Жанр: Философия
Слёзы мира и еврейская духовность
...ос... (1993, т. I, с. 519).
Такое выступление делается живописным протестом против сентенции о врожденном
русском антисемитизме, а ведь С. Н. Булгаков был не только ведущим творцом
русского духовного воззрения, но и одним из лидеров православного богословия в
России - деканом кафедры догматического богословия Православного Богословского
Института в Париже, - так что антисемитизм ему положен и по должности. В этой
связи требует обратить на себя внимание и еще одна странность: трепетное
влечение иудея Шестова к антисемиту Достоевскому, - но это особая, в силу
необычности, тема, а повторно она упоминается как очередной удар по
самодовольной гипотезе наследственного антисемитизма русского национального
характера.
Рефлексирование личных взаимоотношений творцов в качестве индикатора их
духовного творчества на поле соотнесения русского еврейства и русской идеи не
может казаться ни курьезом, ни акциденцией, а имеет непосредственное отношение к
субстанции индивидуальной личности, особенно в свете мнительности, какая
сделалась позволительной благодаря шестовскому принципу полной независимости
личности. Поскольку данная тема еще не подвергалась препарирующему воздействию
аналитического жала, а ее поле предикации необозримо, то наряду с примером сообщения
Булгакова и Шестова необходимо дать осмысление феномена иного, прямо
противоположного, сюжетного развития, - речь идет о конфликте М. О. Гершензона и
Н. А. Бердяева. Значимость этого конфликта усугубляется тем обстоятельством, что
в нем участвуют не просто представители высшего русского интеллектуального слоя,
а бывшие единомышленники и однодумцы, соавторы незабвенных "Вех", творцы по
призванию, многолетние "приятели", дружившие семьями. По причине того, что сам
конфликт и его суть мало известны, не говоря об его аналитическом истолковании,
я вынужден оперировать обширными выдержками из непосредственных свидетельств -
эпистолярии обоих участников конфликта, который сам-то развился из небольшой
размолвки на одном публичном собрании в сентябре 1917 года (дата имеет здесь
весьма существенное значение).
Н. Л. Бердяев - М. О. Гершензону (29 сентября 1917 года)
""..." Я считаю совершенно недопустимым суд над моей совестью и сыск в моей душе,
которые ты признаешь для себя возможным публично производить. Меня давно уже
возмущает твоя манера по поводу всякого идейного и общественного спора
нравственно судить личность и вторгаться в душу другого человека. Ты это делаешь
уже не в первый раз. Я это считаю вообще недопустимым и никак не могу допустить
этого по отношению к себе. Сам я отличаюсь крайней резкостью и
раздражительностью в спорах, но я не произношу нравственного суда над личностью
и не вторгаюсь в чужую душу. Когда я так резко и раздраженно нападаю на
революционную интеллигенцию, я имею дело с общественным и историческим явлением,
с известным миросозерцанием и с противными мне идеями, а не с душой стоящего
передо мной человека. Ты же ни о чем не можешь говорить, не задевая душу
человека и самих интимных ее сторон, не произнося нравственного суда над
личностью. И это создает для меня невыносимую атмосферу общения. Я допускаю
самые резкие и крайние нападения на мои идеи, на мое миросозерцание, но не
допускаю нападений на мою нравственную личность. Анализ моей души по поводу
идейных столкновений я считаю недопустимым "..." Ты взял на себя прерогативу
нравственного судьи и из морализма допускаешь нравственно непозволительное
отношение к людям. Твое презрение ко всяким идеям представляется мне чудовищным
и запрещает разговоры с тобой. Я до конца и в всерьез принимаю идеи и вижу в них
величайшие реальности. И только такое номиналистское отношение к идеям
освобождает от кошмара психологизма и морализма "..." Неужели ты окончательно
забыл, что ты был одним из главных инициаторов "Вех", что тебе принадлежала
самая резкая статья против революционной интеллигенции, к душевному облику
которой ты выражал отвращение? Как случилось, что к моменту революции, когда
расковались прежние стихии и в темные массы брошены те самые идеи и настроения,
которые ты беспощадно осуждал, ты растерял весь свой духовный багаж; плывешь по
течению и употребляешь чуждые тебе уличные слова? И ты начал выкрикивать слова о
"буржуазности", о "контрреволюции", "без аннексий и контрибуций" и т. п. , хотя
слова эти пусты и пропитаны ложью "..." Многое в твоих оценках я объясняю тем, что
ты в сущности толстовец, не сводящий концов с концами в своем мировоззрении. Мне
же все это толстовство религиозно и морально чуждо и враждебно. Если ты считаешь
возможным нравственно одобрять большевиков, социал-демократов и социалреволюционеров,
то между нами существует нравственная пропасть, мы молимся
разным богам. Это - не политический, а прямой и религиозный вопрос".
