Жанр: Философия
Избранное
...ью
капитулировали перед возраставшей мощью и деспотизмом нацизма
и националистических правых сил. Социалистические лидеры Франции
следовали в том же направлении, что привело французскую социалистическую
партию под руководством Ги Молле к открытой поддержке
войны в Алжире. В Англии, как и в Скандинавских странах, сложилась
несколько иная ситуация. В этих странах социалисты получали доверие
большинства то временно, то более или менее постоянно и использовали
свою силу на создание процветающего государства. Высокоразвитая
система социального обеспечения, и особенно здравоохранения, привела
к полному использованию преимуществ системы, которую начали создавать
консерваторы в Европе в XIX в. (Дизраэли в Англии и Бисмарк
в Германии) и которая начала создаваться в 30-е годы в США под
руководством Ф. Рузвельта. В дополнение к этому лейбористская партия
Великобритании, национализировала некоторые ключевые отрасли
промышленности, будучи уверена, что такая национализация средств
производства - краеугольный камень подлинного социализма. Но пока
они удовлетворяли экономические интересы рабочих, их взгляд на социализм
утратил перспективу фундаментальных изменений в условиях
человеческого существования. Они проигрывали одни выборы за другими
и пытались компенсировать свои потери, отказавшись почти ото всех
радикальных целей. То же самое происходило ив Германии, где социалдемократическая
партия не только отказалась почти ото всех социалистических
целей, но и до такой степени согласилась с принципами
национализма и признала необходимость перевооружения, что политику
социал-демократов стало трудно отличить от политики их противников.
То, что случилось в России, на первый взгляд противоположно
западному развитию, однако кое-какое сходство имело место. В противоположность
западноевропейским странам Россия еще не стала
полностью индустриальной страной, несмотря на то что существовавшая
промышленность была высокоразйита; три четверти населения
составляли крестьяне, преимущественно бедные. Царское правительство
было продажным и, как правило, некомпетентным. Вдобавок ко всему
этому война 1914 г. стоила русскому народу большой крови, но
не принесла победы. Первая революция 1917 г., возглавленная Керенским
* и другими, потерпела поражение в основном из-за нежелания
ее лидеров покончить с войной. Таким образом. Перед Лениным встала
проблема перехода власти в стране, не располагавшей экономическими
условиями, необходимыми, по мысли Маркса, для строительства социалистической
системы. Рассудив логически, Ленин возложил все надежды
на начало социалистической революции в Западной Европе,
особенно в Германии. Но эти надежды так и не сбылись, и большевистская
революция оказалась перед лицом неразрешимой проблемы.
К 1922-1923 гг. стало совершенно ясно; что надежда на
революцию в Германии полностью утратила всякие основания. В это
время Ленин был уже смертельно болен, а в 1924 г. он умер, и ему
не пришлось решать заключительную дилемму.
Прикрываясь именами Маркса и Ленина, Сталин фактически посвятил
себя созданию государственного капитализма в России. В области
промышленности он ввел монополию государства, руководимую новой
управленческой бюрократией, и применил метод централизованной, бюрократической
индустриализации, который использован также и в условиях
западного капитализма, хотя не так полно и решительно. Чтобы
привить крестьянскому населению навыки трудовой дисциплины, не
обходимой в современном производстве, а в дальнейшем чтобы заставить
население пожертвовать потреблением во имя быстрого накопления
капитала для создания базовой индустрии, он использовал
два средства: принуждение и террор, хотя из-за его безумной подозрительности
и безграничной жажды личной власти террор вышел
далеко за пределы необходимого для вышеупомянутых экономических
целей и на самом-то деле во многих отношениях ослабил его экономические
и военные позиции; большую зарплату за больший и лучший
труд - в качестве побудительного мотива, наиболее важного для
повышения эффективности труда рабочих, служащих и крестьян, используемого
и в капиталистическом обществе. Фактически любой западный
менеджер, убежденный, что "стремление к прибыли" является
единственной мотивацией прогресса, пришел бы в восторг от русской
системы, особенно если бы он был противником вмешательства профсоюзов
в управленческие функции.
