Жанр: Электронное издание
Prize
...ем очередной легенды. Правду вы все равно не скажете. Снимков много.
Может, вы уточните даты, имена?
— Я хотел бы взглянуть на фотографии, на которых американские инструкторы
запечатлены рядом с террористом номер один, — сказал Григорьев.
— Ого! Это действительно интересно. Какие именно инструкторы? Ну, не
стесняйтесь.
Григорьев стал перечислять имена высших офицеров ЦРУ. Всего семь человек.
Список этот был заранее оговорен с руководством. В него входили пенсионеры,
инвалиды, которым ничего уже не угрожало.
— Неужели сенатская комиссия терзает даже стариков? — спросил Рейч и
сочувственно покачал головой. — Как не стыдно!
— Какая сенатская комиссия? — Григорьев изобразил легкое удивление.
Рейч иронически улыбнулся.
— Ну как же! Об это писали все газеты. После трагедии одиннадцатого
сентября специальная сенатская комиссия совместно с ФБР потрошит высших
офицеров ЦРУ, откапывает старые афганские связи. Вам ли не знать?
— А, вы об этом? — равнодушно кивнул Григорьев.
«Почему, когда я попросил показать снимки, он сразу связал это с сенатской
комиссией? — подумал Григорьев. — Впрочем, о работе комиссии газеты, правда,
писали»
— Все эти расследования — обычные рекламные трюки сенаторов перед
выборами. Неужели вы, Андрей, участвуете в этом безобразии и помогаете
политикам делать свой грязный пиар на реальной трагедии? Или наоборот, вы
боитесь, что я продам кое-что из своих архивов, пользуясь остротой момента, и
хотите выяснить, что у меня есть?
— Генрих, если я вас правильно понял, никто с подобной просьбой к вам еше
не обращался и ни одного снимка вы пока не продали? — теперь пришла очередь
Григорьева впиться взглядом в лицо собеседника.
— Никто, — повторил Рейч, — вы первый. Желаете, чтобы я продал их вам,
вместе с негативами?
— Сначала я хотел бы на них взглянуть.
— О, это пожалуйста. Одну минуточку.
Рейч вышел из комнаты. Вернулся он минут через десять. Был страшно бледен.
Руки дрожали.
— Устала ты от них?—спросила врач Вера Ивановна, когда телегруппа
выкатилась.
Василиса лежала, не двигаясь, глядя в потолок. Агапова присела на край
койки и погладила ее по волосам.
— Молчишь. Представляю, что у тебя в голове сейчас творится. Столько
пришлось пережить, чудом уцелела, а поделиться впечатлениями ни с кем не
можешь. И родных никого рядом. Где же мама твоя? К маме, небось, хочется? —
Агапова вдруг запнулась, покраснела, пробормотала себе под нос: — Ой, ладно, не
буду, вдруг ты вообще сирота, мало ли? — Она поправила шапочку и заговорила
нарочито бодрым, громким голосом: — Ты давай-ка, думай о том, что все хорошо.
Могло быть значительно хуже. Шрамов у тебя не останется, руки-ноги заживут. Я
уверена, после эфира кто-нибудь из твоих родных обязательно откликнется. Я
только потому и пустила этих телевизионщиков в палату, чтобы они помогли найти
твоих родных. Теперь тебе надо поспать.
Василиса помотала головой, зажмурилась и до крови закусила губу.
Она хотела объяснить, что откликаться некому. И еще, она хотела сказать,
что милиционер, который приезжал за ней в Кисловку, связан с бандитами,
устроившими стрельбу в заброшенном лагере. Он пытался увезти ее по-тихому. Ему
помешала Лидуня. Он вел себя как бандит и неврастеник.
