Жанр: Электронное издание
Prize
...у вот, теперь вообще ничего не заметно.
— Как мне не хочется, чтобы ты одевалась во все это тряпье.
— Что, прямо так и ходить? Меня неправильно поймут. И потом — вдруг
похолодает?
— Нет, ну что-то другое есть у тебя? Какая-нибудь нормальная одежда
осталась?
— Осталась. Но тебе вряд ли понравится. После больницы я ничего нового не
покупала, а все, что было в той, прежней жизни, в храм отдала, бедным.
— Зачем?
— Так получилось. С каждым платьем, с каждым костюмом было связано
что-нибудь очень плохое.
— Что ты хочешь этим сказать? — он слегка отстранился и нахмурился.
— Ничего, — она потерлась лбом об его плечо, — пойдем завтракать, ты
опоздаешь.
— Нет. Начала — будь добра, договаривай. Давай уж выясним все, поставим
точки на «i».
— Не хочу.
— Что значит — не хочу? Ты намекаешь, что в нашей жизни было только
плохое, ничего хорошего? Я в этом виноват, да? Ну давай, наконец, поговорим,
назовем вещи своими именами. Что ты молчишь? Считаешь меня бесчувственным
идиотом, который все равно ничего не поймет?
Она отвела глаза от зеркала, секунду стояла, не двигаясь, низко опустив
голову, глядя в пол, потом собрала свои старушечьи тряпки, оделась, повязала
платок и, сгорбившись, вышла из комнаты.
«Вот сегодня я заговорю», — пообещала себе Василиса, глядя из окна на
маленькую черную «Тойоту», которая резко рванула с места и скрылась в переулке.
Через пару минут во двор въехала милицейская машина. Ох, как жалко, что они
разминулись. Если бы у человека в «Тойоте» проверили документы, это была бы
хоть какая-то ниточка. Но не успели. Он странно быстро уехал. Заметил их
раньше, чем они его? Или у него такая шикарная интуиция? Действительно,
странно. Только что Василиса сумела с помощью деда по телефону рассказать Маше
про маленькую черную «Тойоту», и вот ее уже нет во дворе.
Василиса осторожно пошевелила пальцами под повязкой. Наверное, она сумела
бы сейчас отбить несколько фраз на компьютерной клавиатуре. Она вдруг отчетливо
услышала собственный голос: «Дед, у тебя есть компьютер?»
Она тут же представила, как влетает в комнату дед, удивленный, счастливый.
Васюша! Ты заговорила! Ну, скажи еще что-нибудь!
Из кухни доносился звон посуды. Дед спокойно готовил завтрак. Ей не
удалось произнести вслух эту короткую фразу. Значит, придется пока объясняться
жестами. Надо попросить деда, чтобы помог умыться и почистить зубы.
Осторожно ступая забинтованными ногами в байковых дедовых тапках, держась
за мебель, Василиса побрела на кухню. С помощью деда ей удалось кое-как
привести себя в порядок. Он даже попытался расчесать ей волосы, но драл их
немилосердно. В больнице их вымыли шампунем от вшей, на всякий случай. Теперь
они путались и были похожи на мочалку.
В ванной Василиса широко открыла рот, заглянула в свое горло при ярком
свете, но ничего особенного не увидела.
— Да, да, Васюша, я тебя понял, сейчас попробую вызвать врача. Я просто
думал, мы сначала позавтракаем, а потом я засяду за телефон.
Она закивала. Ей тоже хотелось сначала поесть, а потом уж все остальное.
Впервые за эти ужасные дни она почувствовала настоящий, здоровый голод.
За завтраком дед с ложечки кормил ее творогом с медом, поил чаем с молоком
и говорил, не закрывая рта.
— Знаешь, что самое вкусное на свете? Оладьи из картофельных очисток и
бутерброды. Гусиный жир на черном хлебе, с солью. И еще сахар. Твердый колотый
сахарок. Когда мне было четыре года, я помирал от дистрофии. Представь: Омск,
эвакуация. Мама дрова возила на санках. Холод адский. В поезде, когда мы ехали
из Москвы, нас обворовали, не осталось никаких теплых вещей. Ложки стащили
серебряные, а хи можно было продать, обменять на хлеб, на молоко.