За годы, предшествовавшие смерти Сталина, в Советском Союзе
была создана достаточная основа для увенчания потребления; а население
получило необходимые навыки трудовой дисциплины, позволившие
положить конец террору и создать полицейское государство, запрещающее
критиковать систему и тем более не допускающее соответствующую
политическую деятельность, но освободившее рядовых граждан
от страха быть арестованными рано поутру за высказывание критических
мыслей или просто по доносу личного врага.
Развенчание Сталина, получившее свое завершение на съезде Коммунистической
партии осенью 1961 г., и принятая этим съездом новая
Программа КПСС - таковы последние шаги, знаменующие переход
Советского Союза от сталинского этапа к хрущевскому. Этап этот
характеризуется рядом моментов: экономически - полностью централизованным
государственным капитализмом, доведшим монополистический
принцип современного индустриализма до его логического завершения;
социально - благополучное государство, заботящееся об основных
социально-экономических потребностях всего народа; политически
- полицейское государство, ограничивающее свободу мнений
и политической деятельности, однако обладающее значительным объемом
законности, защищающей граждан от полицейского произвола.
Гражданин знает, что он может делать, а чего не может, и пока он
ограничивается этими рамками, ему нечего бояться. Относительно
культуры и психологии хрущевская система провозглашает кальвинистскую
трудовую этику и строгую мораль, концентрирующуюся вокруг
таких понятий, как "отечество", "работа", "семья", "долг",- мораль,
более сходную с идеями Петена или Салазара, нежели Маркса.
Сегодня Советский Союз - это консервативное государство "обладания",
во многих отношениях более реакционное, чем "капиталистические"
государства, но более прогрессивное в одном существенном пункте,
а именно в том, что частные корпоративные интересы не могут проникнуть
в общие политические и экономические планы правительства.
Советская система все еще использует в качестве идеологии, дающей
массам смысл существования, провозглашенные Марксом, Энгельсом
и Лениным революционные и социалистические идеи. Однако они утратили
действенность; положение можно сравнить с тем, что наблюдается
на Западе, где христианская идея все еще используется, но преимущественно
идеологически, то есть без эффективной основы в сердцах и поступках
большинства людей, исповедующих эти идеи.
Приведенное описание истории психоаналитического и социалистического
движений заканчивается на трагической ноте, констатирующей
их крах. Впрочем, хотя это утверждение верно применительно к сложившимся
огромным бюрократическим системам, в нем не приняты в расчет
более обнадеживающие моменты.
Бюрократии не удалось ни погубить радикализм психоанализа, ни
задушить психоаналитическую мысль. Ряд психоаналитиков, как бы они
ни различались между собой, пытались найти новые пути и создать
новые концепции. Их источником являются классические открытия
Фрейда в области бессознательных процессов; они использовали новый
терапевтический опыт, прогресс в биологии и медицине, новые способы
мышления, стимулированные философией и теоретической физикой.
Действительно, некоторые из них занимают позицию, очень близкую
к Фрейдовой; основные элементы, общие всем этим различным тенденциям,
заключаются в том, что они освободились от контроля за мыслью
со стороны психоаналитической бюрократии и полностью используют
эту свободу в творческом развитии теории и практики психоанализа.
Будучи движением .несравненно большей исторической значимости,
чем психоанализ, социализм тоже не был разрушен ни врагами, ни
"представителями" его, будь то правыми или левыми. Во всем мире
существуют небольшие группы радикального гуманистического социализма,
не только выражающие, но и пересматривающие марксистский
социализм и старающиеся внести свой вклад в развитие гуманистического
социализма, отличного как от советского коммунизма, так и от
капитализма. Голоса, выражающие дух Маркса, все еще слабы и изолированны;
но они существуют, они возрождают надежду на то, что,
если человечество избежит сверхбезумия ядерной войны, новое международное
социалистическое движение реализует принципы и перспективы
западного и восточного гуманизма.
XI. ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ
ПО ОБСУЖДАЕМОЙ ТЕМЕ
Остались еще некоторые идеи, бывшие либо предпосылками, либо следствиями
обсуждавшихся в данной книге концепций, однако не подпадающие
под названия глав, посвященных учениям Фрейда и Маркса.
В данном разделе я постараюсь коснуться некоторых из этих идей.
Первая из них касается связи между "мыслью" и "озабоченностью".
