Жанр: Электронное издание
Prize
...впутываю. Она ничего не знает. Я просто хочу
помочь своему бывшему учителю. У него тяжело больна внучка, и нет денег на
хорошую сиделку. Но он очень гордый, денег у меня не возьмет и не позволит,
чтобы я за него платил сиделке. Вот я и придумал такой благородный ход.
— И она тебе поверила? — Серый криво усмехнулся.
— Разумеется.
— Ну вот, я ж говорю, дура!
— Ничего, ничего, — успокаивал себя Приз, когда они, наконец, выкатились
из квартиры, — терпеть этот бред придется еще довольно долго, но все
когда-нибудь Кончается. Сейчас главное — перстень. Я придумал хороший план,
тихий и безопасный. Он должен сработать. Ох, Серый! Не понимаешь, мразь, что
настанет момент, когда будет довольно одного моего слова, чтобы от тебя мокрого
места не осталось. И от тебя, и от Михи. А потом дойдет очередь до Лезвия.
Простите, пацаны, — он посмотрел в зеркало, очень печальным взглядом. Он
представил, как красиво, торжественно будут хоронить его ближайших друзей.
Оркестр. Военный салют. Горы цветов. Представил — и прослезился. Простите,
пацаны!
Что делать? Настоящий диктатор, добившись власти, вынужден уничтожать тех,
с кем начинал. Наступает момент, когда не должно существовать людей, которые
помнят тебя жалким и слабым, которые могут сказать тебе «ты».
Приз продолжал смотреть в зеркало и горько, искренне плакать. Натуральные
соленые слезы обильно текли по его щекам.
Сергей Павлович Дмитриев до приезда корреспондентки с фотографом ужасно
переволновался. Он нашел в справочнике несколько телефонов служб, по которым
можно было вызвать доктора на дом. И узнал, что визит доктора (только визит!)
стоит от тысячи рублей до двух тысяч. Сейчас таких денег у него не было.
Нет, Сергей Павлович не нищенствовал. Разные случались в жизни периоды.
Иногда удавалось получать вполне приличные суммы. Каждый раз он говорил себе,
что вот, пока денег много, надо отложить что-то на черный день. Купить самое
необходимое, решить накопившиеся проблемы: погасить задолженность за квартиру,
за телефон, вернуть долги приятелям, купить пару приличных зимних ботинок,
брюки, новый чайник, кое-что из белья, поменять смеситель в ванной.
Он садился за стол с карандашиком и начинал подсчитывать. Получалось, что
после всех неотложных трат должна остаться пара-тройка сотен долларов. Но
почему-то всегда этот остаток существовал только на бумаге. Стоило начать
тратить, и уходило все, до копейки. Сергей Павлович попадал в очередную
финансовую дыру.
Именно в такой дыре он находился сейчас. В бумажнике лежала последняя
сотня рублей с мелочью. Две сотни остались на сберкнижке. Дней через десять
должна была прийти жалкая пенсия от Союза кинематографистов. Потом маячили на
горизонте кое-какие выплаты за ретроспективный показ его старых фильмов по
нескольким телеканалам. Но когда выплатят, сколько и выплатят ли вообще, он
точно не знал. И, как назло, на дворе был август, все его немногочисленные
приятели, у которых он мог бы попросить взаймы, разъехались, кто куда.
Сказать внучке, что сегодня, сейчас, денег на врача у него нет, было
нестерпимо стыдно. Получалось, что он забрал ее из больницы, взял на себя
ответственность, а лечить ему Василису не на что.
После завтрака она опять уснула. Она вообще очень много спала, что вполне
естественно для ребенка после таких тяжелых потрясений. Повязки с ее рук и ног
Сергей Павлович снял, промыл ожоги в растворе фурацилина, как научили его в
больнице, попытался забинтовать, но ничего не вышло.
— Пусть немного на воздухе все подсохнет, — сказал он, — так быстрее
заживет.
Василиса не возражала. Она зевнула, свернулась калачиком на чистой
простыне и тут же заснула. Дверь в кабинет он на всякий случай оставил
приоткрытой.