Василиса сто раз слышала все эти истории и знала, что сейчас он расскажет,
как соседка подкармливала его сахарком, как он держал кусочек во рту и молился,
не Богу, а товарищу Сталину. Молился, чтобы кусочек не таял никогда, чтобы этот
сахарок был вечным.
— Я всю жизнь обязательно держал в холодильнике банку с гусиным жиром.
Даже если ничего в доме нет, можно намазать на черный хлеб, посолить, сверху
перышко лука, и получается отличная закуска. Бабушка твоя, когда была жива,
мама твоя, когда мы еще не поссорились, мои друзья, когда еще было принято
приходить в гости и сидеть вечерами на кухне, все называли это гадостью и
отказывались пробовать. А я до сих пор люблю. И ты, между прочим, тоже любила.
Ты вообще была обезьяnа, все за мной повторяла. Что я ел, то и ты. Однажды
водки хлебнула из моей рюмки. Сидела у меня на коленях, было полно гостей, мы
трепались о чем-то высоком и важном. Вдруг — дикий рев. Тебе было всего два с
половиной годика. Я глазом не успел моргнуть, как ты цапнула мою рюмку, и
глотнула. Потом плевалась, ругалась. Ох, как ты, маленькая, умела ругаться!
Василиса сидела, слушала деда и потихоньку оживала. Отто Штраус был
далеко. Она почти забыла о нем. Она машинально шевелила пальцами под бинтами,
хотелось почесать их, размять, они затекали без движения. Пора было сменить
повязки, но дед вряд ли справится. Как хорошо, что у нее есть дед. Бабушки все
умерли, а он остался. Почему столько лет она верила маме, что дед эгоист,
пьяница, никчемный человек с непомерными амбициями? Почему мама все это
говорила и верила себе самой?
«Дед, я тебя люблю. Это будет первое, что я скажу. Потом я позвоню Маше,
свяжусь с ее майором. Покажу им перстень. Пусть ищут бандита, который его
потерял».
В правой руке постоянно дергалась какая-то жилка. Василиса почувствовала,
что под бинтом прорвался ожоговый пузырь. Бинт медленно пропитывался противной
липкой влагой. Она засохнет, прилипнет, будет очень больно. Надо срочно
поменять повязки.
Дед все говорил, мыл посуду. Над раковиной была закреплена маленькая яркая
лампочка-прищепка. Дед включил ее, чтобы лучше видеть. Он весело гремел
чашками, тарелками, накопившимися за многие дни, и болтал без умолку. Он
вспоминал, как брал ее, трехлетнюю, с собой на съемки, как она бегала по
коридорам и павильонам «Мосфильма», терялась, находилась, попадала в разные
смешные истории. Дед сам развеселился от воспоминаний. Смеялся, хлопал в
ладоши, так, что летели брызги от мокрых рук, изображал все в лицах, говорил
разными голосами.
— Ну вот, а мама твоя как раз приехала за тобой. Заходит в павильон и
видит: ты сидишь верхом на медвежонке. Она как закричит: с ума сошли?! У
ребенка аллергия на кошек!
Дед вдруг замолчал. Лицо его вытянулось.
— Ой, надо бы с мамой связаться, — произнес он тихо и грустно.
Василиса отрицательно помотала головой.
— Нет? Ты считаешь, не надо? Правда, зачем ее беспокоить? Ну, что
изменится, если она прилетит? Ей придется потратить кучу денег на билеты, и
неизвестно, сумеет ли она их достать сразу. Сейчас август. К тому же она там, в
Испании, работает, не отдыхает. Мы справимся без нее, верно?
Василиса кивнула и вытянула вперед руки. Но он не понял, он все не мог
наговориться, был очень возбужден.