Объектом исследования как в психологии, так и в социологии является
человек... Пока я остаюсь сторонним наблюдателем, я вижу только
явное поведение, и если это все, что я хочу знать, я могу чувствовать себя
удовлетворенным, будучи наблюдателем. Но при таком положении от
меня ускользает целостность другого человека, полнота его реальности.
Я описал его в том или ином аспекте, но я еще не встретился с ним как
с целостностью. Только если я открыт для него, если я отзываюсь ему,
точнее говоря, если я связан с ним, тогда я по-настоящему понимаю
своего ближнего; а понимать - значит знать...
Быть связанным, быть вовлеченным означает быть озабоченным.
Если я участник, а не просто сторонний наблюдатель, я становлюсь
заинтересованным ("интер-ессе" означает "быть внутри"). "Быть - в" -
значит не быть посторонним. Если я внутри, тогда мир становится моей
заботой... Озабоченное знание, знание "изнутри", вызывает желание
помочь; в широком смысле слова, оно направлено на исцеление...
Моя деятельность в качестве психоаналитика заметно помогла мне
понять все это. Я прошел обучение в строгом соответствии с ортодоксальной
фрейдовской процедурой анализирования пациента, сидя
позади него и слушая его ассоциации. Техника психоанализа была
разработана по .образцу лабораторного эксперимента: пациент был
"объектом", психоаналитик обследовал его свободные ассоциации, сновидения
и прочее и анализировал полученный от пациента материал.
Психоаналитику полагалось быть сторонним наблюдателем, то есть
скорее зеркалом, чем участником. Чем дольше я работал в такой манере,
тем меньше удовлетворения я испытывал. Прежде всего, я часто уставал,
так что меня даже в сон клонило во время сеанса психоанализа,-
и зачастую испытывал облегчение, когда сеанс заканчивался. Но еще
хуже было то, что я все больше утрачивал ощущение, что действительно
понимаю пациента. Разумеется, я учился "интерпретировать" ассоциации
и сновидения пациента и научился этому до такой степени, что
они совпадали с моими теоретическими ожиданиями. Ноя по-прежнему
говорил скорее о пациенте, чем с ним, и чувствовал, что многое из
того, что я должен был бы понять, ускользало от меня. Сначала
я, естественно, думал, что все эти сомнения - от недостатка опыта,
но когда с опытом сомнения стали возрастать, вместо того чтобы
уменьшаться, я начал сомневаться в используемом методе. Поощряемый
своими коллегами, имевшими сходный опыт, я начал на ощупь
искать новые пути. Наконец я обнаружил один простой путь: вместо
того чтобы быть наблюдателем, я должен стать участником, подключиться
к пациенту, причем скорее как центр к центру, чем как окружность
к окружности. Я открыл, что могу -видеть в пациенте такое,
чего раньше не замечал, что я начал скорее понимать его, нежели
интерпретировать его слова, что я больше не чувствую усталости
во время сеанса. В то же самое время я прочувствовал, что, даже
будучи полностью вовлеченным, можно остаться совершенно объективным.
"Объективность" здесь означает видеть пациента таким, каков
он есть, а не таким, каким я хочу, чтобы он был. Но быть объективным
можно лишь тогда, когда ничего не требуешь для себя: ни восхищения
со стороны пациента, ни его подчинения, ни даже его "исцеления".
Поскольку последнее утверждение звучит диссонансом всему сказанному
ранее, а именно тому, что мышление оплодотворяется как раз
' желанием помочь, я хочу подчеркнуть, что в действительности здесь
нет противоречия. В своем искреннем желании помочь я ничего не
хочу для себя: мое чувство собственного достоинства не пострадает,
если у пациента не наступит улучшения, но я не возгоржусь "своими"
достижениями, если ему станет лучше.
