вместе, люди
обнажают зубы, люди едят, но даже в этот критический момент
ни одному не приходит охота попробовать от другого.
Каждый следит за собой, но следит и за другими, ибо все
равно обязаны сдерживаться.
В семье мужчина приносит полагающуюся ему часть добычи,
а женщина готовит пищу. Он регулярно ест приготовленное
ею, и это - основа их связи. Самая интенсивная семейная
жизнь там, где семья чаще всего ест вместе. Когда об
этом подумаешь, перед глазами встает картина: родители и
дети, собравшиеся за одним столом. Все остальное - лишь
подготовка к этому моменту: чем чаще и регулярнее он повторяется,
тем более участники совместных трапез чувствуют
себя семьей. Приглашение за такой стол практически равно
принятию в семью.
Пожалуй, здесь самое место сказать о сердцевине и сердце
этой институции - о матери. Мать - это та, кто дает в пищу
собственное тело. Она питает ребенка в себе, а затем дает ему
свое молоко. В смягченной форме это продолжается много
лет после того, как ребенок отнят от груди: ее мысли все
равно постоянно крутятся вокруг необходимой ему пищи. Это
даже не обязательно собственный ребенок - ей могли подсунуть
чужого, она могла его усыновить. Но страсть ее не меняет
своей природы: она должна давать есть, смотреть, как
он ест, видеть, как еда в нем во что-то превращается. Ее главная
цель - чтобы он рос и прибавлял в весе. Можно сказать,
что она отдается этому до самозабвения; это верно, если рассматривать
ее как отдельное человеческое существо, как человека
для себя самого. В действительности же* она раздвоила
свой живот и сохраняет контроль над обоими его воплощениями.
Новый живот и новое неразвитое еще тело интересуют
ее больше, чем свое собственное. То, что сначала происходит
при беременности, потом просто переносится вовне.
Выработанное здесь представление о переваривании как о
центральном процессе власти правильно и по отношению к
матери; только у нее этот процесс распределяется на более
242 Элиас К.анетти
чем одно тело, а тот факт, что новое тело, о чьем пропитании
она заботится, отделено от ее собственного, только придает
процессу в целом ясность и наглядность. Власть матери над
ребенком на ранних стадиях его развития абсолютна, и не
только потому, что от нее целиком зависит его жизнь, но и
потому, что она испытывает сильнейшее желание беспрерывно
пользоваться этой властью. Концентрация стремления господствовать
на таком крохотном создании дает ей ощущение
сверхвласти, которое невозможно ни в каком ином из нормальных
межчеловеческих отношений.
Беспрерывность этого господства, реализуемого день и ночь,
гигантское множество частностей и мелочей, из которых оно
складывается, - все это придает ему полноту и завершенность,
невозможные ни в какой другой форме господства. Его пределы
не ограничены отдачей приказов, которые сначала не могут
быть даже поняты. Оно позволяет одному человеку держать
другого в своей власти, хотя в этом случае действительно
для его собственной пользы. Оно позволяет одному человеку
- даже не понимающему, что он делает, - внушать
другому то, что он сам усвоил под давлением десятки лет
назад и что осталось сидеть в нем неизвлеченным жалом. Оно
позволяет человеку заставлять другого расти, что даже властителям
удается только путем создания искусственных чиновничьих
иерархий. Для матери ребенок соединяет в себе
свойства растения и животного. Он дает ей возможность пользоваться
правами, которыми человек никогда больше не в
состоянии пользоваться одновременно: правом контроля роста,
в чем сказывается власть человека над растениями, и
правом держать взаперти и контролировать движения, в чем
сказывается власть человека над животными. Ребенок прорастает
как зерно под руками матери, как домашнее животное
он исполняет то, что она велит; он снимает с нее часть
тяжкой ноши Старых приказов, которая давит всякого воспитанного
в морали человека, и кроме всего этого он становится
человеком, новым цельным человеком, за взращивание
которого группа, в которой ему придется жить, всегда обязана
ей благодарностью. Не существует более интенсивной формы
власти. Если роль матери обычно оценивается не так, то
тому есть две причины. Каждый лучше помнит времена ослабления
этой власти, и всем кажется гораздо важнее бросаюВнутренности
власти 243
щаяся в глаза, но не столь существенная власть отца.