«У кого же занять денег? Я и так много должен Маше. Пятьдесят долларов она
дала врачу, тысячи две рублей потратила в супермаркете и в аптеке, столько
всего накупила. Где, в какой стране возможно, чтобы режиссер моего уровня жил
как нищий? Стыдно. Мне стыдно, а не им, хотя я, в общем, ни в чем не виноват.
Но это все эмоции. Надо вернуть деньги Маше и еще где-то достать».
Сергей Павлович растерялся, расстроился, и, пока он думал, как выйти из
этого дурацкого, унизительного положения, в дверь позвонили.
На пороге стояла женщина лет тридцати пяти. У нее было милое, яркое лицо.
Она даже напомнила ему какую-то известную итальянскую звезду шестидесятых.
— Марина, — представилась она.Сергей Павлович по своей старой привычке
поцеловал ей руку.
За спиной у нее маячил плечистый мужик с лицом мрачным и даже немного
ублюдочным. В руках он держал большую сумку, в которой была фотокамера.
— Познакомьтесь, это Сережа, наш фотограф, — сказала Марина и улыбнулась
очень приятно, тепло.
— А что он у вас такой мрачный? — спросил Сергей Павлович, когда они с
Мариной прошли в комнату, а фотограф остался в коридоре, разбирать свое
оборудование.
— Он просто стесняется,—объяснила Марина,—как ваша внучка себя чувствует?
— Спит. Она пока очень слабенькая.
— Сколько ей лет?
— Семнадцать. Зовут Василиса.
— Замечательное имя. Что же с ней случилось?
Сергей Павлович в нескольких словах объяснил, что Вася поехала с друзьями
за город, попала в зону пожара, у нее ожоги кистей рук и ступней.
— Ну, если все так серьезно, может, лучше в больницу? — участливо спросила
Марина.
— Я ее только вчера вечером оттуда забрал. Лучше дома, — ответил Дмитриев.
— А где ее родители?
— За границей, — Сергей Павлович нахмурился. Ему не хотелось обсуждать эту
тему. — Марина, о чем будет интервью? Вы хотите поговорить о моих старых
фильмах или вам интересно узнать мое мнение о сегодняшнем кино, вернее о том,
что сегодня называют новым российским кино?
— Мне интересно все. Давайте сядем где-нибудь и начнем.
Хорошо, что Дмитриев успел прибрать на кухне. В гостиной творилось что-то
ужасное, все раскидано, на диван сесть невозможно, торчат пружины, одно кресло
косое, отвалилось колесико. На другое навалена стопка старых газет и журналов,
такая пыльная, что страшно прикоснуться. В кабинете спит Василиса. Остается
только кухня. Единственное место, где не стыдно принимать людей.
Марина оказалась отличной журналисткой, умным, приятным собеседником. Она
умела задавать вопросы, умела слушать. К тому же была очень красивой женщиной.
Пока они беседовали, фотограф Сережа щелкал Сергея Павловича, тактично,
незаметно, только изредка подавая короткие реплики:
— Головку, пожалуйста, чуть левей. Вот так. Спасибо. Снимаю.
Пока Марина меняла кассету в диктофоне, он попросил разрешения заглянуть в
другие комнаты.
— Мне нужно сделать несколько картинок на разном фоне.
— Простите, у меня не убрано, — смутился Дмитриев.
— Ничего страшного, — ответила за фотографа Марина, — у творческого
человека редко бывает идеальный порядок в квартире. Не волнуйтесь, Сережа
найдет возможность снять красиво.
— Ну хорошо, — согласился Дмитриев. — Только, пожалуйста, тихо, особенно в
кабинете. Там моя внучка спит.
— Да, кстати, — сказала Марина, когда фотограф удалился, — если я
правильно поняла, вы сейчас один с внучкой. Вам кто-нибудь помогает?
Дмитриев смутился. Вопрос был очень и очень актуальный. Но не хотелось
жаловаться и посвящать постороннего человека в свои трудности.
— Я просто знаю, как сложно в наше время найти квалифицированную сиделку.
