Жанр: Электронное издание
Prize
...вать жестами. Глаза
у нее были жуткие, уже без всяких слез, сухие и безнадежные.
— Ты устала? Хочешь отдохнуть? Нет? Хочешь сменить тему? Правда, мы ведь
можем поговорить о чем-то другом. Можем поставить какой-нибудь фильм твоего
дедушки. Это отличное лекарство. Нет? Ну ладно, ладно, я поняла, не надо так
сильно мотать головой. Еще не хватало, чтобы ты вывихнула шею. Вот что. У меня
есть знакомый, майор милиции. Как ты считаешь, стоит к нему обратиться?
Василиса кивнула. В дверях появился Дмитриев.
— Маша, я слышал, какие вы задаете ей вопросы. Вы считаете, такой сильный
шок у нее не только из-за пожара?
— Пока не знаю. Мне так кажется. Хотя пожара самого по себе вполне
достаточно, но там произошло еще что-то. Она была не одна за городом, их было
четверо. Хорошо бы выяснить, где остальные.
— Как же можно, если она не говорит?
— Она хочет, чтобы мы ее поняли, мы попробуем еще. Это важно. Я права?
Василиса кивнула.
— Так пусть сюда приедет ваш знакомый майор, — сказал Дмитриев, — пусть
этим займется наша доблестная милиция. Я им, конечно, давно не верю, но пусть
попробуют. Он нормальный человек, этот майор? Вы за него ручаетесь? Не вор, не
мерзавец? А то сейчас — знаете...
Арсеньев нашел тихий переулок, удобно припарковался и решил дождаться
звонка в машине. Он не собирался домой. Он обещал Вите, что, если Гриша не
появится до вечера, они поедут его искать. Теперь придется ехать. Конечно, о
том, чтобы брать с собой Витю, речи быть не может. Арсеньев изучил карту,
рассчитал, что, если выехать часа в три ночи, к рассвету он доберется до
бывшего пионерлагеря. Потом можно поездить по окрестным деревням и дачным
поселкам, поспрашивать, показать фотографии. Вдруг кто-то узнает, вспомнит. Но
перед этим — Маша. Надо делать себе подарки хотя бы изредка, хотя бы раз в два
года.
«А если она не позвонит? — думал он сквозь тяжелую дрему. — Ну и что? Я
сам позвоню. Немного посплю и наберу номер. Я обязательно должен ее увидеть. Я
заслужил. Пусть это ничем не кончится, пусть она исчезнет, но потом, позже, не
сейчас».
Звонок разбудил его в половине двенадцатого. Маша назвала ему адрес,
сказала, что все объяснит, когда он приедет.
«Она пригласила меня к себе? Да быть не может, — рассуждал Арсеньев по
дороге, — что-то у нее произошло. Она была вместе с Рязанцевым на ток-шоу, но
почему-то уехала оттуда раньше, с каким-то стариком. Она говорила о больнице, о
дедушке и внучке. Надо было поймать Рязанцева и спросить. Господи, да что же я
так волнуюсь? Два года ее не видел. И мог бы вообще никогда не увидеть. Купить
цветы? Или это будет глупо? Если бы мы встретились в кафе, на улице, если бы
она правда пригласила меня в гости...»
Он остановился у цветочной палатки и купил одну чайную розу. Долго думал,
надо ли ее заворачивать в розовый целлофан с золотыми бантиками.
— Ну ведь колется же, господин милиционер, — сказала толстая молодая
продавщица, ловко обернула длинный стебель, провела лезвием ножниц по золотым
ленточкам так, что они закрутились спиралями. — Вашей девушке понравится.
«Моя девушка. Моя девушка Статуя Свободы. Офицер ЦРУ. Представляется
американкой Мери Григ, отлично подделывает акцент, совсем легкий акцент. На
самом деле она родилась в Москве, зовут ее Маша Григорьева, и пятнадцать лет
назад она чуть не погибла, сиганула ночью из окна третьего этажа подмосковной
лесной школы. А потом стала американкой Мери Григ. Почему — я не знаю. На самом
деле она отравила мне жизнь. Два года я не могу ее забыть, не могу и не хочу
завести себе какую-нибудь веселую непритязательную подружку. Мери Григ никогда
не была и не будет моей девушкой. А Маша Григорьева?»