То, что верно для психологии, верно также и для социологии. Е^ли
я не переживаю за общество, мое мышление на нем не сосредоточено,
это поиск вслепую, даже если слепота прикрывается набором "данных"
и впечатляющей статистикой. Если я занимаюсь человеком - а как
я могу заниматься индивидом, не занимаясь обществом, частью которого
он является,- причиняемые обществом страдания обрушиваются
и на меня, и меня подталкивает желание уменьшить страдание, так
чтобы помочь человеку стать полностью человечным. Если вы занимаетесь
человеком, ваша озабоченность порождает разнообразные вопросы:
как может быть свободным человек, как он может быть человечным
в полном смысле слова, как может он стать тем, чем мог бы быть? Именно
эта озабоченность побудила Маркса сделать великие открытия. Как
и любые другие научные открытия, они не во всем правильны; воистину
история науки - это история заблуждений. Это верно применительно
и к теории Маркса, и к теории Фрейда. Важно не то, что новый взгляд -
истина в последней инстанции, а то, что он плодотворен, что. он благоприятствует
дальнейшим открытиям и, сверх того, что в поисках истины
человек меняется сам, потому что его сознание все больше проясняется,
и он может передать это все более ясное понимание тем, кто следует за ним.
Взаимосвязь между озабоченностью и знавшем часто и совершенно
справедливо выражалась через взаимосвязь между теорией и практикой.
Как Маркс написал однажды, надо не только объяснять мир, но и изменять
его. В самом деле, объяснение без стремления к изменению пусто,
изменение без объяснения слепо. Объяснение и изменение, теория и практика
- это не обособленные факторы, которые можно комбинировать;
они взаимосвязаны таким образом, что знание оплодотворяется практикой,
а практика руководствуется знанием; и теория и практика- об(
меняют свою природу, как только они утрачивают обособленность.
Проблема взаимоотношения между теорией и практикой имеет еще
одну грань - связь между интеллектом и характером. Разумеется, каждый
человек рождается с некоторым уровнем интеллекта, и в том, идиот
он или гений, нет вины психологических факторов. Но и идиоты и гении-
исключения; меня же все большей больше поражала глупость
подавляющего большинства людей, не подпадающих под эти крайние
категории. Я говорю не о недостатке интеллекта, измеряемого с помощью
тестов, а о неспособности понять причины явлений, если только
они не бросаются в глаза, иди уловить противоречия в самом явлении,
установить связь между различными факторами, соотношение которых
неочевидно. Эта глупость особенно проявляется во взглядах на человеческие
отношения и общественные проблемы. Почему же люди не замечают
наиболее очевидного в проблемах личности и общества, а вместо
этого придерживаются стереотипов, бесконечно повторяемых без всякой
попытки поставить их под вопрос? За вычетом естественной способности
интеллект - это преимущественно производное от независимости, смелости
и жизненности; глупость соответственно есть результат подчиненности,
страха и внутренней омертвелости. Если основная часть
интеллекта состоит в способности установить связь между факторами,
которые до сих пор не казались связанными, то человек, придерживающийся
стереотипов и условностей, не осмелится признать наличие
такой связи; кто боится отличаться от других, тот не осмелится признать,
что ложь есть ложь, и тем самым сильно помещает себе раскрывать
Действительность/Маленький мальчик из сказки о новом наряде
короля, который видит, что король голый, не то чтобы умнее взрослых,
он просто не так склонен к конформизму. К тому же любое новое
открытие сопряжено с риском, а рискованные предприятия требуют не
только определенной степени внутренней уверенности, но и жизнерадостности,
что можно найти только у тех людей, для кого жизнь - нечто
большее, чем процесс ослабления напряженности и устранения боли.
Чтобы понизить общий уровень тупости, нам нужен не рост "интеллекта",
а иной тип характера: независимые, предприимчивые люди,
влюбленные в жизнь.
Не могу завершить тему об интеллекте, не затронув еще один аспект.
связанный с опасностью интеллектуализации и неправильным употреблением
слов. Слова можно употреблять и безотносительно.к их подлинному
значению, но при этом они уподобятся пустым раковинам, и постигать
философские, религиозные и политические идеи приходится так
же, как изучают иностранный язык. В самом деле, в смешении слов
и фактов заключена величайшая опасность, которой следует избегать;
словесный фетишизм мешает осмыслению реальности.
