Жанр: Философия
Избранное
...ытие индивида и тем самым
опосредованно - его мышление. (Этот отрывок интересен также и полому,
что Маркс развивает здесь наиболее важную идеА), относящуюся
к проблеме психопатологии. Если человек удовлетворяет лишь од^у
отчужденную страсть, он, целостный человек, остается неудовлетворенным;
его можно считать невротиком именно потому, что он стал раб^м
одной отчужденной страсти и утратил ощущение себя как целостной
живой личности.) Маркс, как и Фрейд, полагал, что сознание человека
в значительной мере "ложно". Человек верит, что его мысли принадлежат
ему, что они - продукт его мыслительной деятельности, тогда
как в действительности они определяются объективными факторами,
действующими за его спиной; в теории Фрейда эти объективные силы
См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 24-25.
" См. там же. С. 29.
' Там же. С. 254.
* Там же. С. 252-253.
представляют собой психологические и биологические потребности, в теории
Маркса они представляют собой социальные и экономические
исторические силы, определяющие бытие индивида и, косвенно, его
сознание...
До сих пор я старался показать, как, по мысли Маркса, общественное
бытие определяет общественное сознание. Но Маркс не был "детерминистом",
каК часто утверждают. Его позиция очень сходна с позицией
Спинозы... И для Спинозы, и для Маркса цель жизни - освобождение
от рабства, и путь осуществления этой цели - в преодолении иллюзий
и в полном использовании наших деятельностных сил. Позиция Фрейда
в значительной мере та же; но он меньше говорил о свободе в противовес
рабству, чем о душевном здоровье в противовес душевному заболеванию.
Он тоже видел, что человек детерминирован объективными
факторами (либидо и своей судьбой), но он думал, что человек может
преодолеть эту детерминацию, преодолевая иллюзии, пробуждаясь к реальности,
осознавая то, что реально, но не осознано. Как врач, Фрейд
руководствовался тем, что осознание бессознательного - это путь к излечению
душевных заболеваний. Как социальный философ, он верил
в тот же принцип: только если мы осознаем реальность и преодолеем
свои иллюзии, мы сможем достичь оптимального состояния, чтобы
справиться с жизнью. Пожалуй, наиболее ясно Фрейд выразил эти идеи
в работе "Будущее одной иллюзии": "Кто не страдает от невроза, тот,
возможно, не ^нуждается в наркотических средствах анестезирования.
Конечно, человек окажется тогда в трудной ситуации, он должен будет
признаться себе во всей своей беспомощности, в своей ничтожной малости
внутри мирового целого, раз он уже не центр творения, не объект
нежной заботы благого провидения. Он попадет в ситуацию ребенка,
покинувшего родительский дом, где было так тепло и уютно. Но разве
не верно, что инфантилизм подлежит преодолению? Человек не может
вечно оставаться ребенком, он должен в конце концов вый^и в люди,
в "чуждый свет". Мы можем назвать это "воспитанием чувства реальности..."
'
Для Маркса осознание иллюзий - это условие свободы и человеческой
деятельности. Он блестяще выразил эту идею в ранних произведениях,
анализируя функции религии: "Религиозное убожество есть в одно
и то же время выражение действительного убожества... Религия - это
вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как
она - дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа.
Упразднение религии, как иллюзорного счастья народа, есть требование
ею действительного счастья. Требование отказа от иллюзий о своем
положении есть требование отказа от такого положения, которое нуждается
е иллюзиях" ^.
Как может человек добиться избавления от иллюзий? Маркс думал,
что этой цели можно будет достичь путем реформы сознания ".
Концепции Маркса и Фрейда не исключают друг друга. Это так
именно потому, что Маркс исходит из признания реальных действующих
людей на основе их реальной жизни, включая, конечно, биологические
и психологические условия. Маркс считал, что сексуальное побуждение
существует при любых обстоятельствах и может измениться под
воздействием социальных условий лишь в том, что касается его формы
и направления.
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 415.
' См. там же. С. 381.
Фрейд 3. Будущее одной иллюзии // Сумерки богов. М.. 1989. С. 136.