М. О. Гершензон - Н. А. Бердяеву (29 сентября 1917 года)
"..." Когда же ты слыхал от меня эти крики: буржуи, контрреволюция? Когда я бежал
впереди колесницы победителя-демоса? И когда славил революционную интеллигенцию?
"..." Вот моя мысль в ясном виде. Я думаю, что лучшие люди России разделились на
две партии: партию сердца и партию идеи, идеологии; одним больно за живого
человека, за нуждающихся и обремененных, другим - тебе в том числе - не менее
больно за ценность - за государственность, за целость и мощь России. Люди сердца
тоже имеют свою идеологию - интернационализм и пр. ; и друг против друга
восстали две идеологии, одна за счастье и свободу отдельного человека, другая за
сохранение сверхличных ценностей. Это - на той и другой стороне - лучшие, самые
духовные и искренние люди России; и к обоим лагерям примкнули корыстные, дурные:
к Ленину жадно ищущие урвать себе клочок "счастья", к Струве и тебе - жаждущие
вернуть раньше завоеванное "счастье", промышленники и землевладельцы. Рабочие и
крестьяне грабят Россию во имя личности, Рябушинский и П. Н. Львов губят во имя
национальных ценностей! Повторяю: сердце, психология имеют свою идеологию, и
оттого ты должен был бы уважать их. Козловские мужики, грабя усадьбы,
руководятся не одной мерзкой алчностью, как вы третьего дня за столом
единогласно утверждали; в них говорит многовековая обида, очень принципиальная,
дикая в своем выражении, но совершенно идеалистическая, я сказал бы, святая
обида Спартака, за которой видна жажда выпрямиться, отстоять свое человеческое
достоинство, попираемое жестоко столько веков. И "разным" рабочим нужны не
шальные деньги: им нужно показать миру свою самоценность, показать, что они не
только механические орудия, и они делают это по невежеству в диких формах. В
итоге выходит так, что те ради личности губят высшие ценности, а вы ради
ценностей беспощадны к личности. Такою мне видится теперь Россия. И вот я стою
неопределенно: я всем сердцем с униженным, замученный народом, в котором так
бурно пробивается чувство человеческой гордости, чести, достоинства личности; но
разумом я знаю важность и красоту ценностей, их нужность самостоятельную, но
между прочим как раз и для отдельной личности. Я не могу стать на одну сторону,
как ты, и проклясть другую. Ты определенно стал за ценности, и меня ужасает
твое, Кечекьяна, Вышеславцева нечувствование святой личности, пробуждающейся в
народе и ваша каннибальская жестокость к ней. Вы такие же большевики вашего
клана, как Ленин и Зиновьев - своего, и думаю, что как раз большевизм один
только и вреден сейчас. Тот спор в целом естественен и благотворен; так должно
быть: пусть личность и ценность борются и снова, как столько раз уже, найдут
временный модус вивенди, на котором тогда временно успокоятся и пышно расцветут
до нового столкновения. Но сейчас не время слишком обострять борьбу; положение
России так ужасно, что надо бы как-нибудь уступить друг другу и найти
компромисс. Ты - из самых рьяных; непримиримо кричишь: только ценности! И не
уступаешь ни йоты. "..." В моих словах не было никакого нравственного неуважения и
не было вторжения в твою личную психологию. Я сказал: мне больно за человека, а
тебе нет, т. е. сказал то, что теперь написал подробно. Тебе больно, как мне
кажется, за ценность, а не за личность конкретную, сейчас живущую.
Н. А. Бердяев - М. О. Гершензону (2 октября 1917 года).
