Жанр: Электронное издание
Prize
...Они стояли посреди маленького фойе. Их толкали. К Призу подлетела девушка
с календарем, точно таким, какой остался в машине у Арсеньева, и попросила
автограф. Потом еще одна, с развернутым глянцевым журналом.
— Хорошо, давайте отойдем, — произнес Приз и, не глядя, расписался на
своем портрете.
В редеющей толпе мелькнуло лицо Рязанцева. Он смотрел поверх голов,
извиняясь, никого вокруг не замечая. Маленькая полная девушка подхватила его
под руку и стала что-то тихо говорить ему на ухо, увлекая за собой вглубь
зеркальной гостиной. В дверном проеме мелькнуло удивленное лицо партийного
лидера, дверь в гостиную закрылась, и Арсеньев потерял его из вида.
Приз между тем двинулся по коридору, не оглядываясь. Саня догнал его. Приз
разговаривал по телефону, заметив Арсеньева, он тут же прихлопнул крышку
мобиль-ника. Саня успел услышать его последние слова: «Они уже там, придурок!
Раньше надо было думать!»
Самым подходящим местом для беседы с майором милиции Приз счел маленькую
площадку между этажами, у стеклянной стены, над вонючей, заплеванной урной.
— Владимир Георгиевич, вам что-нибудь говорит имя Лев Драконов?
— Писатель? Он умер, кажется?
— Его убили.
— А, да, я слышал. Кого-нибудь удалось поймать?
Стоять и разговаривать с Владимиром Призом на лестничной площадке
телецентра было, правда, тяжелым делом. Мимо сновали люди, и почти каждый
считал своим долгом поглазеть, поздороваться, оглянуться или подойти, попросить
автограф, хотя бы на клочке бумаги.
— Задержали одного наркомана, но пока нет полной ясности.
— Ну а от меня, конкретно, что надо? — спросил Приз, и глаза его неприятно
заметались.
— Ваш дядя, генерал Колпаков, был знаком с писателем Драконовым?
Прежде чем ответить, Приз дал автограф двум смущенным подросткам и
закурил.
— Не вижу связи.
— Незадолго до смерти в нескольких интервью Драконов говорил, что работает
над мемуарами некоего генерала.
— И что, назвал имя моего дяди? — Приз скептически хмыкнул.
— Нет. Никакого имени Драконов не называл. Но известно, что на
Франкфуртской книжной ярмарке он встречался с немецким литературным агентом.
Они должны были подписать договор на книгу мемуаров генерала авиации, ныне
покойного.
— Договор? Что за бред? Кто вам это сказал?
— Неважно.
— Очень важно. Для меня это очень важно. Откуда у вас такая информация?
«От вдовы Драконова», — хотел сказать Арсеньев, но вместо этого скромно
сообщил:
— Из прессы.
— Нельзя ли точнее? Издание, дата.
— Ну, с ходу, я не вспомню. Если вас это так интересует, постараюсь
уточнить.
— Да уж, пожалуйста, — кивнул Приз, — меня это чрезвычайно интересует.
Дядя был для меня как родной отец, и я не хочу, чтобы поганили его память.
— Почему обязательно «поганили»? — удивился Арсеньев. — Разве плохо, когда
выходит книга мемуаров?
— Мой дядя ничего не писал и писать не собирался, — сообщил Приз и ответил
лучезарной улыбкой на чье-то приветствие.
— Сам не собирался, однако мог наговорить что-то на диктофон или просто
рассказать. Он ведь был знаком с Драконовым? Или нет?
— Нет.
— Вы в этом абсолютно уверены?
— Абсолютно.
— Но вы же не могли знать всех знакомых вашего дяди, всех до одного?
— Разумеется, всех — не мог. Но я достаточно хорошо знал своего дядю, и у
меня есть очень серьезные основания утверждать, что с Драконовым он знаком не
был. То есть, возможно, где-то они встречались. Дядя любил ужинать в ресторане
Дома литераторов. Однако ни при каких обстоятельствах он не мог обратиться с
подобной просьбой к Драконову.
— Почему?