Сама недавно столкнулась с такой проблемой.
— Сиделку? — переспросил Дмитриев удивленно.
Этот вариант ему в голову еще не приходил.
— Конечно! Если у вашей Василисы ожоги кистей рук и ступней, она же
совершенно беспомощна. Есть моменты, в которых вы не можете ей помочь. — Марина
тактично понизила голос. — Ну, самые элементарные гигиенические процедуры,
понимаете? Она все-таки взрослая девочка, а вы, хоть и родной дед, но мужчина.
Нужна сиделка, женщина, раз нет рядом мамы или бабушки.
— Да, я понимаю, — Дмитриев озадаченно нахмурился, — а вы не знаете,
сколько сейчас это стоит и куда надо обращаться?
— Ко мне можете обратиться, ко мне, — Марина широко, тепло улыбнулась.
Ох, какая у нее была улыбка! Если бы Сергей Павлович до сих пор снимал
кино, он непременно пригласил бы ее хотя бы в эпизодик, только за одну эту
улыбку.
— У меня есть отличная профессиональная сиделка. Могу ее вам
порекомендовать.
— Сколько она берет?
— По-разному. Допустим, если речь идет о лежачем тяжелом больном, это одна
цена. Но у вас ведь не тот случай, верно?
— Конечно. Вася худенькая, легкая. С ней хлопот совсем немного. Но вы меня
хотя бы сориентируйте по ценам.
Марина еще раз улыбнулась, достала записную книжку и взяла телефон.
— Надя? Здравствуйте. Это Марина.
Минут через десять Сергей Павлович готов был расцеловать свою гостью.
Сиделка по имени Надя, с которой она его соединила, оказалась настоящим
подарком. Брала она сущие копейки, всего пятьдесят рублей в день. У нее было
среднее медицинское образование, приятный спокойный голос и понимала она
Дмитриева с полуслова, и могла приехать прямо сегодня.
«Сто рублей у меня есть. Завтра сниму с книжки двести, оставлю там
десятку, ничего страшного. Еды покупать не надо, полный холодильник, — весело
рассудил про себя
Сергей Павлович, — как-нибудь продержимся. А там пенсия подоспеет».
- Так не бывает! Вы, Мариночка, настоящая фея! — он еще раз поцеловал ей
руку. — Скажите, а почему так дешево?
— А вы не понимаете? — опять улыбка, на этот раз, лукавая.
- Нет, — искренне признался Дмитриев, — не понимаю.
— Я сказала, кому нужна помощь, Надя готова была приходить бесплатно. Она
обожает ваши фильмы.
Когда Марина увидела, как засияли глаза старика, ей Стало не по себе,
впервые за время разговора. Это Володя придумал такое объяснение: дешево
потому, что сиделка обожает фильмы Дмитриева.
«Я не слишком много на себя взяла? — тревожно подумала Марина. — Что-то не
так. Противный парень фотограф, к тому же, кажется, совершенно
непрофессиональный. Девка эта, Надя, тоже немного странная. Я не видела ее
никогда, но, судя по тому, как она со мной поговорила, та еще хабалка. Впрочем,
Володенька так искренне хотел помочь своему старому учителю. В самом деле,
почему всегда надо подозревать что-то плохое? Это же Приз, а не кто-нибудь».
— Ну, Марина, давайте вернемся к интервью. На чем мы остановились?
— Вы рассказывали, как в семьдесят третьем году вам пришлось
перемонтировать готовый фильм, — напомнила Марина и включила диктофон.
— Ну да. Заставили перемонтировать. По идеологическим соображениям. Там у
меня старый генерал громко пукал, объясняясь в любви героине, и смущался из-за
этого, пытался сделать вид, будто под ним скрипит стул. Было очень смешно,
однако сказали, что это подрывает доверие к нашей армии.
Слушая старика, Марина смеялась, удивлялась, всплескивала руками, грустно
вздыхала. Бесшумно появился фотограф. Дождался паузы и вежливо сообщил, что
наснимал достаточно, есть несколько отличных кадров.