"..." Ты все-таки не можешь отрицать, что у тебя есть склонность переносить
идейный разговор и спор на почву психологического и нравственного анализа
личности, всегда граничащего с судом и осуждением. Быть может, это связано о
тем, что ты принадлежишь к "партии сердца" и потому не можешь удержаться в
плоскости идей. Для меня это очень тягостно. Я принципиально не одобряю
вторжений в интимную личную психологию и личную нравственность и особенно не
выношу этого по отношению к себе: должно быть, вследствие скрытности и гордости
моего характера. Мне необходимо было прямо тебе это сказать и подтвердить. Такая
черта, что и у тебя, есть и у Шестова, есть она даже у Булгакова, хотя в меньшей
степени. "..." "Партию сердца" я отвергаю по разным очень глубоким основаниям, но
между прочим потому, что она приводит к самым большим жестокостям и злобному
фанатизму и в конце концов к голоду. Накормить голодных не могут никакие
революции, бунты и утопии. Накормить может только развитие промышленности и
сельского хозяйства, лишь увеличение производительности труда и социальные
реформы, согласные с объективными данными. Источник зла, горя и страдания - тут
совсем не в том, что существует кучка эксплуататоров, помещиков и капиталистов,
а в реальном зле человеческой природы и природы мира, в низком уровне культуры,
в медленном течении овладевания стихийными силами природы. "..." Ты с отвращением
упоминаешь имя П. Н. Львова. Я его лично знаю и в последнее время часто с ним
встречался. Я скажу тебе, что он нравственно выше и благороднее большинства
представителей "революционной демократии". Я нравственно и эстетически не могу
допустить отношение к дворянам и помещикам как к злодеям и подлецам. Это
оскорбление памяти моего отца и матери, моих дедов и прадедов, которые были
дворяне и помещики и вместе с тем были благородными людьми и в свое время
носителями высокой культуры. И промышленники не злодеи, а создатели материальной
культуры, необходимой для народа и государства. Я убежден в том, что буржуазия
всегда в России была прогрессивнее, чем рабочий класс, и более связана потерями
целого. И ее нужно не проклинать а направлять и облагораживать. Кто же, как не
твоя "партия сердца" напоила Россию злобой и ненавистью. Это она призывает к
резне и жаждет крови, она сотрет неотъемлемые права человека. "Партия сердца"
порождает жестокость, погромы, самосуды, насилие над личностью, над словом, над
жизнью, разделяет весь народ на два враждебные лагеря" "..." Человек - дикий
зверь, если он не несет в себе внешних законов, не творит их и не подчиняет себя
им.Личность только начинается с того момента, когда впитает глубокое содержание.
Христианство признало бесконечную ценность человеческой души и придает мало цены
звериной жизни человека на этой земле. Эмпирические средства человека имеют
абсолютное знание, имеют лик Божьего духа в человеке, т. е. ценность. Лично я
знаю - одно. Партия знания и партия личности - одна партия. Ты очень ошибаешься,
если думаешь, что для большевиков существует личность. Они всегда личность
человека приносят в жертву cвоемy идолу всемирного социализма, они как-то не
видят лика человека, не знают души человека. Все фанатики коммуний всегда
отрицают личность. Личность существует для "партии идей". Все религии мира
ставят ценности выше личного блага и требуют жертв от личности во имя
достоинства личности. "Партия сердца" антирелигиозная партия, она отрицает
жертву".
Эта переписка, по накалу и напряжению чувств, по глубине высказанных мыслей и
кругозору интеллектуальных интересов, может быть образцом эпистолярного
искусстве в целом, а для русского еврейства, в частности, - редкой возможностью
заглянуть в духовные тайники творческой лаборатории формирования системы
сообщающихся сосудов двух выдающихся творцов русской культуры. Весомую лепту в
эту сложную процедуру внесло незаурядное дарование М. А. Чегодаевой, редактора
этой переписки и близко знавшей ее участников и очевидцев, Чегодаева представила
свое ведение данного конфликта: "В конфликте Бердяева и Гершензона как в капле
воды отразилась вся Россия 1917 года, расколотая на противостоящие друг другу
стихии... Россия... Великая древняя история, могучая государственность, великие
ценности. Можно понять Николая Александровича: его предки, русские дворяне - и
об этом можно прочесть хотя бы в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона -
это соль нации, ее наиболее деятельная, просвещенная часть, те, кто вершили
судьбу России, творили ее великую культуру, писали ее законы. Бердяев по праву и
"зову крови" ощущает себя "государственником" Статьи "Гершензоны" в Брокгаузе,
естественно, нет. Есть статья "Евреи"... Россия... Вековое рабство; измученные,
обездоленные, лишенные человеческого достоинства целые сословия, целые народы.