Когда вошли хозяйка и участковый, он не успел убрать пистолет. Стал
объяснять, что Лидуня накинулась на него, как дикая кошка, и ему пришлось
припугнуть ее. Они поверили, но хозяйка выгнала его из дома. Анастасия
Игнатьевна обошлась с ним как с малолетней шпаной, и участковый Поликарпыч ее
поддержал. Было удивительно, что этот псих в милицейской форме их послушался,
ушел на улицу, за калитку. Он вообще сник и смутился, когда они явились. Не то
чтобы испугался, а именно сник, поджал хвост и стал вести себя, как нашкодивший
мальчишка. Василисе даже показалось, что ему стыдно. Но не за ту безобразную
сцену, которой они не видели, а за нечто другое, из далекого прошлого.
До приезда «скорой» Анастасия Игнатьевна занималась Лидуней, утешала ее,
мазала йодом ссадину на лбу, объясняла, что бояться нечего, это раньше он был
Лезвие, а теперь старший лейтенант милиции и не имеет права никого обижать,
особенно при исполнении, потому что его за это обязательно накажут.
Лидуня тряслась, всхлипывала, бормотала. От волнения она картавила еще
сильней. Василисе почудилось, что юродивая пытается произнести ее имя и
фамилию, что-то вроде «Гатева Сиися Ииня», но ни хозяйка, ни участковый ничего
не разобрали.
А старший лейтенант при них ее имени не повторил. Сначала Василиса думала
— случайно забыл, растерялся, но потом поняла: он промолчал нарочно.
Откуда он мог узнать ее имя? Никто до сих пор не сумел выяснить. Никто. А
он вошел и сразу выпалил: «Грачева Василиса Игоревна». Произнес вслух только
при ней и при Лидуне. И никому, ни единому человеку потом не сказал.
Конечно, он связан с бандитами. Он был ночью в лагере. В корпусе валялся
Василисин рюкзачок. Там паспорт, ключи от квартиры. Бандиты обшарили все
уцелевшие корпуса. Из этого следовало, что они всех нашли и убили. Всех, кроме
нее. Она — единственный свидетель. Пока она молчит, убийц не найдут.
Врач поправила одеяло, вышла, тихо прикрыв дверь. Василиса хотела
окликнуть ее. Очень уж страшно оставаться одной. Но опять не получилось ни
звука. Голосовые связки заледенели, как от новокаина, когда делают местный
наркоз.
Она заплакала и до крови прикусила губу. Пришлось слезать с кровати,
ковылять к умывальнику. Минут пять ушло на то, чтобы исхитриться повернуть кран
ладонью, без помощи пальцев, налить воды в стакан и не замочить бинты на руках.
Умыться она не могла, только прополоскала рот. От всех этих сложных действий
она устала так, что закружилась голова и задрожали коленки. Она доплелась до
койки, свернулась калачиком на плоском больничном матрасе. Под ней скрипела
кровать. Звук этот был каким-то казенным, безнадежным. Ей стало казаться, что
она совершенно одна на свете, никому не нужная немая беспомощная калека. И это
теперь навсегда.
За окном гудели машины, в сумерках мерцали огни, плескался летний
московский вечер, как густое старое вино, как тяжелый древний океан. Ее мысли и
чувства, не отягощенные речью, поднимались на поверхность быстрыми крупными
пузырями и лопались, сливаясь с какой-то иной, внешней субстанцией. Там было
страшно, холодно и ничего не нужно. Там звучал чужой шепот, сухой, бумажный,
словно комкали старую газету.
В который раз сегодня Арсеньев хватался за телефон и отдергивал руку.
Номер, записанный на клочке факсо-вой бумаги, он запомнил наизусть. Ничего не
стоило набрать его и произнести:
— Здравствуйте, мисс Григ. Это майор Арсеньев, если вы меня помните. И что
дальше? Можно сказать иначе.
— Привет, Маша (или даже Машенька), это Саня Арееньев. Слушай, я забыл, мы
на «ты» или на «вы»? Как поживаешь? Надолго прилетела? Давай срочно встретимся.
Я ужасно по тебе соскучился.