— Да, у меня тоже, пожалуй, все, — улыбнулась Марина, выключила диктофон
и посмотрела на часы.
— Ой! — спохватился Дмитриев. — Я даже забыл вам чаю предложить!
— Нет, спасибо. Мы и так отняли у вас слишком много времени.
— Когда же выйдет материал? — спросил он, провожая их в прихожей.
— Я вам позвоню. Мне надо сначала все расшифровать, потом написать, потом
дать вам вычитать.
— Да, да, конечно, и, если можно, фотографии заранее покажите. Хорошо?
— Обязательно, — пообещал фотограф, важно кивнув.
Дмитриев на прощание поцеловал Марине руку, долго, горячо благодарил, и за
сиделку, и за интервью. Ей опять на минуту стало не по себе. Она вытащила
визитку и протянула старику, хотя помнила, как Приз предупреждал: не оставляй
своих телефонов. В журнал он ни за что не позвонит, проверять ничего не станет.
А тебе домой или на мобильник может.
«Доброе дело, — повторяла она про себя, садясь в машину вместе с тупым
молчаливым Сережей, — я сделала доброе дело. Ничего плохого. Совершенно ничего
плохого».
Голоса в прихожей наконец смолкли. Дверь хлопнула. Послышались шаркающие
шаги деда, его тихое покашливание. Через минуту он заглянул в кабинет.
— Вася, ты спишь?
Она не спала. Она дрессировала свое горло и пыталась издать хоть
какой-нибудь звук. Ничего не получалось, кроме тихого странного скрипа. Но это
уже была не полная тишина. Полчаса назад она проснулась оттого, что в лицо ей
ударила яркая вспышка. Только что ей снился очень хороший сон, без Отто
Штрауса. Залитая солнцем поляна, качели, колокольчики в траве. Во сне она могла
говорить. Она качалась на качелях вместе с Гришей, и они болтали о всякой
ерунде, вспоминали школьных учителей, одноклассников, рассказывали друг другу
какие-то глупые смешные истории из детства.
Вспышка показалась ей началом очередного кошмара. Она открыла глаза и
увидела, что у дивана, на корточках, сидит здоровенный, вполне реальный мужик с
фотоаппаратом и снимает ее. Конечно, если бы у нее не пропал голос, она бы
закричала. Но она могла только открыть рот.
— Привет, — сказал он и усмехнулся.
Первый страх прошел, она поняла, что это всего лишь фотограф. К деду
пришла корреспондентка, брать интервью. Фотограф забрел в кабинет и решил
щелкнуть внучку знаменитого режиссера, хотя бы спящую.
На Василисе была рубашка деда. Волосы грязные, большая подсохшая ссадина
на щеке, которую дед сегодня утром помазал зеленкой. Фотограф оглядывал ее с
головы до ног, и взгляд у него был мерзкий. Василиса попыталась натянуть
простыню, спрятаться, но не смогла, руки, хоть и без повязок, почти не
слушались. Она только коленки сумела прикрыть и помотала головой: мол, уйдите,
не надо меня больше снимать. Очередная вспышка заставила ее закрыть глаза.
В ушах отчетливо прозвучал знакомый голос:
— Будет весело, Гейни, поверь мне.
Дальше она уже не понимала, открыты у нее глаза или закрыты. Фотографа не
стало, как, впрочем, и комнаты
Все пропало, и постепенно из гулкого ледяного мрака проступила совсем
другая реальность.
Салон машины. Заднее сиденье. Справа плоский профиль Гиммлера. Впереди
круглый затылок шофера. Проливной дождь стучит по крыше автомобиля, заливает
окна. Мерно работают дворники, ходят туда сюда, открывают и закрывают подвижные
водяные шторки на ветровом стекле. В салоне тепло, уютно, пахнет одеколоном.
Снаружи мокрые темные улицы старинного города, косые капли подсвечены желтыми
фонарями. Спереди и сзади небольшие крытые грузовики. В них солдаты
специального отряда СС.
Мюнхен. Конец марта сорок третьего года. Отто Штраус и Генрих Гиммлер едут
в гости, в небольшой особняк на окраине. Там сегодня праздник. Гиммлера и
Штрауса не приглашали и не ждут.