Мерке К. .Энм "..'"" Гп" т 1 "" "tc
И хотя теорию Фрейда можно было бы некоторым образом включить
теорию Маркса, два фундаментальных различия сохраняются между
ими. Для Маркса человеческое существо и его сознание определяются
структурой общества, частью которого он является; для Фрейда общество
воздействует на человеческое существо, в большей или меньшей степени
вытесняя присущие ему физиологические и биологические механизмы. Из
этого первого различия вытекает второе: Фрейд верил, что человек может
преодолеть вытеснение без социальных изменений. Маркс же был первым
мыслителем, осознавшим, что реализация универсального и полностью
пробудившегося человека может произойти только вместе с общественными
изменениями, которые приведут к созданию новой, подлинно
человеческой экономической и социальной организации человечества...
Для того чтобы переживание дошло до осознания, его надо осмыслить
в категориях, организующих сознательное мышление. Я могу
осознать любое событие как внутри, так и вне меня, только когда его
можно включить в систему категорий, с помощью которой я постигаю
действительность. Некоторые категории, такие, как время и пространство,
могут быть универсальными, общими для всех людей. Другие, такие,
как причинность, могут быть действительными для многих, но не для
всех форм осознанного восприятия. Есть категории и еще меньшей
степени общности, которые разнятся от одной культуры к другой.
К примеру, в доиндустриальном обществе люди могут не осмысливать
некоторые вещи в терминах рыночной стоимости, тогда как в индустриальной
системе они это делают. Однако переживание может дойти до
осознания только при условии, что его можно постичь, соотнести и упорядочить
в рамках концептуальной системы с помощью ее категорий.
Эта система сама по себе является результатом общественного развития.
Благодаря особенностям практической жизни, а также благодаря
специфике отношений, чувств и восприятий каждое общество развивает
систему категорий, детерминирующую формы осознания. Эта система
работает как социально обусловленный фильтр: переживание не может
стать осознанным, пока не пройдет сквозь этот фильтр.
Проблема в том, чтобы понять более конкретно, как работает этот
"социальный фильтр" и как получается, что он позволяет некоторым
переживаниям пройти сквозь него, в то время как другие не пропускаются
в сознание.
Прежде всего нам следует уяснить, что многие переживания не так-то
легко воспринимаются сознанием. Пожалуй, боль - это физическое
переживание, наиболее доступное для осознанного восприятия; столь же
легко постигаются сексуальные желания, голод и прочее; совершенно
очевидно, что все ощущения, соответствующие индивидуальному или
групповому выживанию, легко доступны для осознания. Но когда это
касается более тонких и сложных переживаний. Как, например: "Любуюсь
розовым бутоном рано поутру и капелькой росы на нем, пока
воздух еще свеж, солнце восходит и птицы щебечут",- это переживание
без труда осознается в некоторых культурах (например, в Японии), в то
время как в современной западной культуре то же самое переживание
обычно не проходит в сознание, потому что оно не настолько "важно"
и "событийно", чтобы его заметить. Достигнет ли осознания тонкое
впечатляющее переживание, зависит от того, насколько подобные переживания
культивируются в данном обществе. Существует масса эмоциональных
переживаний, для выражения которых в данном языке нет
подходящих слов, зато в другом - обилие слов, выражающих те же
чувства. Если в языке нет специальных слов для выражения различных
эмоциональных переживаний, то практически невозможно довести чьелибо
переживание до ясного осознания. В общем, можно сказать, что
переживания, для которых в языке нет подходящих слов, редко проходят
в сознание.
Это замечание особенно уместно в связи с такими переживаниями,
которые не подпадают под нашу интеллектуально-рациональную схему
вещей... Видимо, в языке тех народов, которые меньше, чем мы, акцентируют
интеллектуальный аспект переживания, больше слов, выражающих
чувства как таковые, тогда как наши современные языки имеют
тенденцию выражать только такие чувства, которые способны выдержать
испытание логикой. Между прочим, это явление составляет одну из
наибольших трудностей для динамической психологии. Наш язык не
обеспечивает' нас словами, необходимыми для описания многих внутренних
переживаний, не соответствующих схеме наших мыслей. Поэтому
психоанализ в действительности не имеет в своем распоряжении адекватного
языка. Он мог бы поступить так, как сделали некоторые другие
науки, и использовать символы для обозначения некоторых сложных
чувств... Если же не пользоваться абстрактными символами, то, как это
ни парадоксально, наиболее адекватным научным языком для психоанализа
действительно является язык символизма, поэзии или ссылок
на мифологические сюжеты. (Фрейд часто выбирал последний способ.)