— А когда она вернется, плохое будет позади. Ты сама ей все расскажешь. Ну
или не все, а что сочтешь нужным. Останутся только воспоминания.
«Лучше бы даже их не осталось!» — подумала Василиса и попыталась зубами
развязать узелок на бинте. Если сейчас снять повязки, бинт не прилипнет. А дед
сообразит, что надо их поменять. Ничего сложного в этом нет. Он справится.
— И еще, ты нас с ней помиришь, — добавил дед, — только ты можешь это
сделать, больше никто.
Узелок не поддавался. Василиса беспомощно опустила руки, кивнула, но уже
машинально.
— Невозможно столько лет не разговаривать, правда? Это глупость какая-то.
Нет, я понимаю, у меня отвратительный характер, но, согласись твоя мама тоже не
ангел.
Василиса изо всех сил старалась сконцентрировать внимание на своем
дедушке, слышать и видеть только его, никого больше. Маленькая яркая лампа над
раковиной слепила глаза. В голове отчетливо прозвучала фраза: «ANUS MUNDI». В
ярчайшем свете прожекторов медленно шла колонна вновь прибывших. Играла музыка.
Бравурные марши Отто Штраусу надоели. Он приказал, чтобы поставили «Лунную
сонату» Бетховена. Эта музыка подчеркивала спокойную торжественность момента.
«ANUS MUNDI». Задний проход мира. Война — это хорошее промывание желудка
мирового масштаба. Процедура неприятная, но необходимая. Отходы воняют. Они
действительно ужасно воняют. Эти как-то особенно. Их слишком долго везли,
слишком плотно забили в вагоны и не выпускали по нужде.
Штраус привык к вони и все же достал надушенный носовой платок, прикрыл
нос.
Колонна состояла из женщин и детей. В основном евреи из России,
истощенные, вялые, негодные ни для чего, кроме газовой камеры. Ими управляют
самые примитивные инстинкты: голод, боль, страх смерти. В иных условиях к этому
прибавляется еще один: инстинкт сохранения вида, выраженный в сексуальном
влечении. Но здесь, сейчас этот, последний, не действует. Остались только
первые три. Существа в колонне подчиняются уже не обстоятельствам, не командам
и ударам, а собственному животному автоматизму. Любопытный парадокс. Такая
вроде бы надежная и разумная вещь, как инстинкт самосохранения, в экстремальных
условиях начинает работать против самого себя, становится бомбой замедленного
действия. Если особь тупо и неуклонно следует только животным инстинктам, она
самоуничтожается без всяких посторонних усилий. Остается включить газ, чтобы
окончательно вывести этот шлак за пределы реального мира.
Отто Штраус прощупывал колонну внимательным взглядом. Высматривал
близнецов. Они нужны ему были для новой серии экспериментов. Охрана, всего
десяток солдат и три офицера, почти не смотрели в их сторону. Офицеры обсуждали
предстоящий ужин у коменданта. Они расслабились. Солдаты тоже расслабились,
курили, болтали, громко смеялись.
Высматривать близнецов было непросто. В этой колонне все казались
близнецами. На каждом лице лежала печать покорности и смертельной тупости.
Спокойный, размеренный ритм «Лунной сонаты» действовал на них, как дудочка
крысолова на крыс из старой немецкой сказки. Можно было спокойно убрать охрану,
они бы этого не заметили. Они, завороженные волшебными звуками бетховенской
музыки и собственным бессилием, шли к воротам газовых камер. Им осталось только
дойти, раздеться в предбанниках и окончательно исчезнуть. Эта партия даже не
подлежала сортировке. Шанс просуществовать еще какое-то время имели только пары
близнецов, если они, конечно, найдутся.
Взгляд Штрауса медленно скользил по колонне, мягко перетекал с одного лица
на другое и вдруг зацепился за что-то острое, неприятное. Доктор не сразу
понял, что именно привлекло его внимание, и сначала решил, что нашел-таки
близнецов. Но нет. Эта особь существовала в единственном экземпляре.