— Потому, — Приз понизил голос и заговорил хриплым, нервным шепотом, —
потому, что, если бы дяде Жоре и пришла в голову идея о мемуарах, он обратился
бы к какому-нибудь другому писателю. Вам ясно?
— Не совсем.
— Мой дядя, генерал Георгий Федорович Колпаков, герой Советского Союза,
был русским офицером. Он кровь проливал за русскую землю. И если бы решил
оставить после себя книгу воспоминаний, то на роль литературного обработчика
пригласил бы русского писателя, а не Льва Абрамовича Драконова.
Приз ужасно возбудился. Изо рта полетела слюна. Выпалив все это, он сделал
многозначительную паузу, глаза стали выпуклыми и блестящими, он смотрел на
Арсеньева так, словно ждал аплодисментов.
Арсеньев неуверенно кивнул. Он не знал, что сказать. Генерал Колпаков был
антисемитом. Это ничего не доказывает и не имеет прямого отношения к делу. Его
племянник тоже антисемит. Правда, не афиширует этой своей проблемы. Наоборот,
молодой политик Владимир Приз без конца повторяет, что все люди братья.
— А вы? — внезапно спросил Арсеньев. — Если бы вы вдруг решили издать
книгу о себе, для вас имела бы значение национальность литературного
обработчика?
Приз покраснел. Но не от неловкости, а от злости.
— Я пока не собираюсь писать мемуары. Я еще не в том возрасте, чтобы
думать о мемуарах.
— Итак, если я вас правильно понял, ваш дядя не был знаком с убитым
Драконовым Львом Абрамовичем, — уточнил Арсеньев после короткой паузы.
— Нет! — Приз оскалился и посмотрел на часы.
— И ни о какой совместной работе над книгой воспоминаний речи быть не
может?
— Нет!
— Ну что ж, спасибо. Было приятно познакомиться.
Рукопожатие Приза оказалось таким влажным, что хотелось вымыть руки.
Никому на лапу в больнице давать не пришлось. Единственный охранник,
дремавший у входа, ничего не спросил. В справочной объяснили, на каком этаже, в
какой палате лежит обожженная девочка, которую сегодня снимало телевидение.
Пришлось долго плутать по старому зданию, подниматься и спускаться по
лестницам.
— Вот так кто угодно может войти, — сказал Дмитриев.
Бокс находился в тупике, в глухом конце короткого широкого коридора. Там
дрожал слабый голубой свет. Вокруг ни души. Маша осторожно приоткрыла дверь.
Это была совсем маленькая комната, такая маленькая, что из-за высоченного
потолка казалась колодцем. Окно выходило в больничный сквер и было забрано
решеткой. На койке спала девочка. Кисти рук перебинтованы, к локтевому сгибу
тянулась трубка капельницы.
Дмитриев застыл в дверном проеме и шепотом, еле слышно, позвал:
— Васюша!
Девочка не шелохнулась. Маша шагнула к койке. В голубом слабом свете лицо
Василисы казалось прозрачным. Влажные темные ресницы едва заметно вздрагивали,
под веками двигались глазные яблоки. Бледные потрескавшиеся губы были
приоткрыты. Ей снилось что-то, она тяжело, часто дышала.
— Ну что же вы, Сергей Павлович, подойдите к ней, - прошептала Маша.
— Она спит.
— Все равно подойдите. А я пока найду кого-нибудь: дежурного врача,
сестру.
— Нет! Постойте! — он приложил палец к губам, поманил Машу к себе и
шепотом, на ухо попросил: — Понюхайте меня и скажите, перегаром не пахнет? Я
много выпил там, в «Останкино», перед эфиром. Вася с детства ненавидит запах
перегара.
— Нет. Не пахнет.
— Вы уверены? — он вздохнул, покосился на спящую девочку, пошевелил
бровями, тревожно размышляя о чем-то, и прошептал: — А вдруг она меня вообще не
узнает? У нее ведь шок.
— Перестаньте. Сейчас я сама ее разбужу.
— А вдруг мне не поверят, что я — ее родной дед? Она ведь не может
говорить, как она им подтвердит?