— Сюрприз,— Отто улыбался в полумраке своему усталому, встревоженному
другу, — не только для профессора, но и для тебя, Гейни. Сюрприз!
— Что ты выдумал, Отто? — качал головой Гиммлер, подергивал себя за ухо и
тер переносицу, уставшую от пенсне.
— Увидишь, — хитро щурился Штраус.
В особняке ярко светились все окна. Там праздновал свой шестидесятый день
рожденья профессор биологии Эрвин Лах. Он преподавал в Мюнхенском университете.
Отто Штраус когда-то учился у него.
Праздник был в разгаре, когда к особняку профессора подъехал эскорт
автомобилей. Хозяин вышел на крыльцо. Сквозь пелену дождя он увидел, как
выпрыгивают из грузовиков один за другим силуэты в блестящих черных плащах, с
автоматами, и бегут, чуть пригнувшись, шлепая по лужам, окружают его дом.
Дождь хлестал, как сумасшедший. Слуга раскрыл зонтик над плешивой головой
профессора.
Штраус и Гиммлер вылезли из машины. В темноте были видны только
треугольники белоснежных сорочек, высокие воротнички, под которыми чернели
галстуки-бабочки. Два охранника держали над ними зонты.
— Отто? — профессор близоруко щурился, слизывал с губ капли дождя. — Что
происходит? Почему столько солдат?
Он узнал своего бывшего ученика, но не мог разглядеть, кто с ним рядом.
— Не волнуйтесь, мой дорогой учитель, — успокоил хозяина Штраус, — это
отряд личной охраны рейхсфюрера. У вас сегодня такой торжественный день и такой
высокий гость. Поздравляю, — он наклонился и поцеловал побледневшего профессора
в щеку.
— Отто, я рад. Не ожидал, — растерянно промямлил Лах.
— Поздравляю вас, дорогой профессор, — широко улыбнулся Гиммлер, сверкнул
в темноте безупречными белыми зубами и пожал дрожащую руку хозяина.
Вслед за нежданными гостями в дом был внесен крупный плоский прямоугольный
предмет, обернутый алой тканью со свастикой. Два эсэсовца бережно поставили его
на диван в гостиной, выбросили вперед руки в нацистском приветствии, щелкнули
каблуками и застыли у двери.
В просторной, красиво обставленной гостиной собралось человек двадцать.
Мужчины во фраках, дамы в вечерних туалетах. При появлении Гиммлера и Штрауса
стало страшно тихо. Тишину нарушал только шорох дождя за окном.
Среди гостей было несколько военных, офицеров Абвера, но большинство
штатские, университетская профессура. Штраус со спокойным любопытством
разглядывал собравшихся, каждому заглянул в лицо. Гиммлер, в отличие от него,
был слегка смущен, прятал глаза за сверкающими стеклами пенсне. Никто, ни
единый человек, не поднял руку в нацистском приветствии, не сказал «Хайль
Гитлер!».
У одной из дам накренился бокал. Красное вино текло на платье. Она не
замечала этого. Сколько продлилась бы немая сцена, неизвестно, но нарушил ее
внезапный грохот и звон разбитого стекла. Молоденькая горничная уронила поднос.
— Добрый вечер, господа! — громко произнес Штраус. — Я вижу, вы слегка
удивлены? Расслабьтесь, продолжайте веселиться. Мы с господином рейхсфюрером
сами не ожидали, что приедем поздравить дорогого профессора, моего любимого
учителя. Но мы оба в Мюнхене, и наш единственный свободный вечер так удачно
совпал с юбилеем профессора!
Он взял Гиммлера под руку и подвел его к красивой белокурой девушке в
голубом платье.
— Познакомься, Гейни. Это Софи, дочь профессора. Я помню ее маленькой
девочкой. Смотри, какая выросла красавица.
Гиммлер улыбнулся, крепко пожал руку Софи.
— Очень приятно, —пробормотала девушка, —такой замечательный сюрприз. На
улице ужасная погода.