Евреи - лишь часть всех "униженных и оскорбленных", "неизъятых от телесных
наказаний", всех гонимых и бесправных. Как и на чем можно примирить эти две
России? "..." Бердяев мог не знать или забыть, а Гершензон никогда, вероятно, не
забывал, как в 1906 году во время еврейского погрома его забивала ногами
разъяренная банда черносотенцев Ему ли было не знать, что такое звериный лик
толпы? Но вряд ли мог он забыть и то, что погромы шли под знаменами русского
"патриотизма", незыблемой российской государственности (Сноска. М. А. Чегодаева
"Сердце и идея", в сборнике М. О. Гершензона "Судьбы еврейского народа" М. ,
2001г. )
Постановка вопроса в само собой напрашивающейся пропорции, - представитель
русской аристократической знати (Н. А. Бердяев) против уроженца еврейского
местечка и жертвы еврейского погрома (М. О. Гершензон), - уже предопределяет
ложность окончательного вывода, который сводит весь конфликт к примитивному и
вульгарному антисемитизму, как это случилось с израильской аналитикой в
отношении А. И. Солженицына. Сам дух, смыслы и замыслы обоих участников
настоятельно требуют иного угла зрения. Отчего Н. А. Бердяев не может гордиться
именем своего деда - атамана Войска Донского и героя войны 1812 года, или своими
генеалогическими связями с высшими аристократическими слоями русской, польской и
французской знати? Но совсем наоборот: именно эти обстоятельства делают из
Бердяева совершенный образ русского национального лица, причем в чеканном
аристократическом выражении. А с другой стороны, Гершензон, олицетворяющий столь
же совершенный образ еврейского национального лица, вместивший в себя
характерные параметры еврейского обитания в России. Итак, в со-общение вступают
два полновесные и совершенные национальные лика как два равновеликие заряда
разных знаков,- благоприятная ситуация для возникновения устойчивой вольтовой
дуги (радуги), но в действительности произошло короткое замыкание и связь
прекращается. Почему? Ясно a priori, что причина этого должна иметь чисто
духовную природу, бесконечно далекую от антисемитских эмоций.
В споре Бердяев отстаивает непоколебимое достоинство своей личности и не
допускает даже поползновений на нравственный суд своей индивидуальности, идущих
со стороны, - в этом Бердяев прав и это право дает ему шестовский принцип полной
независимости личности. В ответ Гершензон заявляет, что он вовсе не покушается
на сам принцип, а имеет в виду, что при оценке личности Бердяев неправильно
расставил акценты, вознося ценности, созданные личностью, но никак не саму
личность как таковую. И в этом Гершензон прав: ценности - идеи, мысли, истины, в
общем, идеология - всегда суть производное личности, а потому не может быть
первичнее и приоритетнее личности per se. В силу присущего ему аналитического
дарования Гершензон выявляет систему противоположностей - "партию сердца" и
"партию идеи", а, неся в себе врожденный еврейский дар "радуги в облаке",
предлагает согласительный "компромисс" как modus vivendi (образ жизни). Бердяев
не принимает предложения и твердо настаивает на разрыве: "Это, видимо, мое право
совсем отойти от тебя", - написал он в письме к Гершензону. Почему? Самым
нелепым из возможных объяснений будет предположение, что Бердяеву был незнаком
библейский закон согласия (радуги в облаке). Притом, что уважаемые Бердяевым В.
Ф. Ходасевич и Л. Шестов разделяли позицию Гершензонаи, следовательно, негласно
находились с Бердяевым в таком же конфликте.