Пока они шептались, в коридоре послышались шаги. Кто-то приближался к
боксу, и через минуту за приоткрытой дверью возникла высокая фигура в зеленом
халате. Волосы убраны под шапочку, лицо закрыто марлевой маской. Маша не
поняла, кто это, мужчина или здоровенная плечистая женщина. Фигура всего на миг
остановилась перед дверью и тут же исчезла.
— Эй, погодите, одну минутку! — позвала Маша.
Никакого ответа. Мягкие, поспешно удаляющиеся шаги.
Маша вышла в коридор, постояла в замешательстве, глядя вслед человеку в
халате. Он — скорее все-таки он, а не она — свернул за угол. Коридор опустел.
— Маша, Маша, не уходите! — шепотом позвал Дмитриев.
Оставалось вернуться в палату. Девочка проснулась, открыла глаза.
— Вася, — виновато произнес Дмитриев и, со скрипом усевшись на край койки,
наклонился, поцеловал ее в щеку, — ты узнаешь меня?
Она привстала и тут же потеряла капельницу. Игла с кусочком пластыря
отклеилась, закачалась на трубке. Василиса не заметила этого, обхватила
забинтованными руками шею деда, прижалась к нему и испуганно уставилась на Машу
из-за его плеча.
— Васюша, маленькая моя, как же так? Я совершенно случайно увидел тебя по
телевизору. Что с тобой случилось? Какты попала в горящий лес? Сказали, ты не
можешь говорить. Это правда?
Василиса слегка отстранилась, кивнула, приложила ко рту забинтованную
руку.
— Привет, Василиса. Меня зовут Мери Григ, — сказала Маша.
— Это журналистка из Америки, она меня сюда привезла, — объяснил Дмитриев,
— если бы не она, я бы вряд ли так скоро добрался.
— Тебя смотрел психолог, психиатр? — спросила Маша.
Василиса сделала смешную, важную гримасу, потом брезгливо поморщилась,
махнула забинтованной рукой, покрутила пальцем у виска.
— А если попробовать шепотом? Совсем тихо? — предложила Маша.
Василиса приоткрыла рот, глубоко вздохнула, выдохнула, но не получилось
никакого звука. Лицо ее слегка сморщилось, рука рефлекторно потянулась к горлу.
— Что, больно, когда глубоко дышишь? — спросила Маша. — Может, это просто
ларингит? Ты ведь попала в зону пожара, наглоталась дыма, надышалась угарным
гадом.
- Она заикалась в детстве, — вспомнил Дмитриев, - и потом, после развода
родителей. Может, это как-то связано? Как выдумаете, это скоро пройдет? Ее
отпустят домой?
На последние его слова Василиса отреагировала довольно бурно. Заерзала на
койке, принялась неловко, возбужденно жестикулировать, показывая, что очень
хочет домой, и как можно скорей.
- Но мамы сейчас нет, — сказал Дмитриев, — ты хочешь поехать ко мне?
Она закивала, уткнулась лицом в плечо деда, опять обняла его.
— Я, пожалуй, схожу, позову кого-нибудь, — сказала Маша.
В коридоре было по-прежнему пусто и тихо. Несколько дверей оказались
запертыми, только одна открыта. На ней блестела стеклянная табличка
«Процедурная». Внутри, в двух смежных комнатах с банкетками, стеклянными
шкафами и всякой аппаратурой, никого не было. Маша заметила в глубине еще одну
дверь, хотела дернуть ручку, но вдруг услышала мужской голос:
— Я ж говорю, за ней приехали, блин! Короче, дед с девкой какой-то!
Белобрысая девка, лет двадцать пять. Откуда я знаю, кто они? Ну, блин, а чего ж
не предупредил?! Правильно, я вырубил телефон, чтоб не отвлекаться.
Человек стоял за дверью и говорил по мобильному. Слышно было отлично. Он
нервничал, злился, но старался сдержаться. Вероятно, уже отсоединившись, выдал
энергичный матерный финал и замолчал. Где-то в глубине, за стеной, стукнула
дверь. Опять стало тихо. Маша на цыпочках отступила от двери, вышла из
процедурной и лицом к лицу столкнулась с полной пожилой женшиной в халате,
шапочке и марлевой маске.