Оно не имело ни возраста, ни пола. Скелет в вонючих лохмотьях. Обритая
голова. В гетто, откуда их вывезли, свирепствовала эпидемия тифа, почти все
они, женщины и дети, были обриты наголо. Единственное, что продолжало жить в
этом автомате, — глаза. Огромные, голубые, они смотрели прямо на Штрауса.
Смотрели осознанно, без страха, как на равного.
Пальцы генерала расстегнули кобуру и вытащили пистолет. Он успел понять,
что особь — девушка лет двадцати, что она жива и опасна. Ее следовало убить.
Выстрелить сию минуту. Она уже отделилась от колонны. Она шла прямо на Штрауса,
невероятно быстро и легко, как будто летела по воздуху. Сквозь шарканье
множества ног, гогот охраны, звуки музыки прорвался ее высокий резкий голос.
Она говорила по-немецки без всякого акцента.
— Опомнитесь! Что вы делаете? Вы же люди! Перед вами женщины и дети! Вы не
можете нас убить! Прекратите!
И, словно повинуясь ее команде, замолчала музыка, остановилась колонна.
Охрана щелкала затворами автоматов, но почему-то никто не стрелял. Штраус
держал свой пистолет, целился девушке в голову. Девушка летела к нему, и не
отводила взгляда. Пальцы генерала свело уже знакомой судорогой. Он сжимал
пистолет, но никак не мог выстрелить.
Все это продолжалось не более минуты. Он почувствовал сильный болезненный
удар в лицо. Из носа потекла кровь. Девушка ударила его кулаком и выхватила у
него пистолет. Штраус быстро упал на землю. Девушка палила из его пистолета по
охране. Ее прошивали автоматные очереди, она уже была вся в крови, но
продолжала стрелять в эсэсовцев и упала замертво, лишь выстрелив в них всю
обойму.
«Она могла меня убить», — думал Штраус, лежа на земле и слизывая кровь с
верхней губы.
— Она тебя и убила, — прошелестел у него в голове знакомый голос, — Тебя
нет, ты тень.
— Кто ты?
Впервые он решился вступить в диалог со странной, неведомой силой, которая
не дала ему вовремя выстрелить сейчас и тогда, на площади, в инвалида; которая
заставила его понять незнакомый язык и услышать русского летчика.
— Кто ты, черт тебя подери!
Он выкрикнул это уже в полный голос. Но никакого ответа не получил.
Вокруг был гвалт, стрельба не смолкала. Девушка успела уложить троих
офицеров и пятерых солдат. Как выяснилось позже, каждый ее выстрел оказался
смертельным. Со всех сторон бежали эсэсовцы, кричали, строчили по колонне из
автоматов. Следовало встать. Травма носа могла оказаться серьезной. Кровь все
не останавливалась. Правая рука затекла и пульсировала.
«Я не мог выстрелить потому, что пистолет заклинило. И тогда, и сейчас,
просто заклинило пистолет. Что касается летчика, это была слуховая
галлюцинация. Я не спал двое суток, очень много работал. Сейчас я упал на свою
руку, и она затекла. Я правильно сделал, что сразу упал, иначе первый ее
выстрел убил бы меня. А так я жив. Я буду жить вечно. В природе нет такой силы,
которая могла бы остановить меня даже на мгновение».
Штраус очень медленно, осторожно поднял голову. Огляделся. Убедился, что
можно встать. Покачиваясь, прижимая к разбитому носу платок, побрел к
больничному корпусу. Навстречу ему мчались его помощники, медсестры, фельдшеры.
— Доктор, с вами все в порядке?
— Господин группенфюрер, у вас лицо в крови. Вы ранены? Вы можете идти?
В своем кабинете он осмотрел ушиб перед зеркалом, осторожно прощупал
кость. Перелома не было. Пострадал хрящ и мягкие ткани. Нос сильно кровоточил.