Квартира, в которую его пригласила Маша, находилась на третьем этаже
известного в Москве «киношного» дома, фасадом смотревшего на Тишинскую площадь.
Здесь жило много знаменитостей, но не сегодняшних, а вчерашних. Первый этаж со
стороны площади заняли магазин эксклюзивной мебели и закрытый элитный клуб.
Стоянка у клуба была ярко освещена и заполнена шикарными автомобилями.
«Мерседесы», «Лексусы», прямоугольные джипы, которые в народе называют
«гробами»... У машин топтались охранники, крупные и прямоугольные, как джипы,
они терпеливо потели в черных пиджаках, курили, ждали хозяев, сегодняшних
знаменитостей.
«Здесь отдыхают такие, как Вова Приз», — подумал Арсеньев, объезжая фасад
и сворачивая во двор со стороны Среднего Тишинского переулка, прямо под кирпич.
У второго подъезда он заметил черно-серый «Форд», в котором видел Машу в пробке
на Шереметьевской улице. Рядом стояла черная маленькая «Тойота». Паркуясь,
Арсеньев на минуту осветил обе машины дальними огнями. В «Тойоте», на
водительском месте, сидел человек.
«Ну и что? Я тоже сегодня спал в машине».
Дверь открыл старик. Лицо его показалось Арсеньеву смутно знакомым.
— Дмитриев Сергей Павлович.
Арсеньев представился, пожал дрожащую слабую руку и вспомнил, что это
знаменитый кинорежиссер. Вчерашняя знаменитость. Крашеные волосы. Слабый запах
перегара и одинокой нездоровой старости.
Маша появилась из глубины коридора.
Два года назад, увидев Машу в загородном доме партийного лидера Евгения
Николаевича Рязанцева, Саня в первый момент принял ее за мальчика-подростка,
белобрысого, лопоухого, с тонкой шейкой. Волосы были подстрижены тогда совсем
коротко. Теперь отросли. Она подколола их на затылке. Она стала другой, как
будто даже чуть выше. Впрочем, нет. Тогда она носила свободные брюки, мягкие
туфли на плоской подошве, а теперь была в босоножках на каблуках, в длинной, до
щиколоток, свет лой юбке, в кофточке без рукавов. Она была такая красивая, что
Арсеньев замер со своей чайной розой, шуршал целлофаном и не знал, что
сказать. .
— Саня, — она шагнула к нему и поцеловала, — какой вы колючий, какой вы
стали худой. Здравствуйте.
Он даже запах ее не забыл и вдохнул его, как первый глоток свежего
воздуха, когда из города, из пробок и гари, вдруг попадаешь в лес. Голова
закружилась. Он не решился поцеловать ее в ответ. Сунул ей в руки розу и
сказал:
— Здравствуйте, Маша. Очень рад вас видеть.
Мобильный Рейча по-прежнему был выключен. Портье в гостинице сказал, что
парочка час назад отправилась куда-то, что сообщение от господина Григорьефф он
передал.
— Возможно, мы их встретим, —«казал Кумарин, — Вильфранш совсем маленький
городок, ресторан прямо на набережной, у отеля «Марго». Вообще, я не понимаю,
что вы так беспокоитесь, спешите? Никуда они от вас не денутся. Вы ведь
договорились на завтра.
Они сидели на диком пляже, под мягким закатным солнцем. Неподалеку от них
расположилось шумное немецкое семейство. Самого маленького, почти
новорожденного, в пухлом памперсе и кружевном чепчике, мать кормила грудью. На
ней были тонкие, с блестками, трусики-бикини и ничего больше. На полном
загорелом плече Григорьев заметил татуировку, какой-то иероглиф. Самый старый,
вероятно прадед, лет девяноста, сухой, как мумия, в лиловых нейлоновых плавках,
сидел на раскладном стульчике и улыбался солнышку, показывая белоснежный фарфор
вставной челюсти. Отец семейства, здоровенный мужчина лет сорока, с жидкими
волосами, длинными у затылка и короткими у лба и висков, стоял, широко
расставив ноги, запрокинув голову, лил себе в рот пиво из запотевшей банки.