-Что вы здесь делаете? - сурово спросила женщина.
Маша узнала лечащего врача Василисы, которую всего час назад видела на
экране, и даже вспомнила, как ее зовут: Агапова Вера Ивановна.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Руководство Григорьева отнеслось к новости о том, что он летит из
Франкфурта в Ниццу и собирается провести неделю на вилле своего бывшего шефа
Кумарина, вполне спокойно. Тем более — имелась уважительная причина: туда же
отправился Генрих Рейч.
— Расслабьтесь наконец, — ворчал Кумарин по дороге в аэропорт, — что вы
все хмуритесь? Надо радоваться жизни. Мы с вами к морю летим.
— Я радуюсь.
— Как-то очень кисло.
— Ля-ля-ля! — тихо пропел Григорьев и скорчил комическую рожу. — Еще
сахару добавить?
— Не понимаю, какого лешего я вас пригласил? Искали бы себе ночлег в
дешевых пансионах, с общим душем в конце коридора. Ничего другого в разгар
сезона все равно бы не нашли. Вы, Андрей Евгеньевич, безумно скучный человек.
Ну скажите, что вас грызет? Думаете, зачем мне это надо? Бросьте. Мне ничего не
надо на этот раз. Я пригласил вас просто так. Бескорыстно. Не верите?
Такси остановилось у зала вылетов. Кумарин не дал Григорьеву расплатиться,
оттолкнул его руку с деньгами. До рейса оставалось сорок минут, они зашли в
кафе. Кумарин взял себе пиво и толстую белую сосиску. Григорьев — только кофе.
— Так верите вы в мое бескорыстие или нет? — спросил Кумарин.
— Не верю, Всеволод Сергеевич.
— Ну хорошо. У меня имелась определенная корысть Генеральские мемуары. Я
знал, что вы встречаетесь с Рейчем, и хотел через вас выяснить у него, есть там
какие-то тексты или нет. Слушайте, зачем вы так много пьете кофе? За сердечко
не боитесь? — Кумарин похлопал себя по левой стороне груди.
— Боюсь. Но кофе все равно хочется. А вы, Всеволод Сергеевич, не боитесь
охотиться за генеральскими сокровищами? Суетное это дело, и долголетию не
способствует.
— Все там будем, — весело оскалился Кумарин, — ладно, выкладывайте, что
вам рассказал Рейч о мемуарах.
— Хорошо, — кивнул Григорьев, — а вы мне за это изложите все, что знаете
про актера Владимира Приза.
— Вот тебе на! Что это вдруг? Им ведь занимается Маша. И вы, насколько мне
известно, не разделяете ее бредовых идей о том, что он лет через пять-десять,
при определенном стечении обстоятельств, может стать российским фюрером. Вы,
как и все там у вас, считаете Вову Приза безмозглой марионеткой, рекламной
фишкой для партии «Свобода выбора». Вы что, после бесед с Рейчем изменили свое
мнение?
Во второй раз объявили посадку. Григорьев залпом допил остатки кофе,
загасил сигарету, поднялся.
— Идемте. Нам пора в самолет.
Досмотр был более толковым и тщательным, чем когда Григорьев улетал из
Нью-Йорка. Ботинки снимать не заставили, зато попросили открыть и включить
маленький ноутбук. Понюхали содержимое плоской серебряной фляжки с коньяком,
которую взял с собой Кумарин. Все чрезвычайно вежливо, с извинениями.
— Вы не ответили, — напомнил Кумарин, когда они уселись на свои места в
самолете, хлебнул из фляги и защелкнул ремень безопасности.
«Фишка, — повторил про себя Григорьев, — рекламный брэнд партии «Свобода
выбора». Нацист. Фанатик. Даже внешне похож на молодого Гитлера...»
Он попытался вспомнить лицо этого Вовы Приза, но не смог. Зато лицо
Гитлера возникло тут же. Косая челка, выбритые виски, щеки немного обвислые,
похожи на жабры, подбородок бесформенный, рыхлый, черты какие-то размякшие,
оплавленные, зато квадратные усики очерчены четко.