Главное, чтобы не попала инфекция. Он хотел сделать все сам: промыть ссадину,
остановить кровь, наложить повязку, но правая рука все еще не слушалась.
Пришлось доверить свой нос одному из ассистентов, доктору Гансу Хартману.
— Как такое могло произойти, как?! — возмущался Ганс. — Я всегда говорил,
нельзя расслабляться. С этими тварями расслабляться нельзя!
Штраус молчал и пытался снять с пальца перстень. Но не мог. Металл как
будто врос в кожу. Свет лампы невыносимо резал глаза. В ушах звенело.
Зазвонил телефон. Василиса вздрогнула так сильно, что стукнулась коленкой
об угол соседнего стула. Дед взял трубку.
— Да, это я. Какой, вы сказали, журнал? О, знаю, конечно! Да, спасибо,
очень приятно. Я готов. Сегодня? Но я... у меня внучка больна, я не могу ее
оставить. А, да, тогда разумеется... Я целый день дома, приезжайте, когда вам
удобно. Как — с фотографом? Ну хорошо, хорошо.
Он продиктовал адрес, положил трубку и посмотрел на Василису. Глаза его
сияли, щеки порозовели, на губах дрожала счастливая улыбка.
— Васюша! Ты не поверишь! Мне только что звонила журналистка. Ой, уже
забыл, как называется журнал, но ты наверняка знаешь. Такой модный, толстый,
глянцевый. Она хочет взять у меня большое интервью, на целый разворот. Она
приедет сегодня к двум, с фотографом. Мне надо побриться, причесаться. Ты мне
посоветуешь, в чем лучше сниматься. Я тебе сейчас покажу, у меня есть такая
модная голубая рубашка с погончиками.
Василиса кивнула, улыбнулась. Дед шагнул к ней, чтобы помочь подняться, и
вдруг испуганно произнес:
— Ой, Васюша, у тебя кровь из носа!
Василиса поднесла руку к лицу и увидела, как красная капелька упала на
бинт.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Рейча увезли на обследование. Опасности для жизни больше не было, но могла
потребоваться операция.
— Вы уверены, что он не умрет? — тревожно спросил Макмерфи по телефону,
когда Григорьев позвонил и рассказал ему, что случилось.
— В следующий раз я соединю вас с его лечащим врачом, — пообещал Андрей
Евгеньевич.
Он говорил с ним из машины Кумарина, по мобильному. Всеволод Сергеевич
сидел рядом, и казалось, его правое ухо выросло в два раза, он почти прильнул к
Григорьеву, так хотелось ему услышать разговор полностью.
— Сейчас не время для шуток! — обиженно буркнул Макмерфи. — Куда делся его
приятель Рики? Почему вы, а не он сопровождали Рейча в больницу?
— Он в Ницце, в злачном районе. Что он там делает и с кем встречается,
будет известно только вечером. Вы перевели деньги на счет агентства? — спросил
Григорьев.
— Очень большая сумма. Я должен как-то обосновать для руководства такие
расходы.
Григорьев еле сдержался, чтобы не выругаться в трубку, грязно, громко,
по-русски. А тут еще Кумарин рядом, с его огромным ухом и хитрой злорадной
улыбочкой.
— То есть вы еще ни гроша им не заплатили? — уточнил Григорьев сквозь
зубы.
— Мне стыдно за вас, Билли! — прошептал Кумарин, подмигнул и захихикал.
— Я сегодня переведу им полторы тысячи со своего личного счета, — мрачно
пообещал Макмерфи.
«Что же ты так подставился, дурень? — думал Григорьев. — Паника и
карьерные амбиции — это серьезно, однако голову надо все равно иметь на плечах.
К руководству с этими расходами ты, конечно, не сунешься. Ты поскрипишь зубами
и заплатишь сам всю сумму, причем так, чтобы об этом никто из твоих коллег не
узнал. Теперь у тебя нет выбора. Ты стал одиночкой. Это не твоя стихия, Билли.