Это наблюдается во всех сферах, больше всего в религии, политике
и философии. Подавляющее большинство американцев верят в Бога;
однако все наблюдения, как научно организованные, так и незапланированные,
показывают, что вера в Бога очень мало сказывается и в деятельности
людей, и в их поведении. Большинство людей заняты здоровьем,
деньгами и "образованием" (как части успеха в обществе), а вовсе
не теми проблемами, которые встали бы перед ними, если бы они
думали о Боге. Мы испытываем потребительский голод и гордость за
наше производство, то есть проявляем все черты материализма, который
обвиняем в "безбожии". Если в нашем веровании в Бога к чему-то
и следует отнестись серьезно, так это к признанию того, что Бог
превратился в идола. Не в того идола из дерева или камня, которому
поклонялись наши предки, а в идола слов, фраз, доктрин. Каждую
минуту мы нарушаем требование не поминать имя Божье всуе, то есть
употребляем его имя впустую, а не как сбивчивое выражение невыразимого
переживания. Мы считаем людей "религиозными", потому что они
говорят, что верят в Бога. А трудно ли это сказать? Но кроется ли
что-то подлинное за прозвучавшими словами?
Очевидно, что я говорю здесь о переживании, составляющем подлинное
содержание слов. Что это за переживание? Признать себя частью
человечества, жить в соответствии с системой ценностей, в которой все
они подчиняются доминирующей цели жизни - полному воплощению
любви, справедливости и истины; это означает постоянное стремление
развивать свои способности любви и разума до тех пор, пока не установится
новая гармония с миром; это означает стремиться к смирению,
осознать свою тождественность всем существам и отказаться
от иллюзии обособленного неразрушимого Эго. Это означает также
не смешивать, что принадлежит Богу, а что - кесарю...
Разница между двумя областями касается еще одного очень важного
аспекта религиозного опыта - отношения к власти. Царство кесаря -
это царство власти. В нашем физическом существовании все мы находимся
в чьей-то власти. Если у кого-то есть пистолет, он может убить
нас или отправить в тюрьму; если кто-то контролирует средства нашего
. жизнеобеспечения, он может уморить нас голодом или заставить нас
выполнять его приказания. Если мы хотим жить, мы вынуждены подчиниться
или бороться в расчете на удачу, которая случается так редко.
Именно потому, что власть решает вопрос о жизни и смерти, свободе
и рабстве, она воздействует не только на тела, но и на умы. В чьих руках
превосходящая сила, тот вызывает восхищение и поклонение. Он считается
воплощением мудрости и добра, даже если порабощает нас, ибо мы
предпочитаем "добровольно" подчиняться "хорошим" и "мудрым", нежели
признать свою беспомощность в том, чтобы перестать повиноваться
грешникам. Пока мы прославляем власть, мы принимаем ценности
кесаря, и если мы свяжем Бога с властью, воистину мы совершим
величайшее 'святотатство, обратив Бога в кесаря. Именно это люди
и совершали на протяжении тысячелетий. Подлинно религиозный опыт
признает существование власти, но никогда не прославляет власть -
носительницу мудрости и добра...
Эволюция религии тесно переплетается с развитием человеческого
самосознания и индивидуализации. Видимо, по мере развития самосознания
у человека развивалось также ощущение одиночества и обособленности
от других людей. Это ощущение приводит к сильному беспокойству;
и чтобы преодолеть его, в человеке нарастает страстное желание
объединиться с миром, прервать состояние отделенности. Сотни тысяч
лет он пытался вернуться к своим истокам, снова слиться с природой.
Он хотел снова воссоединиться с животными, с деревьями, хотел избежать
того, чтобы быть человеком, осознавать себя и мир. Многими
способами старался он достигнуть этого единства. Он поклонялся деревьям
и рекам, он отождествлял себя с животными, для Чего старался
чувствовать и действовать, как животное. Или же он пытался устранить
сознание, забыть, что он человек, с помощью опьянения, наркотиков или
сексуальных оргий. Наконец, он изготовил себе идолов, в которые
вложил все, что имел, которым приносил в жертву своих детей и свой
скот, чтобы почувствовать себя частью идола, сильным и могущественным
в этом симбиозе. Однако в один исторический момент, совершенно
недавно, менее четырех тысяч лет назад, человек совершил решительный
поворот. Он признал, что никогда не сможет обрести единства, отказываясь
от человечности, никогда не сможет вернуться к невинности
рая, никогда не сможет, возвращаясь назад, решить проблему бытия
человека, то есть и возвышаться над природой, и оставаться ее частью.