«Интересно, найдется на земле человек, который не знает этого лица,
никогда его не видел? Прошло почти шестьдесят лет, а он до сих пор остался
«фишкой», «брэндом».
— Я не исключаю, — произнес Григорьев после долгой паузы, — что Маша
вычислила очередного маньяка. Мы с вами можем сколько угодно гадать, что будет
через пять-десять лет. Сейчас меня волнует другое. Мог этот Вова Приз стащить
альбомы Рейча или нет?
Кумарин хотел сделать еще глоток коньяку, но застыл с фляжкой у рта.
— Погодите. Когда он был у Рейча?
— Он был дважды. Сначала в августе, потом в октябре. А конверты начали
приходить в ноябре. Рейч к себе домой почти никого не приглашает. Но Приз бывал
у него дома, и не один раз. Крошка Рики от него в полном восторге.
На экране кукольная стюардесса с улыбкой демонстрировала, как пользоваться
спасательным жилетом.
— Приз носит перстень на мизинце, не знаете? — спросил Григорьев.
— Вам все не дает покоя история с призраком Отто Штрауса?
— Мне просто интересно, он в принципе носит какие-нибудь перстни или нет?
— Понятия не имею. Спросите у вашей дочери. — Кумарин откинулся на спинку
сидения, закрыл глаза. — Между прочим, альбомы мог запросто стащить покойный
Драконов. Он тоже был у Рейча в гостях, и тоже в октябре, чуть позже Приза. И
вообще, отстаньте минут на десять. Я плохо переношу взлет и посадку.
Григорьев сам рад был помолчать. Мысли путались. Драконов — это совсем уж
странный вариант. Он приехал продать права на книгу. Рейч ему был нужен как
литературный агент. Но, с другой стороны, книги-то нет никакой. И не бьшо.
Допустим, мемуары оказались лишь предлогом, чтобы встретиться с Рейчем,
проникнуть в его дом. Тогда Драконов должен был заранее знать о снимках.
Спрашивается: откуда? Далее. Чтобы отправить конверты из разных городов Европы,
ему надо было объездить эти города. Или ему заказали стащить альбомы, а
отправлял конверты кто-то другой? Бред, ерунда. А Вова Приз? Фокус со снимками
— слишком тонкая для него комбинация. Приз и Драконов — не те люди, которые
могли бы узнать домашние адреса американских сенаторов и высших офицеров
спецслужб.
«Машка, Машка, неужели ты меня все-таки заразила своей теорией нового
русского фюрера? Или это сделал Рейч? Когда ты, доченька моя, умница, развивала
свои теории, мучила меня этим несчастным Вовой Призом, я смеялся над тобой, как
все твои коллеги. Я считал это глупостью. Когда Рейч попросил меня представить,
как Маг-да Геббельс убивала своих детей, я замахал руками: зачем?! Я не хочу.
Мне больше нравится думать, что все это далекое прошлое, а Вова Приз — фигляр,
существо грубое, примитивное, и поэтому неопасное».
Он закрыл глаза и сам не заметил, как задремал под тихий рев двигателей.
Ему приснилась Маша.
«Папа, в тебе говорит твой интеллигентский снобизм. Тебе кажется, если
человек публично произносит глупости, т банальности, значит, он дурак. Между
прочим, иногда надо очень много ума, чтобы выглядеть дураком».
Маша все не могла решить, стоит ли рассказывать врачу о разговоре, который
она случайно подслушала в процедурной, о неизвестном мужчине, бродившем по
коридору в халате, шапочке и маске. Он наверняка успел исчезнуть. Со стороны
все это прозвучит довольно глупо. Маша сама ничего пока не поняла и объяснить
доктору вряд ли сумеет.
Может, стоит сообщить в милицию, на всякий случай? Именно туда звонила
сейчас доктор, диктовала фамилию, год рождения, домашний адрес Василисы. Ну не
брать же у нее из рук трубку? «Знаете, тут какой-то тип бегал в халате, я
случайно услышала через дверь, как он говорил с кем-то по телефону о чем-то,
что могло бы, возможно, вас заинтересовать... Бред!»