Твердой и стабильной семья оказывается в том случае, когда
другие исключены из ее трапез; естественным поводом для
исключения других выступает необходимость заботиться о
своих близких. Неосновательность этой причины ясна, когда
видишь семьи, не имеющие детей, и при этом отказывающиеся
делиться пищей с другими; семья из двоих членов - самое
жалкое произведение человечества. Но даже когда дети
имеются, они часто лишь ширма, прикрывающая самый бессовестный
эгоизм. Экономят "для своих детей", оставляя других
голодать. В действительности же сохраняют, пока живут,
для самих себя.
Современный человек любит есть в ресторане, за отдельным
столиком, в своей компании, за которую и платит. Поскольку
другие в ресторане делают то же самое, человек впадает
в иллюзию, что еды достаточно всем вообще. Но даже
самые тонкие натуры не питают эту иллюзию слишко долго:
сытый спокойно перешагивает через голодного.
Тот, кто ест, прибавляет в весе, чувствует себя тяжелее.
В этом есть что-то от похвальбы: он не в состоянии больше
расти, но прибавить он может прямо здесь, на глазах у всех.
Это одна из причин, почему он ест вместе с другими: своего
рода соревнование в самонаполнении. Удовлетворение от
наполненности, когда больше есть невозможно, - это высший
уровень, к которому стремятся. Первоначально никто
этого не стыдился: большую добычу следовало немедленно
съесть, ели, сколько могли, запас уносили в себе.
Кто ест в одиночестве, отказывается от той доли уважения,
которую принесла бы ему трапеза с другими. Обнажение
зубов, когда никого нет, никого и не впечатлит. Вместе
видно, как каждый открывает рот и, сам действуя зубами,
видит, как это проделывают другие. Отсутствие зубов производит
жалкое впечатление; не показывать имеющиеся зубы -
что-то вроде проявления аскетизма. Совместные трапезы -
это естественная возможность их продемонстрировать. Современные
манеры требуют есть с закрытым ртом. Даже
легчайшая угроза, которая возникает при наивно открытом
рте, тем самым сводится к минимуму. Однако наша безвредность
не заходит слишком далеко. Мы едим ножом и вилкой,
которые легко могут послужить для нападения. Часть, кото244
Элиас Канетти
рую человек отрезает и аккуратно отправляет в рот, и в современном
языке по-прежнему зовется "кусок" (словом, происходящим
от "кусать").
Смех считается вульгарным, потому что при этом широко
открывается рот и обнажаются зубы. Наверняка он ведет свое
происхождение от радости по поводу добычи или пищи, которая
кажется верной. Упавший человек напоминает другому
животное, на которое тот охотился и которое завлек в ловушку.
Падение, вызывающее смех, напоминает о беспомощности
жертвы: если хочешь, с упавшим можно обойтись как с
жертвой. Человек не смеялся бы, если бы намеревался продолжить
изображенный выше естественный процесс и действительно
употребить добычу в пищу. Человек смеется вместо
того, чтобы ее съесть. Еда, не ставшая едой, - вот что вызывает
смех: неожиданное чувство превосходства, как заметил
уже Гоббс. Но только он не добавил, что это чувство лишь
тогда перерастает в смех, когда последствия этого превосходства
остаются нереализованными. Гоббсовское понимание
смеха останавливается на полпути к истине: собственно "животного"
происхождения смеха он не разглядел, возможно
потому, что животные не смеются. Но животные и не отказываются
от пищи, которая в их досягаемости, когда они ее
хотят. И только человек научился замещать полный процесс
поглощения символическим актом. Кажется, что исходящие
из диафрагмы и характерные для смеха движения замещают
совокупность всех глотательных движений тела.
Из животных лишь гиена способна издавать звуки, близко
напоминающие наш смех. Их можно вызвать нарочно, подсунув
пленной гиене пищу, а затем быстро отдернув, прежде
чем она успеет ее схватить. Нелишне напомнить, что на воле
она питается падалью; можно представить, как часто вожделенная
пища выхватывалась другими у нее из-под носа.
Выживающий.
Выживающий
Момент выживания - это момент власти. Ужас от ощущения
смерти переходит в удовлетворение от того, что мертв не ты,
а другой. Он лежит, а ты стоишь. Будто ты сразил врага в
единоборстве. В деле выживания каждый каждому враг, и
любая боль - ничто по сравнению с фундаментальным триумфом
выживания. Важно, что выживший один попирает одного
или многих мертвых. Он видит себя одним, чувствует
себя одним и, если говорить о власти, которую он ощущает в
это мгновенье, то нужно всегда помнить, что она проистекает
только и исключительно из его единственности.