Старшие дети, подростки, девочка и мальчик, громко перекрикиваясь и смеясь,
играли в мяч в воде. Вокруг носилась с лаем рыжая пожилая такса.
— Что касается Приза, то ваша дочь знает о нем куда больше, чем я, —
сказал Кумарин, укладываясь на живот и подставляя спину солнышку, — она больше
года собирала о нем информацию.
— Не скромничайте, Всеволод Сергеевич, — улыбнулся Григорьев и закурил, —
я думаю, биография племянника и единственного наследника генерала Жоры изучена
вами от первого его крика в роддоме до сегодняшнего дня.
— Слишком много чести, — проворчал Кумарин.
— А как же дядюшкины миллионы?
— Там не наберется и пятисот тысяч. Хотя миллион был. Один.
— Куда же все делось?
— Генерал Жора мечтал о красивой старости и устроил ее себе по полной
программе. — Кумарин поднялся, сел, глотнул минеральной воды. — Наворовал он
прилично, это верно, но успел очень много потратить. Жрал икру ложками, пил
самый дорогой коньяк из горлышка, содержал по три-четыре любовницы, дарил им
бриллианты, шубы, автомобили, квартиры. В последние годы не вылезал из
Монте-Карло, останавливался в лучших отелях, в королевских апартаментах. В
казино мог за ночь проиграть до сотни тысяч. Видите ли, генерал Колпаков,
конечно, очень любил своего племянника, но себя он любил больше. Племяннику
отстегнул ровно миллион. Потом, после Жориной смерти, мальчику достались
квартира, дача, мебель, пара неплохих автомобилей. А денежки, то есть то, что
от них осталось, лежат в банке в Монако. Около пятисот тысяч. Хотя сейчас, в
связи с переходом на евро, уже поменьше.
Сверху зазвенел колокольчик.
Немецкий мальчик выскочил из воды, подбежал к отцу, взял денег и рванул
вверх.
— Мороженое приехало! — оживился Кумарин, поднял с камней свои шорты,
выгреб горсть мелочи из кармана. — Вам купить?
— Купите, — кивнул Григорьев, — любое, на ваш вкус, только не шоколадное.
Тележка остановилась у дальней лестницы, на краю набережной. Кумарин сунул
ноги в шлепанцы, отправился за мороженым. Оставшись один, Григорьев еще раз
набрал номер Рейча. Телефон по-прежнему был отключен. Он хотел позвонить в
Москву, Маше, сказать ей еще раз про перстень Отто Штрауса и вообще поговорить
с ней.
Кумарин вернулся с двумя вафельными рожками. Андрей Евгеньевич нажал
отбой, так и не успев набрать до конца длинный международный номер.
— Один шарик ванильный, другой фисташковый, — сказал Кумарин, протягивая
Григорьеву рожок.
Несколько минут оба молча ели и смотрели на немцев, которые тоже ели
мороженое, все, за исключением младенца.
— Наши, русские, вот так, семьями, на пикники не ездят, — заметил Кумарин,
— а эти, французы, немцы, итальянцы, приезжают на выходные, ночуют прямо на
пляжах. И холодильник у них, и мебель, и посуда в красивых корзинках. Тут,
наверное, сразу четыре поколения. Эх, не надо было мне жадничать, купил бы
сразу вместе с виллой и участком кусок пляжа. Сейчас не было бы здесь никаких
немцев. Забор. Частная собственность. Ладно, может, еще и куплю. Ну вот, теперь
руки липкие. А мороженое здесь отличное, не хуже нашего. Пойдемте купаться.
Кумарин встал, потянулся, звонко похлопал себя по крепкому волосатому
животу, покрутил головой и плечами.
— Денег генерала Колпакова почти не осталось. И мемуаров тоже нет, —
произнес он, когда они вошли в .воду, — только Приз есть. Маленькое наглое
чудовище. А все прочее — мифы, мыльные пузыри. Все зыбко и неверно, как эти
перистые облака.
Григорьев ничего не ответил. Он глубоко вдохнул, плюхнулся в воду и
поплыл. Вода была пронизана насквозь последними лучами уходящего солнца.