— Значит, Грачева Василиса Игоревна? — врач положила трубку, опустила
марлевую маску и улыбнулась. — Ну, будем знакомы. Это твой дедушка?
— Да, да, Дмитриев Сергей Павлович. А вы Вера Ивановна. Очень приятно.
Вот, пожалуйста, мой паспорт!
Врач взяла паспорт из дрожащей руки Дмитриева, долго разглядывала
фотографию, потом оригинал, потом опять фотографию.
— Погодите, а вы не кинорежиссер?
— Режиссер, — старик распрямил спину, сверкнул глазами, — лауреат
Государственной премии, заслуженный деятель искусств России.
— Очень хорошие фильмы снимали раньше, — холодно кивнула врач, — значит,
родители девочки за границей? Как же так можно, не понимаю. Уехали, оставили
ребенка одного. Это только кажется, что в семнадцать лет они взрослые, на самом
деле — хуже младенцев.
— Доктор, что с ней?
— У нее ожоги второй степени. Афония. Голос пропал, вероятно, из-за
ларингита, плюс нервное и физическое истощение. Сильнейший стресс. Тут все
вместе. Девочка попала в зону лесного пожара, этим все сказано. Спасибо, что
жива осталась. Состояние стабильное, слава Богу, сепсиса нет. Нужно обследовать
ее более тщательно. Пока мы взяли анализы, невропатолог ее посмотрел. Лор у нас
будет только завтра.
— Я могу забрать ее домой? — робко спросил Дмитриев.
— Нет.
— То есть как это — нет? Почему? Вася, ты хочешь поехать ко мне?
Василиса кивнула.
— Об этом не может быть речи, — жестко сказала врач, — я отдам девочку под
расписку только матери или отцу.
— Но я же сказал, они за границей!
— Вот пусть прилетают и забирают. К тому же вы, как я успела заметить, не
совсем трезвы. Извините.
Дмитриев густо покраснел, открыл рот, пробежал по маленькой палате, из
угла в угол, схватил за руку Машу и закричал. Голос его дребезжал и срывался.
— Да как она смеет! Кто она такая? Скажите ей, что я не алкоголик, я могу
обеспечить нормальный уход своей внучке в домашних условиях. У меня для этого
есть средства. Три раза в неделю ко мне приходит помощница по хозяйству, очень
толковая женщина, кстати, по образованию фельдшер. Сейчас можно вызвать за
деньги любого специалиста на дом.
— Я повторяю, появится мать — ей я девочку отдам. Вам — нет, — спокойно,
монотонно произнесла врач и посмотрела на часы.
— Вы не имеете права! Это не ваш ребенок! — кричал Дмитриев. — Я буду
жаловаться! Я известный режиссер, уважаемый человек, я лауреат, я с министром
вашим знаком!
— Сергей Павлович, не надо кричать, Василисе от этого может стать хуже, —
тихо, на ухо старику, сказала Маша и обратилась к доктору: — Вера Ивановна,
простите, что я вмешиваюсь, я, в общем, человек посторонний...
— Посторонний, но хотя бы трезвый, — Агапова резко развернулась, —
послушайте, я все понимаю. Он сильно перенервничал, но зачем сразу орать,
хамить? Перегаром от него пахнет, вы что, не чувствуете? Как я могу, на ночь
глядя, отпустить с ним больного ребенка? Девочка даже ходить самостоятельно не
может, посмотрите на нее. Как я ему ее отдам? Я отвечаю за нее, а ему самому
нянька нужна.
— Мы на машине! — крикнул Дмитриев. — Это вообще наши проблемы, а не ваши!
— Сергей Павлович, пожалуйста, успокойтесь! — Маша притронулась к его руке
и покачала головой. — Вера Ивановна, вы совершенно правы, Василису лучше на эту
ночь оставить в больнице, довести обследование до конца. Я бы на вашем месте
поступила именно так.
— На моем месте? Вы врач? — Агапова сверкнула глазами.
— Я по образованию психолог. Но это не важно.
— О, Боже! Вот только психолога мне тут не хватало!
Маша уже не впервые сталкивалась с тем, что слово «психолог» вызывает
здесь, в России, странную реакцию.