А положение самого Бердяева в этом конфликте повторяет позу Шестова в общей
системе духовного познания: Бердяев, удостоверяющий свое индивидуальное
достоинство через принцип полной независимости личности по Шестову, в своем
воззрении, подобно Шестову, выступает таким же максималистом с той разницей, что
у Бердяева абсолютизируется не партия веры, как у Шестова, а партия знания,
идеи. В бердяевском представлении человеческой личности явственно слышится
шестовский мотив культового вознесения личностного качества человека: "Именно в
личности сосредоточена тайна бытия, тайна творения. В иерархии ценностей
личность является ценностью верховной" (1994, с. 304). Таким образом, в паре
Гершензон-Бердяев обнаруживается тот же структурный рисунок, что и в сочетании
Шестов-Булгаков, но с весьма симптоматичными отличиями: в первой связке
согласительный момент отражает еврейская сторона (Гершензон), а максималистский
разделительный момент принадлежит русской стороне (Бердяев); во второй паре
фигуры расставлены по-другому: согласительную тенденцию выражает русский орган
(Булгаков), а максималистски разъединительной функцией обладает еврейская
сторона (Шестов). Динамический результат со-отношения данных сторон в парах
оказывается полярно противоположным: со-общение Гершензон-Бердяев привело к
конфликту и отрицательному итогу, то есть разобщению сторон, а связка ШестовБулгаков
сложилась в благозвучный дуэт с положительным духовным последствием и
стала вкладом в важнейшую философему, сформулированную, кстати, Н. А. Бердяевым:
"Личность не есть природа, как Бог не есть природа. Одно с другим связано, ибо
личность и есть образ и подобие Божье в человеке" (1994, с. 297). Почему?
Эти "почему?" вовсе не есть произвольное вопрошание или аналитическое
кокетство, - этот вопрос вытекает из постижений и поступков творцов русской и
еврейской духовной мудрости, а потому данное вопрошание есть тот же гнозис,
одинаково ценный в обоих системах координат, а точнее, отражающий общую систему
ценностей. Вопрос, возникший в системе Бердяев-Гершензон, принадлежит не просто
двум очень умным людям России, прирожденным творцам-мыслителям, а представителям
высшей интеллектуальной касты России, а потому их разводящий конфликт суть не
рядовое событие, а особое явление. Явлением его делает то обстоятельство, что в
возникновении самого конфликта нет персональнойвины участников, а есть их общая
беда. Тонко мыслящая М. А. Чегодаева прямо назвала эту определяющую причину, и
конфликт творцов, случившийся в непосредственном преддверии Октябрьского
переворота, стал опосредованным и многозначащим моментом русской революции.
Выявляя коллизию личность-ценность или двойственность "партия сердца"-"партия
идеи", Гершензон эмпирически обозначил реальный факт, но не задумался надТак что наличие партии сердца, находящейся в противостоянии с партией идеи, есть
прямой признак деструктивной идеологии - сердца каждой революции - и это
означает, что идеи революции покинули сферу инстинктивных побуждений масс и
переместились в область интеллектуального напряжения, в той или иной степени
втягивая в свой водоворот отдельных мыслителей, если не примкнувшим к
революционной интеллигенции, то идеологически близко к ней находящихся, невзирая
на словесную шумиху. Гершензон не проникся до конца духом этой идеологии, когда
пытался установить радужный компромисс между этими партиями, ибо не понимал, что
во время революций подобные противоречия возникают не для того, чтобы наводить в
них мосты и радуги, а именно для того, чтобы разрушать и мосты, и радуги, и
сотворять атмосферу противостояния, борьбы одного вида противоречия с другим,
воодушевлять борьбу за существование. В русской революции такое состояние
называется классовой борьбой, которая плодит отношения, органически чуждые
человеческой природе: брат против брата, сын против отца, жена против мужа, и
какие приводят к наивысшей нелепости - гражданской войне. Это ощущал Бердяев с
его феноменальным чутьем времени и он не мог откликнуться на мольбу Гершензона:
"Смотри, до чего ты доходишь: ты почти готов порвать со мной из-за расхождения
идейного, т. е. и здесь ты готов заклать мою личность из-за сверхличной
ценности, из-за идеи. Не будь большевиком хоть в этом: люби меня просто как
меня". Бердяев понимал, что в условиях революционного брожения нет места даже
для понятия о любви: Бердяев хотел подавить революцию революционным
воодушевлением и он без колебания стал максималистом: "Жестокость
государственности и цивилизации есть все-таки максимум человеколюбия и
гуманности, ибо эта жестокость противится звериной жестокости в защиту
настроения к требованию строгости и законности, которые только и делают человека
человеком. Я суровый государственник...", - писал Бердяев Гершензону.