Но если психоаналитик думает, будто может остаться на научной позиции,
используя специальные термины нашего языка для обозначения
эмоциональных состояний, он вводит себя в заблуждение и говорит
об абстракциях, не соответствующих реальности чувственного
опыта.
Но это только один аспект фильтрующей функции языка. Языки
различаются не только разнообразием слов, употребляемых для обозначения
некоторых эмоциональных переживаний, но также и синтаксисом,
грамматикой, корневыми значениями слов. Язык как целое выражает
отношение к жизни и является в некотором роде застывшим выражением
чувственной жизни...
Другой аспект фильтра, делающий возможным осознание, представлен
логикой, направляющей мышление людей в данной культуре. Подобно
тому как большинство людей полагают, что их язык - "естествен",
а другие языки просто используют другие слова для обозначения тех же
самых вещей, они также полагают, что принципы, определяющие правильное
мышление,- естественный универсальны; то, что нелогично
в одной культурной системе, нелогично и в любой другой, поскольку
противоречит "естественной" логике. Хорошим примером этому служит
различие между аристотелевской и парадоксальной логикой.
Аристотелевская логика базируется на законе тождества, устанавливающем,
что А есть А; на законе противоречия (А не есть не-А)
и законе исключенного третьего (А не может быть А и не-А, как и не-А
и не не-А одновременно). Аристотель выразил это так: "Невозможно.
чтобы одно и то же в одно и то же время было и не было присуще
одному и тому же в одном и том же отношении...- это, конечно, самое
достоверное из всех начал..." (Метафизика. 1005 b. 20).
Противоположностью аристотелевской логике является то, что можно
было бы назвать парадоксальной логикой, которая допускает, что
А и не-А не исключают друг друга в качестве предикатов X. Парадоксальная
логика преобладала в мышлении Китая и Индии, в философии
Гераклита и затем снова под именем диалектики -. в умозаключениях
Гегеля и Маркса...
Пока человек живет в обществе, где правильность аристотелевской
логики не вызывает сомнений, ему чрезвычайно трудно, если только
вообще возможно, осознать переживания, противоречащие логике
Аристотеля и, стало быть, бессмысленные с точки зрения данной
культуры. Хороший тому пример - Фрейдова концепция амбивалентности,
согласно которой утверждается, что можно испытывать и любовь,
и ненависть по отношению к одному и тому же человеку в одно
и то же время. Это переживание, совершенно "логичное" с точки зрения
парадоксальной логики, лишено смысла с точки зрения логики Аристотеля.
В результате большинству людей чрезвычайно трудно осознать
амбивалентные чувства. Если они осознают любовь, они не могут
осознать ненависть, поскольку было бы абсолютно бессмысленно
испытывать два противоречащих друг другу чувства в одно и то же
время и к одному и тому же человеку.
В то время как язык и логика - это части социального фильтра,
затрудняющие или даже исключающие возможность того, чтобы переживание
проникло в сознание, третья - и наиболее важная - часть
социального фильтра та, которая не позволяет определенным чувствам
достичь сознания и имеет тенденцию выталкивать их из этой области,
если они ее достигли. Это делается с помощью социальных табу, которые
объявляют некоторые идеи и чувства непристойными, запретными,
опасными и которые пресекают достижение ими уровня сознания.
Введением в обозначенную здесь проблему может послужить пример,
взятый из жизни первобытного племени. Допустим, в воинственном
племени, члены которого живут убийством и грабежом людей из других
племен, нашелся бы человек, испытывающий отвращение к убийству
и грабежу. Но в высшей степени маловероятно, что он осознает это
чувство, поскольку оно было бы несовместимо с жизнью всего племени;
осознать это чувство означало бы опасность подвергнуться полной
изоляции и остракизму. Поэтому у человека с Подобным чувством
отвращения, скорее всего, стал бы развиваться психосоматический симптом,
например рвота как замена проникновения в сознание чувства
отвращения...