Слишком много шарлатанов, которые так себя называют. Куда ни плюнь,
обязательно попадешь на психолога или экстрасенса. Надо сказать спасибо
бесчисленным ток-шоу, рекламным роликам и желтой прессе. Вся эта пакость,
конечно, не зомбирует, но расшатывает нервную систему, делает людей тупыми,
слабыми и агрессивными.
Два пожилых и, в общем, нормальных человека набросились друг на друга, как
голодные звери, рядом с койкой больной девочки. И оба, между прочим, хотят ей
добра. Маша не знала, как быть. Она чувствовала, что разговаривать дальше
бесполезно. Доктор Агапова взвинчена после долгого, тяжелого рабочего дня. И
если в начале была надежда забрать Василису, то теперь никакой надежды нет. Но
оставлять ее здесь нельзя. Почему, Маша пока толком не понимала. У нее в ушах
все еще звучал случайно подслушанный телефонный разговор, а перед глазами
стояло окаменевшее лицо Вовы Приза.
«Ну какая тут может быть связь? Вообще, куда я лезу? Хочет Дмитриев
забрать свою внучку? Имеет полное право. Хочет девочка к деду — ради Бога! В
любом случае дома лучше, чем в больнице. Охрана здесь никакая. Пройти может кто
угодно. Единственное, что мне остается сделать, — отвезти их на своей машине».
— Все, мне надо идти. Я отдежурила сутки. Прошу вас освободить помещение,
— жестко заявила Агапова.
— Никуда я отсюда не уйду! — заявил Дмитриев и не придумал ничего лучшего,
как усесться на койку, рядом с Василисой.
— В таком случае мне придется вызвать охрану.
Василиса между тем обняла деда забинтованными руками, всем своим видом
показывая, как ей не хочется, чтобы он уходил. Агапову это явно смутило. Она
старалась не смотреть в их сторону. Ей, конечно, было неловко, но остановиться,
уступить или хотя бы смягчить тон она уже не могла.
— Вера Ивановна, можно вас на минуту? — сказала Маша.
Они вышли в коридор. Маша прикрыла дверь палаты.
— Спасибо вам огромное, вы так помогли Василисе, мы вам очень, очень
благодарны.
Маша открыла сумочку, достала купюру в пятьдесят долларов, протянула
врачу, успев подумать: «Елки-палки, да что же я делаю? Такая строгая, серьезная
дама, заведующая отделением, опытный врач, сейчас возмутится, пошлет меня ко
всем чертям, и будет права».
Агапова молча взяла у нее деньги, спрятала в карман халата и, не глядя на
Машу, сказала:
— Пусть ваш режиссер пишет расписку, и можете забирать девочку. Менять
повязки и обрабатывать ожоги надо не реже двух раз в сутки. Никаких жирных
мазей. Ладно, я вам все напишу. И еще, ее обязательно надо показать лору и
подростковому психиатру. Психиатру, а не психологу, понимаете?
Пока шли к машине, Маше позвонил отец, у него был веселый, возбужденный
голос,
— Представляешь, я в Ницце! Вот только что вышел из самолета.
— Отлично, папа. Я очень за тебя рада, — было неудобно разговаривать, она
шла очень медленно, поддерживала Василису, и нужны были обе руки.
— Скажи, ты видела этого твоего актеришку?
— Да.
— Ты случайно не обратила внимания, носит он какие-нибудь украшения?
— Что? Прости, одну минуту.
Дмитриев споткнулся, чуть не упал. Маше пришлось ловить его, при этом не
отпуская Василису.
— Ты не можешь говорить? — тревожно спросил отец.
— Мне не очень удобно сейчас. Почему ты спросил про украшения?
— Неважно. Просто попробуй вспомнить, есть у него перстень на мизинце?
— Нет, — уверенно ответила Маша.
— Точно?
— Во всяком случае, я не видела.
— Может, ты просто не обратила внимания?
— Нет, папа, я обратила внимание. Ты знаешь, я всегда смотрю на руки.
Никаких украшений, только часы. Платиновый «Роллекс». Ты можешь объяснить,
почем
...Закладка в соц.сетях