Он признал, что сможет решить свою проблему, только двигаясь вперед,
полностью развивая разум и любовь, становясь человечным в полном
смысле слова и тем самым находя новую гармонию с.людьми и природой,
снова обретая свой дом в мире.
Это прозрение переживалось во многих местах мира между 1500
и 500 гг. до н. э. Лаоцзы открыл его в Китае, Будда - в Индии,
Эхнатон - в Египте, Моисей - в Палестине, философы - в Греции.
Опыт, на котором покоились эти открытия, не мог быть совершенно
одинаковым; в самом деле, нет даже двух индивидов с совершенно
одинаковым опытом. Но в сущности они совпадали, хотя формулировались
совершенно по-разному. Лаоцзы и Будда вообще не говорили
о Боге: Лаоцзы говорил о "пути", Будда - о нирване и просветлении.
Греческие философы говорили о принципе, о первичной субстанции или
о неподвижном двигателе. Со своей стороны, египтяне и израильтяне
использовали совсем другие понятия: привыкшие жить в централизованных,
но небольших государствах с могущественной фигурой царя, они
представляли себе и высшее существо как управляющего небом и землей.
Израильтяне боролись против идолов, они запретили создавать
любые образы Бога; их величайший философ Маймонид тысячелетие
спустя заявил, что даже упоминать божественные атрибуты недопустимо.
Однако концептуальное осмысление Бога как формы выражения
невыразимого сохранилось в иудаизме и христианстве и стало, таким
образом, доминирующим понятием религиозного опыта в западном
мире. В XVIII -XIX.вв. многие выступали против такого концептуального
осмысления, одновременно протестуя против власти королей и императоров.
В философии Просвещения и в новом гуманизме опыт,
лежащий в основе религиозной традиции, выражался в нетеистических
терминах, скорее относящихся к человеку, чем к Богу. Однако отношение
было то же самое. В нем была выражена забота о полном развитии
человека, о превращении его в цель, но не в средство, о создании
социальных условий для духовного развития человека^. Социализм Маркса,
Фурье, Кропоткина, Оуэна, Жореса, Розы Люксембург и Горького
был наиболее JB^KHUM, подлинно религиозным движением последнего
столетия./Крушение гуманистической традиции, начавшееся во
время мировой войны 1914 г., почти полностью разрушило это нетеистическое
"религиозное" движение. Нищие заявил, что Бог умер; то,
что произошло после 1914 г., означало, что человек умер. Гуманистическая
духовная традиция поддерживалась в небольших кружках и немногими
людьми; величайшими ее представителями являются в наше время
такие люди, как Гаиди, Эйнштейн и Швейцер.
Словесный фетиШизм столь же опасен в области политической идеологии,
как и в области религиозной идеологии. Слова надо рассматривать
в единстве с делами и целостной личностью того, кто их произносит.
Слова имеют смысл только а общем контексте поступков и характера;
если же между этими компонентами отсутствует единство, то слова
вводят в заблуждение и самого человека, и других людей; вместо того
чтобы открывать реальность, они способствуют ее сокрытию. Исторический
период, в который мы живем, многим внедрил это в сознание
Большинство лидеров .социалистического движения, рассуждавших оС
интернационализме и мире до 2 августа 1914 г., днем позже включили^
в нагнетание военной истерии. Четырьмя годами позже те же самые
лидеры воспрепятствовали эффективному обобществлению производства
после революции в Германии, использовав лозунг "Социализм на
марше". Социалист Муссолини стал лидером фашизма, но вплоть до
самого дня предательства его слова не отличались от слов других
социалистов. "Национал-социализмом назвал Гитлер свою систему.
цель которой - экспансионизм на Востоке и на Западе во имя интересов
тяжелой промышленности Германии. Сталин назвал '"социализмом"
свою систему, имевшую целью быструю индустриализацию России при
полном игнорировании всех человеческих ценностей, характерных для
социализма Маркса. Однако как друзья, так и враги принимали erd
слова за реальность. И мы поступаем так же, называя Франко и других
диктаторов "представителями свободного мир
...Поділитися у соцмережах