Другой пример: допустим, современный "человек организации" чувствует,
что его жизнь лишена смысла, что ему опротивело, то, чем он
занимается, что ему не хватает свободы делать и думать так, как он
считает нужным, что он гонится за призраком счастья, который никогда
не осуществится. Но если бы он осознал подобные чувства, это сильно
помешало бы ему в выполнении иМ надлежащих социальных функций.
Поэтому такое осознание создало бы реальную опасность для общества
в том виде, как оно организовано; а в результате это чувство вытесняется...
Иррациональность любого из данных обществ выливается в необходимость
для его членов вытеснять осознание многих их чувств и наблюдений.
Эта необходимость тем больше, чем меньше общество представляет
интересы всех своих членов. Греческое общество не
претендовало на то, чтобы осуществить интересы всех людей. Рабы,
даже согласно Аристотелю, не были полноценными человеческими существами;
и в этом отношении и свободным гражданам, и рабам не
столь уж много приходилось вытеснять. Но для обществ, претендующих
на заботу о благосостоянии всех, эта проблема по-настоящему существует,
если у них этого не получается. На^протяжении всей истории человечества,
за исключением, пожалуй, нескольких примитивных обществ,
стол всегда был накрыт лишь для немногих, а подавляющее большинство
не получало ничего, кроме оставшихся крох. Если бы большинство
полностью осознало, что оно обмануто, поднялось бы негодование,
угрожающее существующему строю. Поэтому такие мысли Должны
были вытесняться, а те, в ком процесс вытеснения не прошел в должной
мере, рисковали своей жизнью и свободой.
Наиболее революционное изменение в наше время заключается
в том, что все народы мира открыли глаза и осознали свое желание
иметь достойную, материально обеспеченную жизнь и что люди обнаружили
специальные средства для выполнения этого желания. В западном
мире и в Советском Союзе потребуется относительно короткий
период, чтобы достичь этой стадии, тогда как для промышленно отсталых
стран Азии, Африки и Латинской Америки потребуется гораздо
больше времени.
Означает ли это, что в богатых, промышленно развитых странах
почти не существует уже потребности в вытеснении? Среди большинства
людей широко распространена подобная иллюзия, однако это не так.
Эти общества тоже демонстрируют много противоречий и иррациональностей.
Есть ли смысл тратить миллионы долларов на хранение излишков
сельскохозяйственной продукции, когда миллионы людей в мире
голодают? Есть ли смысл тратить половину национального бюджета на
оружие, которое разрушит нашу цивилизацию, если его использовать?..
Есть ли смысл выражать негодование по адресу систем, не допускающих
свободы слова и политической деятельности, когда точно такие же -
а то и хуже - системы мы называем "свободолюбивыми", если только
они являются нашими военными союзниками... Мы могли бы на многих
страницах продолжать описание иррациональностей, вымыслов и противоречий
нашего западного образа жизни. Тем не менее все эти несообразности
принимаются^как сами собой разумеющиеся и даже едва ли
замечаются. Вне всяких сомнений, этим мы обязаны отсутствию способности
критической самооценки, мы совершенно ясно видим эти несообразности
и противоречия у своих противников, но отвергаем применение
рациональной и критической оценки к самим себе.
Вытеснение осознания фактов дополняется, как и следовало ожидать,
многочисленными вымыслами. Провалы, возникшие из-за того,
что мы отказываемся видеть многие вещи вокруг нас, должны быть
заполнены так, чтобы у нас получилась связанная картина. Что же это за
идеологемы, переполняющие нас? И хотя их очень много, я упомяну
лишь некоторые из них: мы христиане; мы индивидуалисты; у нас
мудрые лидеры; мы хорошие; наши враги (кто бы ими ни оказался на
данный момент) плохие; наши родители любят нас, а мы любим их И т.д.