— В Мюнхене весной всегда дождь, — заметил кто-то из гостей.
— Господин рейхсфюрер, вы не могли бы издать специальный указ, чтобы хоть
иногда в нашем городе весной выглядывало солнце? — к Гиммлеру подошла высокая
яркая брюнетка лет тридцати и взяла его под руку. — У вас такой усталый вид!
Очень мило, что вы приехали.
Напряжение потихоньку растаяло. Незваные гости вели себя свободно, шутили,
были приветливы со всеми. Штраус принялся ухаживать за Софи, засыпал ее
комплиментами, вспомнил, что в детстве она отлично рисовала, спросил, рисует л
и сейчас.
Они оказались вдвоем в кабинете Софи. На столе стояли два бокала с вином.
Пока Софи доставала папку со своими акварелями. Штраус вылил в ее бокал
прозрачную жидкость из маленькой пробирки. Она ничего не заметила. Они выпили
за здоровье ее отца. Потом Штраус предложил ей папиросу из своего портсигара.
Он посмотрел ее нежные пейзажи и натюрморты, похвалил, они еще немного
поболтали и вернулись в гостиную.
Вечер продолжался мило и непринужденно. Хозяин увлекся разговором со
Штраусом о перспективах современной генетики. Когда-то Отто был одним из самых
любимых его учеников. Профессор сначала старательно обходил тему, которая очень
его беспокоила, но, выпив еще вина, решился:
— Отто. я задам тебе вопрос, ты можешь не отвечать. Ноя все-таки спрошу.
Это правда, что ты тоже проводишь эксперименты на живых людях? Я много слышал
об этом, но, честно говоря, не верю. Кто угодно, только не ты.
— Почему, профессор? — Штраус удивленно поднял брови. — Почему кто угодно,
только не я?
— Потому, что ты талантливый врач, ученый. Талантливый человек не может
быть безжалостным.
— Интересная мысль. — кивнул Штраус.
К ним подошла маленькая полная дама с рыжими кудряшками, кокетливо
улыбнулась и обратилась к Штраусу.
— Простите. Отто. меня мучает любопытство. Что вы подарили профессору9
— Ах, да! — спохватился Штраус, легонько хлопнул себя по лбу. встал и
громко окликнул Гиммлера.
— Гейни! Мы забыли о подарке!
Гиммлер тоже встал и кивнул двум эсэсовцам.
Они подошли к дивану и осторожно распеленали непонятный прямоугольный
предмет. Все, кто был в гостиной, замерли. Все смотрели, как упала красная
ткань со свастикой и появилась написанная маслом фигура Адольфа Гитлера. Это
был парадный портрет, в мундире, с железным крестом, на фоне каких-то
неопределенных лиловых гор.
Штраус, Гиммлер и двое эсэсовцев одновременно вытянулись, выбросили вперед
руки, хором рявкнули «Хайль Гитлер!». Никто из гостей не последовал их примеру.
Опять стало тихо. Все стояли и молча смотрели на портрет.
— Спасибо, Отто, — сказал профессор, — благодарю вас, господин рейсфюрер.
Сзади послышался странный глухой стук и высокий женский голос прокричал:
— Не надо! Папа, я прошу тебя, остановись, не делай этого! Они убьют тебя
и всех нас!
На ковре, в неловкой позе, сидела Софи. Длинные светлые волосы растрепаны,
помада смазана. Юбка задралась, видны края шелковых чулок и резиновые подвязки.
В руке был зажат маленький дамский пистолет. Девушка медленно поднесла дуло к
своему виску.
— Пожалуйста, не надо, папа! Я не хочу, чтобы тебя убили! — по щекам текли
слезы.
— Что с тобой, Софи? — профессор хотел кинуться к дочери, но Штраус
удержал его, крепко схватив за руку, выше локтя.
— Отто, в чем дело? Отпусти меня! Софи, детка, ты пьяна! Кто-нибудь,
отнимите у нее пистолет!
— Нет, мой дорогой учитель. Она не пьяна. Ее просто мучает совесть.