Разумеется, так он ни за что не скажет. Скорее всего, будет мямлить,
принужденно покашливать, мучительно выдумывать всякие уважительные причины,
вызванные служебной необходимостью. Потому что дурак, трус несчастный. Она
прилетела. Он мог вообще не узнать об этом. Спасибо Зюзе. Или нет? Не спасибо,
а совсем наоборот? Зачем следователь Лиховцева лезет в его личную жизнь? Тем
более нет никакой жизни. Сплошная личная смерть, и грохот ночных штробилок
вместо похоронного марша.
— Здравствуйте, Мери. Это майор Арсеньев, если вы помните. Это майор,
которому уже давно пора стать подполковником. Кстати, а какой у вас чин в ЦРУ?
— Маша, я ужасно рад, что вы опять в Москве. Давайте встретимся и
поужинаем вместе...
«Тьфу, бред какой-то, — одернул себя Арсеньев, в очередной раз
прикоснувшись к своему мобильнику, — во-первых, в ближайшие пару дней мне
просто некогда с ней встречаться. Во-вторых, это все равно ничего не даст. У
меня и так в голове постоянно работает дробилка, грохочут отбойные молотки и
рычат дрели. Мне только не хватало Мери Григ. Я окончательно свихнусь, когда
увижу ее».
Два года назад майор Арсеньев познакомился с американкой Мери Григ и
потерял голову. Правда, никто, кроме него, этого не заметил. Влюбиться в Мери
Григ, или Машу, как называли ее здесь некоторые, было верхом идиотизма. Ко
всему прочему, она оказалась офицером ЦРУ. Арсеньев догадывался, но не был
уверен, пока его не пригласили для беседы на конспиративную квартиру ФСБ. Там
приятный пожилой человек, представившийся Павлом Ивановичем, принялся
расспрашивать его о Маше.
— Скажите, а вам не показалось, что ее связывает с нашей страной нечто
большее, чем профессиональный интерес? — спросил он с мягкой лирической
улыбкой.
Саня не решился уточнить, что имелось в виду под «профессиональным
интересом».
— Она приезжала собирать материалы для своей диссертации, — продолжал его
собеседник после паузы, — она многие годы изучала русский язык, историю,
политику, литературу, нашу национальную психологию. Она ведь психолог, верно?
— Психолог, — кивнул Саня и несколько агрессивно добавил: — Она отличный
психолог и очень хороший человек. Я не понимаю, к чему этот разговор. У нас не
тридцать седьмой год, и нельзя каждого иностранца считать шпионом.
В ответ Павел Иванович рассмеялся и покачал головой.
— Никто не считает ее шпионкой, но у нас работа такая. Она ведь не просто
иностранка, она тесно общалась с нашими известными политиками, ей пришлось
прикоснуться к расследованию серьезного преступления. В конечном счете, не
столь важно, кто она на самом деле. Вполне возможно, она вообще русская. И что
с того? Вы совершенно верно заметили, что у нас не тридцать седьмой год и
далеко не каждый сотрудник американской разведки является нашим врагом.
Существуют сферы, в которых наши интересы совпадают.
Поскольку Арсеньев в этом диалоге предпочитал отмалчиваться, собеседник
решил говорить сам и следить за его реакцией. Саня старался сделать свое лицо
непроницаемым. Он думал о том, что влюбиться в Мери Григ — это все равно, что
влюбиться в Статую Свободы. Так же глупо и непатриотично.
Напоследок Павел Иванович взял с него официальную подписку о неразглашении
всех сведений, прямо или косвенно касавшихся гражданки США Мери Григ.
И только оказавшись на улице, Саня понял, в чем был смысл беседы. Хитрых
«смежников» интересовали вовсе не сведения о Маше, которые мог бы почерпнуть из
общения с ней майор милиции Арсеньев. Они все равно знали о ней значительно
больше, чем он. Им просто хотелось понять, сколько именно он, майор, знает, о
чем догадывается и что вообще думает по этому поводу.
Она улетела в свой Нью-Йорк, не оставив ни адреса, ни телефона. Саня не
надеялся ее больше увидеть и старался забыть.