Советский Союз создал другой набор идеологом: они марксисты; у них
социалистическая система; она выражает волю людей; у них мудрые
руководители, которые работают на благо человечества; стремление
к выгоде в их обществе - это "социалистическое" стремление к выгоде,
отличное от "капиталистического"; их уважение к собственности относится
к "социалистической" собственности и совершенно отличается
от уважения к "капиталистической" собственности и т. д. Родители,
школа, церковь, кино, телевидение, газеты с самого детства обрушивают
на людей все эти идеологические положения, и они настолько овладевают
умами людей, как если бы они были результатом их самостоятельного
мышления или наблюдения. Если этот процесс происходит в противостоящем
нам обществе, мы его называем "промыванием мозгов", не
в таких крайних формах- "внушением" или "пропагандой"; если же
у нас - мы называем его "обучением" и "информацией", И хотя верно,
что общества различаются по степени осознания и "промывания мозгов",
и хотя западный мир в этом отношении все-таки лучше) чем
советский^ разница не настолько велика, чтобы основательно противопоставлять
их представления, состоящие из смеси вытесненных фактов
и допущенных вымыслов.
Почему же люди вытесняют осознание того, что при других обстоятельствах
они бы осознали? Несомненно, основная причина - страх.
Но страх чего? Страх кастрации, как полагал Фрейд? Но мы не располагаем
достаточными свидетельствами, чтобы верить этому. Или это
боязнь быть убитым, посаженным в тюрьму, страх перед голодом? Это
может прозвучать убедительно, если иметь в виду репрессии, совершаемые
в странах, практикующих террор и притеснения. Если же этого нет,
придется искать дальше. Нет ли более утонченных видов страха, которые
порождало бы общество, подобное нашему? Давайте представим
себе молодого руководителя или инженера крупной корпорации. Если
у него есть "нездоровые" мысли, возможно, он постарается вытеснить
их, чтобы не оказаться без повышения, которое получают другие. Само
по себе это не было бы трагедией, если бы не то, что он сам, его жена
и друзья сочтут его "неудачником", если он отстанет в соревновательной
гонке. Так страх прослыть неудачником может стать достаточным основанием
для вытеснения.
Однако есть еще один и, я думаю, наиболее сильный мотив для
вытеснения: боязнь изоляции и остракизма.
Для человека, насколько он человек - то есть насколько он превосходит
природу и осознает себя и свою смертность,- чувство полного
одиночества и обособленности близко к умопомешательству. Человек
как человек боится безумия, а человек как животное боится смерти.
Человеку нужно поддерживать отношения с другими людьми, обрести
единство с ними, чтобы остаться в здравом уме. Эта потребность быть
вместе с другими является .сильнейшей страстью, более сильной, чем
секс, а часто даже более сильной, чем желание жить. Боязнь изоляции
и остракизма в большей мере, чем "страх кастрации", заставляет людей
вытеснять из сознания то, что является табу, поскольку его осознание
означало бы, что человек не такой, как все, особый, и, значит, он будет
изгнан из общества. Поэтому индивид должен закрыть глаза на то, что
группа, к которой он принадлежит, объявляет несуществующим, или
принять за истину то, что большинство считает истинным, даже если бы
его собственные глаза убеждали его в обратном. Для индивида настолько
жизненно важна стадность, что стадные взгляды, верования, чувства
составляют для него большую реальность, чем то, что подсказывают
ему собственные чувства и разум... То, что человек считает правильным,
действительным, здравым,- это принятые в данном обществе клише,
и рее, что не подпадает под эти клише, исключается из сознания,
остается бессознательным. Нет, пожалуй, ничего такого, во что бы
человек не поверил или от чего бы не отказался под угрозой остракизма,
будь она внутренней или внешней. Возвращаясь к боязни утратить
самотождественность, о которой я говорил раньше, я хочу подчеркнуть,
что для большинства людей их тождественность обычно уходит своими
корнями в их подчиненность социальным клише. "Они" есть те, кем они
считают себя, поэтому боязнь остракизма включает в себя страх утратить
тождественность, и эта-то комбинация двух страхов оказывает
наиболее сильное воздействие.