Штраус выпустил профессора, но он больше не двинулся с места. Рядом с ним
оказался эсэсовец. Когда люди в гостиной слегка опомнились и огляделись, они
обнаружили, что эсэсовцев уже не двое, а штук десять.
— Что изменят ваши листовки и надписи на стенах? Ради чего так рисковать?
Умоляю, не надо! Осталось терпеть совсем немного, скоро кончится этот кошмар!
Софи кричала так надрывно, что у Штрауса заныл затылок. В последнее время
он чувствовал себя неважно, его раздражали громкие резкие звуки. К тому же
опять стала пульсировать правая рука, и раскалился перстень. Он так увлекся
спектаклем, что не сразу заметил это.
— Они нас всех арестуют! Я не выдержу пыток! Я не выдержу, если они станут
пытать тебя! Лучше сейчас, сразу, без мучений! — кричала Софи.
Дуло переместилось от виска к груди.
Гости наблюдали молча. Никто не смел сказать ни слова. Отто Штраус стоял
рядом с Гиммлером. Оба в идеально сшитых черных фраках, в галстуках-бабочках.
Волосы слегка смазаны бриолином.
- Тридцать минут назад она получила дозу моей сыворотки правды вместе с
питьем и выкурила папиросу с коноплей Она не знает об этом, — прошептал Штраус,
склонившись к Гиммлеру.
- Ты использовал гипноз перед этим? Почему она хочет застрелиться9 —
спросил Гиммлер.
- Никакого гипноза. Только мой эликсир и конопля.
- Папа, мне страшно! Я не могу спать, мне снятся кошмары! Если бы мама
была жива, она бы никогда не позволила! Ты большой ученый, политика не твое
дело! — кричала Софи
- Прежде чем она застрелится, надо ее допросить, — прошептал Гиммлер на
ухо Штраусу.
- Пистолет не заряжен. — улыбнулся Штраус и слегка помассировал себе
затылок, — не спеши, Гейни.
— Прекратите это! — истерически выкрикнула рыжая толстуха. — Разве вы не
видите, ему плохо?
Лицо Эрвина Лаха стало багровым, глаза выкатились из орбит, он тяжело,
хрипло дышал, повиснув на руках у двух эсэсовцев.
— Ладно, Гейни, — тихо сказал Штраус, — пора заканчивать вечеринку. У него
сердечный приступ. Прежде чем он умрет, он должен все рассказать.
Стиснув зубы, Василиса наблюдала, как эсэсовцы выволакивали из особняка
нарядных гостей, как тащили по грязи Софи. Она продолжала кричать, и солдат
ударил ее прикладом в лицо.
— Ну, Гейни, ты не жалеешь, что пошел в гости к моему старому доброму
учителю? — спросил Штраус, когда они сели в машину.
— Отто, ты гений, — тихо ответил Гиммлер и зевнул. Он не спал третью ночь
подряд. Даже для него это было слишком.
В начале февраля 1943 года стало известно, что в Мюнхенском университете
существует тайная организация «Белая роза». В нее входят студенты и
преподаватели. Она возникла давно, но гестапо ничего не знало о «Белой розе» до
тех пор, пока в Мюнхене не появились надписи на стенах домов «Долой Гитлера!»,
а в университетских аудиториях — листовки с призывами к восстанию против
режима.
Расследование началось бестолково. Сразу схватили двух студентов, брата и
сестру, по доносу соседей, которые видели, как они бросали листовки из окна. Но
дурак Кальтенбруннер все испортил. Студентов насмерть замучили пытками так
быстро, что они не успели рассказать .ничего интересного. Расследование
затопталось на месте.
— Ты же там учился, Отто! — сказал Гиммлер. — Ты помнишь преподавателей,
ты всегда отлично разбирался в людях. Подумай, кто там у них может быть
главным?
Штраус подумал и пригласил Гиммлера на день рождения к своему любимому
учителю профессору Эрвину Лаху. Это был хороший повод испытать сыворотку правды
в новых, не лабораторных условиях.
— Отто, — задумчиво произнес Гиммлер и подергал себя за ухо, — а
...Закладка в соц.сетях