Подъезжая к кафе «Килька», он отключил мобильник. Не для того, чтобы
случайно не набрать номер мисс Григ, но потому, что боялся звонка своей соседки
Веры Григорьевны. Ему нечего было сказать Гришиной маме. Ему нечего было
сказать и самому себе. Вероятно, все дело в штробилке и отбойных молотках.
Третий месяц он жил под шумовой фон, превышающий все допустимые нормы.
Постоянный артобстрел. Хочется орать и биться головой об стену. Хочется убить
кого-нибудь, прежде всего этих голых, потных, добросовестных работяг, которые
на все претензии отвечают: «А мы в чем виноваты, блин? Нам надо ремонт
закончить».
Он пытался ночевать у приятелей, но сколько можно? Одну ночь, две, неделю.
Все равно приходилось возвращаться домой.
В последние дни, к вечеру, штробилка стала включаться у него в мозгу сама
по себе, где бы он ни находился. К семи ему дико хотелось спать. Он нервно
зевал. Трещали барабанные перепонки. Впереди ждала очередная ночь тотального
кошмара. Говорить с работягами бесполезно. Они затихают на пару часов, потом
все сначала. Дрели, штробилки, отбойные молотки. Они не могут работать днем
из-за жары и штробят ночами. А майор Арсеньев медленно, но верно сходит с ума.
Он вырубается за рулем, особенно на светофорах.
Самое лучшее, что можно придумать, — оторвать себе голову и хорошенько
потрясти, чтобы вытряхнуть эти чудовищные звуки. И поспать. Просто поспать,
часов шесть подряд. А потом все остальное — швейцар Иваныч, симпатяга Приз,
пропавшие подростки, Бермудский треугольник, лесные пожары, хитрый Булька,
раздраженная Зюзя. И Мери Григ, которая с жестоким постоянством снилась ему все
эти два года.
Если случится невероятное и ему удастся поспать полноценные шесть часов,
она опять ему приснится, ясно и живо, как никогда. Что же с ней делать? Не
позвонить вообще, не встретиться — глупо. Он потом этого себе не простит. Но и
встречаться страшно. Опять все внутри перевернется, руки задрожат, голос
осипнет, сердце будет прыгать, ухать, ахать, как голый псих в рекламе пива,
который выскакивает из бани на снег. И даже если что-то получится, то все равно
она улетит в свой Нью-Йорк, рано или поздно.
Швейцар Иваныч дремал в пустом гардеробе. Очки съехали на кончик носа, на
коленях лежала мятая газета.
— Здрасти! — грубо рявкнул Саня на ухо старику. Бедняга вздрогнул, уронил
очки, газету.
— Господи, как вы меня напугали! Что случилось?
Майора Арсеньева уже все знали в «Кильке». Выглянула официантка,
улыбнулась, спросила, не хочет ли он выпить кофе или поужинать.
— У нас сегодня раки свежие и очень хорошее пиво.
— Спасибо. Мне только кофе. Двойной эспрессо, покрепче.
«А пиво со свежими раками — это совсем неплохо. Нормальный человек, и
особенно нормальный мент, на моем месте спокойно и с удовольствием провел бы
здесь остаток вечера, а на ночь отправился бы в гости к какой-нибудь милой
девушке. Вон, как смотрит на меня эта официанточка. Ксюша, кажется? Или Настя?
Такие девушки за версту чуют одиноких порядочных мужиков. Она, правда, милая,
чистенькая, уютная и простая, как пиво со свежими раками. Не красавица, не
интеллектуалка, не офицер ЦРУ, не Статуя Свободы...»
Все это пульсировало в голове в ритме штробилки. Он даже не заметил, что
уже допрашивает швейцара, и опомнился, лишь когда услышал:
— Главное дело, даже перчатки не снял. А они мокрые, грязные. Я ему
говорю: что же ты, паршивец, делаешь?