Концепция остракизма как основания для вытеснения могла бы
привести к довольно безнадежному взгляду, согласно которому каждое
общество может обесчеловечить и деформировать человека, как ему
заблагорассудится, потому что каждое общество всегда может пригрозить
ему изгнанием. Но допустить это означало бы упустить из виду
следующее. Человек - не только член общества, но также и представитель
человеческого рода. Хотя человек боится полной изоляции от своей
социальной группы, он также боится оказаться изолированным от человечества,
которое представлено в нем самом его совестью и разумом.
Перспектива оказаться полностью обесчеловеченным пугает даже тогда,
когда во всем обществе приняты бесчеловечные нормы поведения. Чем
гуманнее общество, тем меньше потребность для индивида выбирать
между изоляцией от общества и изоляцией от человечества. Чем острее
конфликт между целями общества и человека, тем сильнее разрывается
индивид между двумя опасными полосами изоляции. До какой степени
человек чувствует свое единство с человечеством благодаря интеллектуальному
и духовному развитию, настолько он способен вынести социальный
остракизм, и наоборот. Возможность действовать по совести
зависит от того, насколько человек преодолел ограниченность своего
общества и стал гражданином мира.
Обычный человек не позволяет себе осознавать мысли или чувства,
несовместимые с принятыми в данной культуре образцами, и поэтому
вынужден вытеснять их. Следовательно, с точки зрения формы, что
бессознательно, а что сознательно, зависит от структуры общества и от
созданных в нем образцов чувств и мыслей. Что же касается содержания
бессознательного, то здесь невозможны обобщения. Одно можно утверждать:
оно всегда представляет целостного человека со всеми его потенциальными
наклонностями к тьме и свету; оно всегда составляет основу
для различных ответов, которые способен дать человек на вопрос,
поставленный самим существованием. В крайне регрессивных культурах,
повернувшихся вспять к животному существованию, именно это желание
является преобладающим и осознанным, тогда как все стремления вырваться
за пределы этого уровня вытесняются. В культуре, перешедшей
от регресса к духовно-прогрессивной цели, остаются бессознательными
силы, представляющие темное начало в человеке. Но в любой культуре
человек содержит в себе все возможности: он и архаичный человек,
хищный зверь, людоед, идолопоклонник, но он и существо, способное
к разуму, любви, справедливости. Значит, содержание бессознательного
- не добро и не зло, не рациональное и не иррациональное, оно и то
и другое, все человеческое. Бессознательное - это целостный человек за
вычетом той его части, которая соответствует особенностям его
общества. Сознание представляет социального человека, случайные
ограничения, наложенные исторической ситуацией, в которую заброшен
человек. Бессознательное представляет универсального человека, целостного
человека, истоки которого в космосе; оно представляет его
прошлое, восходящее к заре человеческого существования, и его будущее
вплоть до того дня, когда человек станет человечным в полном смысле
слова, когда природа гуманизируется, а человек "натурализируется".
Осознать чье-то бессознательное - значит соприкоснуться с воплощенной
в нем человечностью и устранить преграды, которые общество
устанавливает в каждом человеке и, следовательно, между человеком
и его ближним. Полностью достичь этой цели - дело трудное и не
всегда осуществимое, но приблизить ее - по силам каждому человеку,
ибо приводит она к избавлению человека от социально обусловленного
отчуждения от самого себя и от человечества. Национализм и страх
перед всем иностранным противоречат гуманистическому опыту, приобретенному
благодаря осознанию бессознательного.
Какие факторы делают социальное бессознательное более или менее
осознанным? Прежде всего, совершенно ясно, что индивидуальный опыт
порождает различия. Сын авторитарного отца, восставший против отцовского
авторитета, но несокрушенный, будет лучше подготовлен к тому,
чтобы видеть социальные рационализации насквозь и осознавать
социальную реальность, остающуюся неосознанной для большинства.
Сходным образом члены расовых, религиозных или социальных меньшинств
часто менее склонны верить в социальные клише; это также верно
для представителей эксплуатируемого и страдающего класса. Но такое
положение класса ни в коем случае не делает индивида более критичным
и независимым.'" Зачастую его социальный статус не обеспечивает ему
безопасности и делает более склонным принимать стереотипы большинства,
чтобы стать п
...Поділитися у соцмережах