Тебе неуютно, ты паникуешь и делаешь глупости. У каждого человека, даже если он
привык командовать сотнями, тысячами людей, рано или поздно наступает в жизни
момент, когда он должен стать одиночкой и может рассчитывать только на себя».
Билли почти потерял рассудок, загоревшись идеей сделать козлом отпущения
старика Рейча, ободрать его, изжарить и преподнести сенатской комиссии и своим
обиженным коллегам на блюде, с букетом петрушки в носу и ленточками на рогах, а
шкуру бросить на пол у себя в прихожей. Григорьев пытался убедить своего шефа,
что это плохая идея, но в ответ слышал только все новые способы, как через Рики
связать Рейча с террористами.
— Этот Рики шляется по всяким дискотекам, клубам, арабским кофейням, курит
травку, — возбужденно рассуждал Макмерфи, — кто бывает в таких заведениях,
какие там штуки находят при полицейских облавах, всем известно! К тому же
магазин Рейча имеет определенную нацистскую направленность, как и его
коллекция. Некоторые неонацистские группировки в Германии сегодня тесно связаны
с исламскими фундаменталистами, у них могут быть общие каналы по наркотикам и
оружию, по центрам подготовки боевиков. Все переплетено в единый узел, и Рейч —
внутри узла. Вам надо просто подчеркнуть это в своих отчетах! Наши с
удовольствием поверят! Такие люди, как Рейч, никому не нужны. Он проститутка!
Он обслуживал всех, кто ему платил.
— Но он никогда не обслуживал террористов. Он ими манипулировал, продавал
их. Вы сами не раз пользовались его информацией, его услугами. По сути, он
такой же разведчик, как вы и я.
— С его помощью убивали немцев, которые уходили из ГДР на запад, через
стену. Это были ученые, врачи, биологи, физики, мученики совести!
— Они работали на «Штази». Запад перекупал их. Мученики совести! Они
предлагали себя Западу, как товар, и становились товаром.
— Не вам их судить, Эндрю! Они хотели свободы!
— Они хотели получать больше денег, а вовсе не свободы! Я их не сужу,
Билли. Но и Рейча судить не собираюсь.
— Да, они хотели денег! Ну и что в этом плохого? Только деньги делают
человека свободным! — кричал Билли.
— Мы говорим сейчас о Рейче, у нас не философский спор, — мягко напоминал
Григорьев, — Рейч за свою жизнь успел натворить много гадостей, как вы и я, но
террористов он не обслуживал никогда! Вы хотите, чтобы вместо отчетов я
состряпал пару-тройку доносов на старика?
— Это идеология, это уже не разведка, понимаете? А идеология не бывает без
доносов и вранья! Разведка, впрочем, тоже! Не надо корчить из себя святого,
Эндрю! Если меня выкинут в отставку, вам тоже долго не продержаться! — кричал
Билли.
Он как будто забыл, что поездка Григорьева во Франкфурт была не его,
Макмерфи, личным поручением, а частью масштабной операции. Григорьев должен был
встретиться с Рейчем и проверить его как одного из возможных отправителей
конвертов с неприятными снимками. Еще десяток сотрудников ЦРУ и ФБР точно с
такими же заданиями поехали в разные города Европы, Америки и Австралии, туда,
где жили люди, когда-то работавшие военными корреспондентами и имевшие
возможность снимать американских инструкторов в Афганистане. Проверять бывших
репортеров следовало тактично, аккуратно и абсолютно законными средствами, без
провокаций и подтасовок.
Операция проходила под контролем все той же сенатской комиссии. Придраться
могли к любой мелочи. ЦРУ переживало очередной кризис, кажется, самый глубокий
и позорный за всю свою историю. Шла кадровая чехарда. Бесконечные проверки,
увольнения, сведение счетов. Старая, безобразно распухшая бюрократическая
структура, с ее рутиной, интригами, грязными секретами, агентурной сетью,
научными лабораториями, дала трещину, сквозь которую стало видно, сколько там
накопилось всякой гадости за многие годы напряженной безупречной работы.