— Какие перчатки? — поморщился Арсеньев и принялся массировать себе
виски.
— Голова болит? — сочувственно спросил швейцар.
— Какие перчатки? — повторил Арсеньев.
— Обычные. Резиновые. Он их на кухне взял. У него нарыв был на руке, он
всем показывал, жаловался, что не заживает. Я ему зеленкой помазал и пластырем
заклеил.
— Значит, вы точно помните, что в портфель Драконова он залезал в
резиновых перчатках?
— Ну да. Он их весь вечер не снимал. Они красные, яркие, сразу бросаются в
глаза. А что? Он ведь ничего не взял, я его шуганул, пристыдил, и он понял. Он
вообще парнишка неплохой. Как, кстати, там у вас никаких новых подозреваемых не
появилось?
Официантка принесла кофе и маленький серебристый ковшик, в котором что-то
дымилось.
— Попробуйте, это жульен с креветками. Очень вкусно. Это бесплатно, от
меня лично.
— Спасибо. Как вас зовут? — Арсеньев наконец улыбнулся.
— Надя. Мы же с вами уже знакомились. Вы меня допрашивали.
— А, да, извините, Надя.
— Ничего. У вас такой вид усталый. Может, все-таки покушаете чего-нибудь
посущественней? Солянка очень вкусная, форель жареная с овощами. А?
— Спасибо, —как автомат, повторил Арсеньев, —ничего больше не нужно.
- Она кивнула, вздохнула, заправила за ухо каштановую прядь. У нее были
круглые светло-карие глаза, маленький пухлый рот, выпуклый блестящий лоб под
тонкой челкой. Она постояла еще минуту, молча, вопросительно глядя на
Арсеньева. Если бы он улыбнулся, поговорил с ней, она бы очень обрадовалась.
Милая девушка Надя, которой позарез нужны серьезные отношения с неженатым
майором милиции. Даже с таким майором, которому уже давно пора стать
подполковником.
Ее позвали из зала. Оставалось съесть жульен и выпить кофе. Потом
следовало позвонить Зюзе и успокоить ее.
Возможно, писатель Драконов действительно владел какой-то информацией о
генерале Жоре. Но убили его не из-за этого. Убил его наркоман Булька, с целью
ограбления. Никто Бульку не нанимал, никто ничего не инсценировал, не давил на
него, не торговался. Просто наркоман Куняев оказался хитрей, чем они с Зюзей
думали, и тянул время, пытался отвертеться, врал, что ему угрожают, шантажируют
жизнью матери. Не так много мозгов для этого требуется. Но он перемудрил. Он
забыл одну маленькую деталь: перчатки. Его пальцы не могли оказаться на
внутренней стороне крышки портфеля за день до убийства. Значит, он залезал туда
после, уже без перчаток.
Да, все просто и вполне правдоподобно. И не надо ехать в «Останкино»,
ловить знаменитого Приза.
Арсеньев вышел из кафе, сел в машину, откинулся на спинку сидения, закрыл
глаза. Минут пять он сидел, не двигаясь, и пытался убедить себя, что отдыхает,
наслаждается тишиной. Но тишины не было. Штробилка в голове продолжала
долбить.
Зюзя обрадуется, быстро оформит дело для передачи в суд. Теперь не надо
признания Бульки. Доказательств его вины вполне достаточно. Кто же убил, если
не он? Сколько можно возиться с этим делом, когда и так все ясно? Рецидивист,
наркоман, сначала залез в портфель, но швейцар спугнул его. Тогда подстерег
жертву в подъезде, шарахнул дубиной по голове и как следует порылся в портфеле,
уже без перчаток и без свидетелей. Между прочим, если в момент убийства он был
под наркотиком, то действительно может и не помнить, как все происходило. Такое
бывает. Напрасно Зюзя стала паниковать, накручивать столько сложностей.
Генеральские мемуары тут совершенно ни при чем. Не было никаких мемуаров. Ни в
компьютере Драконова, ни на дискетах, ни в записных книжках. Нигде.