Немецкие дети доели мороженое и теперь барахтались у самого берега, брызгались
друг в друга, шумно фыркая и хохоча. В брызгах вокруг них вспыхнула четкая
мгновенная радуга.
— У меня внук, — с легкой одышкой произнес Кумарин, перевернулся на спину
и уставился в небо, — две недели назад ему исполнилось четырнадцать. Зовут
Сева. Всеволод, в мою честь.
— Знаю, — ответил Григорьев и тоже перевернулся на спину.
— Он ни в грош меня не ставит. Мы с ним чужие люди. Как будто с разных
планет. Ему ничего не интересно, ничего не нужно, кроме компьютерных стрелялок,
пары-тройки каких-то попсовых клоунов, которые ноют со сцены под металлическую
музыку, и Вовы Приза. Его, этого Вову, он любит и уважает больше, чем меня,
родного деда, больше, чем отца и мать. Он его фан, понимаете?
— Возраст такой. Пройдет, — попытался утешить Григорьев и подумал:
«Вот сейчас ты, возможно, говоришь правду. Сегодня тебя больше всего
интересует именно Вова Приз. Ты считаешь, что он отнял у тебя внука. Ты
пытаешься найти способ доказать своему внуку и таким же, как он, неразумным
детям, что их божество — дерьмо. Ты можешь состряпать на этого актеришку любой
компромат, посадить его, несмотря на депутатскую неприкосновенность,
уничтожить. Ты можешь это сделать так, что поверит пресса, суд, чиновники в МВД
и ФСБ, вся страна поверит, весь мир. Но тебе надо, чтобы поверил твой
четырнадцатилетний внук. А это значительно сложнее».
Андрею Евгеньевичу вдруг стало лень разговаривать. Он вспомнил, что года
три, а может пять или вообще неизвестно сколько, не лежал вот так, в теплой
воде, расслабленно покачиваясь, глядя в небо. Франция, Германия, Польша, а там
сразу Россия. Хочется домой. Господи, как жутко хочется на родину. Вроде бы
отвык совсем, успокоился, но вот, оказывается, стоит посмотреть в небо, молча,
хотя бы минуту, и такая тоска сжимает сердце, что сил нет терпеть.
— Маша сейчас в Москве, — донесся до него сквозь тихий плеск воды голос
Кумарина, — тоже ведь из-за этого ничтожества. Изучает его, анализирует.
— Она занимается Рязанцевым, — вяло возразил Григорьев, перевернулся,
нырнул, проплыл под водой несколько метров и вынырнул возле немецкого деда,
который плескался у буйка в детских надувных нарукавниках и улыбался, как дитя.
— Гуттен таг! — сказал дед.
— Гуттен таг! — ответил Григорьев.
— Так,так,—эхом отозвался Кумарин,—давайте вылезать, уже девятый час. У
нас столик заказан на девять, опоздать можно на пятнадцать минут, не больше.
Между прочим, этому Божьему одуванчику было лет двадцать пять в сорок первом.
Где он воевал, интересно, в каком был чине, сколько наших уложил?
— Спросите, — хмыкнул Григорьев, — вы же знаете немецкий.
— Сами спросите. У вас произношение лучше.
— Не буду, — Григорьев быстро поплыл к берегу.
— Почему? — Кумарин догнал его и поплыл рядом.
— Потому, что мне это совсем не интересно.
Они пошли вверх, по крутой лестнице, кряхтя по-стариковски. Внизу, на
пляже, немецкое семейство готовилось к ужину. На мелкой гальке стоял раскладной
столик, накрытый бумажной скатертью. Младенец спал в автомобильном детском
стульчике. Мать, все такая же голая, закрепляла скатерть специальными скобками,
как это делают в уличных кафе по всей Европе, чтобы не трепал ветер. Старший
мальчик поплыл за дедушкой. Девочка сидела на корточках у холодильника.
— Как вы думаете, о чем я жалею? - спросил Кумарин, отдышавшись.
— Наверное, о многом, — улыбнулся Григорьев, — о юности, о первой любви, о
том, чего вернуть нельзя. Может, о каких-то своих глупых словах и поступках.
Кумарин остановился, вытер лоб влажным полотенцем.