Апофеоза разрушения и наибольшего эффекта революционная деструктивная механика
достигает там и тогда, где и когда производители духовных ценностей общества
сбиваются с присущего им ритма и тематики творчества, в мыслящий цех входят
смута и сумятица и творцы начинают выступать против самих себя, даже не замечая
этого. Отождествив человека с "диким зверем" и утверждая необходимость для него
"внешних законов", Бердяев разительным образом выступает против своего учения о
человеческой личности, которую он определил как "микрокосм", то есть образования
с внутренним центром и внутренней динамикой существования. Сделав
государственность предметом своего максимализма, Бердяев как бы забывает свои
слова: "Сила общества и особенно сила государства совсем не есть сама по себе
ценность и в ней может обнаружиться демониакальная природа... Человек есть большая
ценность, чем общество, нация, государство, но он бывает раздавлен обществом,
нацией, государством, которые делаются кумирами объективированного падшего мира,
мира разобщения и принудительной связанности" (1994, с. 307). Параллельно с этим
Гершензон не замечает, что в открытой им "святой обиде Спартака" нет
индивидуального личностного момента, что за этим таятся те же инстинктивные
побуждения демоса, толпы, ибо "отстоять свое человеческое достоинство" и
"показать миру свою самоценность" дано только самочинной личности, а не
коллективизированной массе индивидов. Гершензон видит порочность максимализма
Бердяева, а Бердяев зрит духовную несостоятельность "партии сердца" Гершензона,
но выдающиеся творцы не только не понимают, но и не слышат друг друга, хотя оба
одинаково питают безмерное почтение к самостоятельной человеческой особи и
отвращение к большевистскому режиму. Как раз в этом пункте деструктивная
революционная идеология должна праздновать свой триумф, даже больший, чем
завоевание политической власти; в этом пункте гнездится причина, пресекшая
восхождение русской идеи и до сих пор оставляющая ее в ранге перспективного
ожидания.
Интересное резюме эпистолярной битвы Бердяева и Гершензона, вобравшей так много
смыслов, составила М. А. Чегодаева: "Не ощущал ли Николай Александрович Бердяев
слабости своей позиции? Умный, тонкий провидец, разглядевший подводные камни
грядущей истории, распознавший опасность большевизма куда зорче и вернее
прекраснодушного Гершензона с его "партией сердца", как мог не ощутить Бердяев
всей опасности шовинистических "ловушек", ограниченности и бесплодности русского
национализма, в конечном счете погубившего февральскую революцию? Как случилось,
что Гершензон не смог прозреть ту страшную опасность, которую несли в себе
"святая обида Спартака", разгул черных стихийных сил, русский бунт
"бессмысленный и беспощадный"? Если бы в то страшное, апокалиптическое время
хотя бы лучшие люди России были способны слушать друг друга, понимать, прощать,
вдумываться в доводы "оппонента"! Если бы... " (2001, с. 203). Однако история не
знает сослагательного наклонения.
Итак, творческий опыт представителей русского еврейства говорит, что их участие
в философских упражнениях русского духа имеет характер со-трудничества, но
содружества своеобразного, отнюдь не по типу мастер-подмастерье либо учительученик,
а в качестве выступления с сольной программой, включающей в себя
собственные думы и свои вариации, но на общую заданную тему о само-вольной
личности или "божьей свечечки". В этой конструкции личность и духостояние еще
одного представителя русского еврейства - Семена Людвиговича Франка является
венчающим куполом, - по крайней мере, до настоящего времени Франка никто не
потеснил на пьедестале русской культуры. Но и до настоящего времени самым
загадочным остается та часть творчества С. Л. Франка, что касается сотрудничества
с представителем русского лагеря, а таким сотрудником для Франка
был Петр Бернгардович Струве, многолетняя дружеская связь которых служила
жизненной утехой обоих творцов интеллектуальных ценностей. Эта связь хорошо
известна как биографический факт, но совершенно неизвестна в качестве стимула
духовных постижений, и не столько по причине слабой изученности творчества
Франка, сколько по причине полной закрытости для современной аналитики творений
П. Б. Струве, бывшем в свое время одной из опорных, энциклопедического склада,
фигур эпохи русского философского ренессанса и серебренного века русского
искусства. (Из аналитиков Александр Солженицын впервые за последние пятьдесят
лет положительно и уважительно ссылается на суждения П. Б. Струве и есть
надежда, что русский писатель, аналогично тому, как ему удалось
...Поділитися у соцмережах