Материалы по Хавченко были. Целая куча материалов, включая кассеты, на
которых запечатлелся голос покойного жулика. Кроме того, были куски сценариев,
нброски каких-то сюжетов. Много всего разного. Драконов все-таки писатель, и
постоянно что-то писал. Что угодно, но только не мемуары покойного генерала
авиации.
Но ведь Драконов хвастался в интервью, обещал книгу-бомбу. Журналисты
просили хотя бы намекнуть, о ком речь. Драконов не намекал. Генерал — и все.
Очень известная личность. Его уже нет. Они дружили, собирались вместе засесть
за книгу. Генерал рассказывал ему много всего интересного, он хотел запечатлеть
свою потрясающую биографию для современников и потомков. Не успел, умер. И вот
писатель Драконов считает своим святым долгом выполнить волю покойного. Это
будет бомба, да. Сначала книга выйдет на Западе, как в старые добрые времена.
Ее опасно публиковать в России. Могут УНИЧТОЖИТЬ тираж.
Вранье? Самореклама?
Но как же тогда быть с прозрачной папкой, которую видел Булька, когда
залез в писательский портфель за день До убийства? На титульном листе «Генерал
Жора». Булька творческая личность, сочиняет много всего, но про рукопись
сочинить не мог. Это ему совершенно ни к чему.
Проклиная свою тупую дотошность, Арсеньев вдруг, ни с того ни с сего,
вспомнил, как супруга покойного писателя рассказывала о его проблемах с
компьютером.
«Лева всю жизнь работал на пишущей машинке и, когда перешел на компьютер,
у него постоянно возникали проблемы. Он умудрялся терять большие куски текстов,
не умел перегонять на дискеты, без конца зависал.
Арсеньев понял, что тоже завис. Вместо того чтобы сию минуту включить
телефон и обрадовать Зюзю, он полез за своим ежедневником и принялся листать
его. Ему срочно понадобилось восстановить в памяти последний разговор с
писательской вдовой.
Именно в последнем разговоре, уже после похорон, она рассказала о
проблемах с компьютером, о тяжелой депрессии, которую пережил Драконов, когда
убили Хавченко.
Сначала Лев Абрамович принялся спешно дописывать биографию жулика,
дополнил ее пикантными подробностями, надеясь, что продаст какому-нибудь
издательству. Но никакого особенного интереса рукопись не вызвала. В итоге
Драконов продал книгу о Хавченко за копейки, затосковал, стал пить. У него
пошла черная полоса. Он ждал, что его пригласят на Франкфуртскую книжную
ярмарку. Не пригласили. Думал, что чиновники из Министерства культуры включат
его в список российской писательской делегации. Не включили. Зависть, интриги.
Однако во Франкфурте он все же побывал, назло завистникам. Как раз
накануне ярмарки он получил вполне приличную сумму, гонорар за сценарий
сериала. Это были деньги, на которые он давно махнул рукой, но их вдруг
выплатили. Жена настояла, чтобы он потратил их на поездку во Франкфурт. Она
надеялась, что это выведет его из депрессии.
Она не ошиблась. Он вернулся бодрый, окрыленный, рассказал, что встретился
со знакомым немцем, который теперь стал литературным агентом и заказал ему
книгу, документальный роман, что-то в этом роде. День рождения Льва Абрамовича
пришелся как раз на время ярмарки, и немец подарил ему дорогую серебряную ручку
фирмы «Ватерман», с теплой дарственной надписью. Ту самую ручку, из-за которой,
собственно, и был задержан Булька. «Леве от Генриха, Франкфурт, 2001».
Драконов должен был к весне представить первые сто страниц рукописи, немец
собирался пригласить его, оплатить дорогу и проживание, подписать договор,
получить для него аванс у издательства. Остаток осени и всю зиму Лев Абрамович
самозабвенно работал, и к концу марта первые сто страниц были готовы. Черная
полоса кончилась. Ему везло даже в мелочах. Кто-то из знакомых свел его с
молодым человеком, который помог ему освоить наконец компьютер. Симпатичный
юноша по имени Стас, студент, подрабатывал, обучая компьютерных чайников
элементарным навыкам. Брал копейки. За короткое время стал своим человеком в
доме.