— Да, конечно. О глупых словах и поступках. О том, чего вернуть нельзя. И
о тех, с кем больше не поговоришь. Ох, как я бы сейчас интересно поговорил с
генералом Колпаковым! Обидно, что Жора никогда не узнает, как его драгоценный
племянник распорядился половиной миллиона. Больно оттого, что мы с вами никогда
не сумеем полюбоваться брезгливой мордой, которую скорчил бы генерал, узнав,
что сделал с суммой пятьсот тысяч его племянник, и не послушаем отборный,
искренний генеральский мат.
Арсеньев показал Василисе фотографию Гриши Королева и назвал его имя.
Реакция была настолько бурной, что Маша подумала: вот, сейчас заговорит! Но
нет. Василиса только заплакала. Двух других пропавших подростков она тоже
узнала. Подтвердила, что они вчетвером отправились на ночь в бывший
пионерлагерь «Маяк», на берегу реки Кубрь. — У нее на руке какой-то
странный перстень, — сказала Маша, — когда я обрабатывала ожоги, она пыталась
что-то мне объяснить. Мне показалось, это старинная штука. Белый металл,
гравировка на печатке почти стерлась, я сумела разглядеть что-то вроде профиля
в шлеме. Лупы у Сергея Павловича нет. А снять перстень с пальца пока
невозможно. Палец — сплошной пузырь. Саня, посмотрите, вы должны хоть немного
разбираться в антиквариате.
— Я в этом ничего не понимаю, — сказал Дмитриев, — но мне тоже кажется,
это не ее перстень. Он мужской, грубый какой-то. Впрочем, мы долго не общались,
не знаю, может, ей подарил кто-нибудь?
Василиса категорически замотала головой.
— Нет? Никто не дарил? — спросила Маша. — Опять отрицательный ответ. .
— Откуда же он взялся? Ну ладно, когда заговоришь, расскажешь.
«Папа спрашивал, не носит ли Приз на мизинце перстень, — вспомнила Маша, —
тридцатые годы двадцатого века. Белый металл. Печатка. Генрих Птицелов. Но папа
занят там совсем другими проблемами. Приз все время теребил мизинец, я еще
подумала: наверное, привык носить кольцо на этом пальце. Почему вдруг папа
спросил? Да что за бред, в самом деле!»
— При чем здесь перстень? — донесся до нее голос Арсеньева.
Он почти не слушал Машу. Он курил на кухне, пил крепкий чай и думал о том,
стоит ли вызывать оперативную группу или все-таки сначала съездить одному? А
вдруг там ничего нет, в этом лагере?
— Может, и ни при чем, — сказала Маша, — пока Василиса не заговорит, мы
все равно не узнаем.
— А скоро она заговорит, как вам кажется?
— Афония — загадочная штука. До сих пор о ней точнo ничего не известно.
Длится иногда несколько часов, иногда неделю, десять дней. Но может кончиться
завтра. Если бы причина была только в ларингите, но тут еще нервный шок.
— Завтра утром я вызову врача, — сказал Дмитриев.
- Да, обязательно. И старайтесь разговаривать с ней как можно больше.
Рассказывайте что-нибудь, читайте вслух. Не оставляйте ее наедине с этим.
Когда Маша с Арсеньевым уходили, Василиса спала.
— Саня, а зачем вы ездили в «Останкино»? — спросила Маша.
— Ловил после эфира одну знаменитость.
— Кого, если не секрет?
— Владимира Приза.
— Да что вы говорите! Надо же, как интересно. Вы допрашивали Вову Приза?
Ну и как? Ой, погодите, Саня, вы что, работаете по убийству писателя Драконова?
Она как-то слишком быстро угадала. Вполне возможно, что нынешний ее приезд
косвенно связан и с этим,
«Только не теряй голову, — напомнил себе Арсеньев, — не забывай, кто она.
Голову не теряй, ладно?»
Они стояли в пустом ночном дворе и смотрели друг на друга.
— Вы там розу оставили, — сказал Саня.
— Ой, простите. Ну не возвращаться же. Надеюсь, Сергей Павлович догадается
поставить ее в воду. Вы сейчас домой?
— Нет. Дело в том, что один из этих подростков, Гриша Королев, мой сосед.