Билли Макмерфи не хотел уходить в отставку. В последние годы страх
отставки стал для него фобией. Он не доверял своему заместителю, который
временно исполнял его обязанности. Он не мог допустить, чтобы за Рейчем и Рики
следили агенты ЦРУ. Тогда вся информация стекалась бы не к нему, а к его
заместителю, и тот мог распорядиться ею по своему усмотрению, использовать ее
против Билли, чтобы занять его место.
Когда стало ясно, что без наружного наблюдения не обойтись, Билли с
удовольствием ухватился за предложение Кумарина воспользоваться во Франции
услугами частного детективного агентства. Он привык, что вопросы оплаты агентов
его не касаются. Он просто забыл поинтересоваться. сколько это может стоить. И
не подумал, что платить придется из собственного кармана.
- Пусть, пусть он заплатит брату моей горничной! — радовался Кумарин.
— А если Рейч умрет на операционном столе? — тревожился Билли
«Господи, как же вы мне оба надоели», — вздыхал про себя Григорьев.
Вечером Клер передала Кумарину видеокассету. На ней был заснят Рики в
маленьком кафе, в обществе двух арабов. Перед тем как выйти и оставить
Григорьева и Кумарина наедине с телеэкраном, она сообщила, что, по данным
агентов, которые вели наблюдение, оба мужчины — граждане Саудовской Аравии.
— У них милицейская рация в машине,— сказал Арсеньев, — они перехватили
нас и успели быстро смотаться.
Маша сидела рядом с ним, закрыв глаза, откинувшись на спинку. Ее знобило.
Она куталась в плед, который очень кстати нашелся у Арсеньева в багажнике.
— Это не страшно. — сказала она чуть слышно, — они там еще появятся. Им
нужна Василиса. Она свидетельница.
— Но она не видела никого из них достаточно ясно, чтобы составить
словесный портрет. К тому же она не может говорить, и они знают это, они
смотрели телесюжет и побывали в больнице. А ты не думаешь, что она была знакома
с ними раньше?
Маша помолчала, потом медленно, неуверенно спросила:
— Как тебе кажется, твой сосед Гриша мог иметь знакомых убийц? Мог он
стать членом какой-нибудь банды или секты?
Арсеньев нервно рассмеялся.
— Если бы ты спросила меня об этом неделю назад, я бы точно ответил: нет.
А сейчас — не знаю. Гришка очень любопытный и общительный. Ему интересно
болтать со всякими странными личностями. Ему кажется, что у каждого бомжа,
металлиста, скинхеда есть своя история, таинственная и романтическая. Членом
банды или секты он, конечно, не стал бы никогда, но мог с кем угодно
познакомиться и разговориться на улице, в метро.
— В электричке, — добавила Маша.
— Да, в электричке, — кивнул Арсеньев, — ты что-то говорила про секту.
Легко представить, что знакомство произошло именно в электричке, а со станции
они вместе отправились к лагерю.
— На машине?
— Почему нет? Машина могла ждать на станции.
— Ага, и они спокойно, покорно в нее загрузились, поехали неизвестно куда
с незнакомыми людьми.
— Ну они же познакомились в электричке, успели поболтать. Гришка, правда,
очень общительный, любопытный и доверчивый.
— Саня, все это пока только наши с тобой фантазии. Мало фактов, — Маша
поежилась, плотнее укуталась в плед. — В любом случае Василиса пока
единственная свидетельница.
— У вас есть программа защиты свидетелей. А у нас нет, — сказал Саня.
— Это только звучит красиво,— усмехнулась Маша. - на практике получается
ужасно. Человеку меняют имя. иногда внешность, переселяют в другой штат. Он
рвет все свои прежние контакты. Работа, друзья, семья — все остается в прошлой
жизни. Некоторые начинают сходить с ума от одиночества, пытаются покончить с
собой, сбежать Говорят, лучше смерть, чем такая жизнь. Самый надежный способ
защиты сви
...Закладка в соц.сетях