Между прочим, именно к этому Стасу Драконов отправился в гости в тот
вечер, когда его убили.
Писатель давно мечтал о ноутбуке. У него был дешевый стационарный
компьютер, который занимал весь его письменный стол. Стас пригласил его
посмотреть несколько образцов ноутбуков, недорогих, подержанных, но очень
хороших.
После убийства Стаса, разумеется, допрашивали, но ничего интересного не
узнали. Драконов пришел, просидел часа три, они болтали, пили чай. Модель
ноутбука, которая ему понравилась, стоила слишком дорого. Он сказал, что нужная
сумма появится у него чуть позже.
То есть он рассчитывал на аванс от немецкого издательства.
Арсеньев захлопнул свой ежедневник, нашел в бардачке бутылку минералки.
Вода была теплой, с гадким пластмассовым привкусом. Бутылка провалялась в
машине месяца два, не меньше. Он выпил залпом, как водку, и закурил.
Ток-шоу, в котором участвовал племянник генерала Жоры, только началось,
оставалось вполне достаточно времени, чтобы доехать до «Останкино».
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
«Я буду думать о чем-нибудь хорошем, и все пройдет», — повторяла про себя
Василиса и послушно водила глазами направо, налево, открывала рот, показывала
язык, подносила к носу забинтованный палец. — Неврологический статус в норме,—
бормотала пожилая врач, заполняя карточку быстрым непонятным почерком.
«Представляю, что она бы там написала, расскажи я ей про доктора Штрауса.
Спасибо, что я не могу говорить. Я бы вряд ли удержалась. Мне бы захотелось
поделиться с кем-нибудь, и меня отсюда прямиком направили бы в психушку,
навсегда».
Голова ее лопалась от криков. Кричали мужчины. Это были пленные русские
летчики. Всего пять испытуемых. Трое потеряли сознание. Доктор Штраус
констатировал кому. Троих унесли. Их должны отогреть естественным образом, с
помощью одеял и голых женских тел. Использовать для обогрева «животное тепло»
придумал Гиммлер. К испытуемому подкладывали трех-четырех голых женщин. Они
должны были прижиматься к заледенелым телам летчиков. Гиммлер, посещая Дахао,
непременно присутствовал при опытах и радовался, как дитя, когда однажды
испытуемый оттаял до такой степени, что совокупился с одной из женщин на глазах
наблюдателей.
Тех, кто выживал после отогрева, опять опускали в ледяную воду. И так до
тех пор, пока эксперимент не даст внятных результатов.
Немецких летчиков сбивают над Атлантикой англичане. Они падают в море и
погибают от холода. Жирный Геринг, министр авиации, требует проводить эти
«авиационные» исследования. Ему нужен точный ответ на вопрос: сколько времени
проживет летчик, сбитый в феврале над Северной Атлантикой?
Поддерживать нужную температуру воды, когда бассейн находится в теплом
помещении, довольно сложно. Приходится работать на улице, холодными зимними
ночами. Врачи замеряют время, наблюдают. Вокруг шеи испытуемого надувной круг,
чтобы голова не уходила под воду и он не мог захлебнуться. Головы, освещенные
прожекторами, торчат на поверхности, как поплавки. Испытуемые кричат, стонут,
некоторые начинают бредить и даже петь. Закрыть им рты кляпами нельзя, это
нарушит чистоту эксперимента.
Время на холоде тянется бесконечно медленно. Отто Штраус, в отличие от
своих коллег, не бегал греться в офицерскую гостиную. Он, не отрываясь, смотрел
на лица оставшихся испытуемых, на четвертого и пятого. Четвертый потерял
рассудок. Сначала он кричал непрер
...Закладка в соц.сетях