Во всех человеческих надеждах на бессмертие есть что-то
от страсти выживания. Дело не в том, чтобы просто быть
всегда, нужно быть, когда других уже нет. Каждый хочет стать
старейшим и знать об этом, а когда не станет его самого, о
нем будет напоминать его имя.
Простейшая форма выживания - убийство. Убивают животное,
чтобы употребить его в пищу; оно теперь неподвижно
и беззащитно, от его тела можно отрезать куски, распределяя
себе и ближним. Так же убивают и человека, который,
выпрямившись, стоит на пути, противостоит как враг. Его
надо повалить, чтобы почувствовать, что ты есть, а его уже
нет. Но он не должен исчезнуть вовсе, для полноты триумфа
необходимо его телесное присутствие в виде трупа. Теперь с
ним можно делать, что угодно, он уже не может принести
вреда. Он лежит и навсегда таким останется, ему уже никогда
не подняться. Можно забрать у него оружие, можно отрезать
часть его тела, сохранив ее как трофей. Этот миг противостоя246
Элиас К.анетти
ния убитому наполняет выжившего властью совершенно особого
рода, не сравнимой ни с чем иным. Нет иного мига,
столь мощно взывающего к повторению.
Ибо выживший знает, что мертвых много. Если была битва,
он видел, что многие падали вокруг. Он шел в бой, намереваясь
одержать победу. Убить как можно больше врагов -
это было его заявленной целью, и победить он может только
в том случае, если эта цель достигнута. Победа и выживание
для него совпадают. Но победитель тоже должен платить.
Среди мертвых много его людей. Павшие друзья и павшие
враги вперемешку лежат на поле битвы, составляя общую груду
мертвых тел. Иногда случается так, что павших с обеих сторон
уже не разделить: в одну и ту же братскую могилу идут их
останки.
Этим грудам павших выживший противостоит как счастливец
и избранник. То, что он жив, тогда как многие, только
что бывшие с ним, мертвы - это факт гигантского значения.
Вокруг беспомощно лежат мертвые, а он гордо возвышается,
и дело выглядит так, будто битва совершилась для того, чтобы
он выжил. Смерть была отведена им на других. Но при
этом он не избегал опасности. Смерть грозила ему так же,
как его друзьям. Они пали. Он стоит и торжествует.
Это чувство возвышенности над мертвыми знакомо каждому,
кто воевал. Его скрывает траур по павшим товарищам,
но их мало, а врагов всегда множество. Торжествовать, стоя
над ними, - это чувство, по существу, сильнее любой печали,
это ощущение избранности меж многими, чья судьба столь
явно одинакова. И каким-то образом человеку просто потому,
что он живой, начинает казаться, что он лучший. Он защитил
себя, поэтому он живет. Он один сумел защитить себя,
поэтому все, кто лежат, мертвы. Кому выживание удается
часто - тот герой. Он сильнее. В нем больше жизни. К нему
благосклонны высшие силы.
Выживание и неуязвимость
Тело человека голо и открыто, уязвимо в своей мягкости.
Если он путем уловок и ухищрений сумел нейтрализовать
опасность вблизи себя, она может настигнуть его издалека.
В него могут проникнуть меч, копье, стрела. Он изобрел щит и
Выживающий 247
латы, выстроил вокруг себя стены и целые крепости. Но из
всех способов защиты всего ценнее те, что дарят ощущение
неуязвимости.
Человек добивался ее двумя способами. Они прямо противоположны
друг другу и ведут к разным результатам. Прежде
всего он старался отдалить от себя опасность, расположить
между собой и ею большие пространства, легко просматриваемые
и охраняемые. Он, так сказать, скрывался от
опасности, устранял ее.
Другой путь давал гораздо больше оснований гордиться
собой. Все предания старых времен полны восхвалений тому,
кто избрал этот путь. Вот он отыскал опасность и смело вышел
против нее. Он подпустил врага вплотную и в схватке
рискнул собственной жизнью. Из всех возможных ситуаций
он выбрал самую рискованную и обострил ее до крайности.
Он сделал кого-то врагом и бросил ему вызов. Может, это и
раньше был враг, а может, ему сначала пришлось превратить
его во врага. Но каковы бы ни были детали, он всегда обострял
напряженность и
...Поділитися у соцмережах