Я обещал его младшему брату съездить в бывший пионерлагерь.
— Вот почему у вас с собой фотографии. Я только не поняла, этих детей ищут
или нет?
— Формально — да. Практически — пока нет. Вот я съезжу туда, попробую
поискать.
— Что, прямо сейчас?
— Я обещал.
— Будете вызывать группу?
— Нет. Я просто посмотрю, что там творится, если потребуется — вызову.
— То есть вы едете один? Я с вами. Можно? Саня, ну что вы так на меня
смотрите? — она тихо засмеялась. — У меня все равно бессонница, обычное дело,
никак не привыкну к разнице во времени. А вы очень усталый. Ехать долго. Чего
доброго, заснете за рулем. Раз уж я ввязалась в это дело, мне тоже хочется
выяснить, что там произошло. И вообще, я, знаете, соскучилась.
— По мне?
—По нашим с вами ночным путешествиям. Помните?
— Еще бы.
— Ну вот, я ведь вам тогда, два года назад, пригодилась? И сейчас не
помешаю.
— Маша, вы серьезно хотите ехать со мной? Зачем вам это? Там еще все
тлеет. Там был жуткий пожар, и всякое может случиться. А вы на каблуках, в
длинной юбке.
— Это не каблуки, а танкетки. Мы на вашей машине поедем или на моей?
Лучше на вашей, моя все-таки казенная, из гаража посольства, к тому же номера
дипломатические.
Шофер маленькой черной «Тойоты» спал очень крепко и проснулся, только
когда заработал двигатель машины Арсеньева. Он увидел, как отчаливает
незнакомый темно-синий «Опель». Поскольку его интересовал черно-серый «Форд»,
который остался на месте, он решил, что можно спать дальше.
Как только за Лезвием закрылась дверь, Приз схватил телефон и набрал номер
корреспондентки глянцевого журнала. Номер она сама внесла в записную книжку его
мобильного и пометила инициалами «М.Н.». Правда, он забыл, как ее зовут, но это
неважно. Она мгновенно ответила, узнала его и ничуть не удивилась такому
позднему звонку.
— Надо внести несколько уточнений в текст, — сказал он.
— Я еще не сделала распечатку, — в голосе ее прозвучало легкое смущение.
— Неважно. Принесите кассеты. Мы прослушаем, и я кое-что добавлю. Другого
времени у меня не будет.
— Володя, вы хотите, чтобы я приехала прямо сейчас? — она сомневалась. Она
не могла поверить такому счастью.
— Ну а когда же? Я сказал — другого времени не будет.
Пока она ехала, он принял душ. Проглотил две капсулы мощного мужского
биостимулятора. Постоял перед зеркалом, разглядывая ранку от содранной родинки.
Погасил верхний свет во всей квартире, оставил только слабые ночники. Все это
заняло пятнадцать минут, не больше. Следовало как-то убить оставшееся время. Он
плюхнулся в кресло, включил телевизор. Минут десять в диком темпе скакал по
каналам. Ничего интересного. Про него, про Владимира Приза, нигде — ни слова,
ни намека. За этот вечер его показали всего один раз, в ток-шоу вместе с
Рязанцевым. Один раз, и все. Проехали. Как будто его не существует. Как будто
может существовать мир без него.
Визг и вой эстрады, мрачное кокетство политических ком ментаторов. Треп
ночных ток-шоу. Скажите, вы сильный человек? Ну, не знаю, в чем-то да, в чем-то
нет. Скажите, а зачем вы вообще живете? Как к вам и к вашей работе относятся
ваши близкие? Кто вам нравится из писателей? А из политиков?
Всего на минуту Приз застрял на культурном ток-шоу. Двое ведущих
допрашивали модного художника. Он шмыгал носом и шевелил ртом так, будто что-то
застряло между зубами. Ведущие без конца трогали себя, волосы поправляли,
таращили глаза. Приз понесся дальше, сквозь колготки, прокладки, йогурты,
страсти сериалов, шутки юмористов, сквозь дрожащий туман старого кино, сквозь
назойливые тени и шорохи чужого бытия. Он стал нажимать кнопки с дикой
скоростью. В глазах рябило, в ушах звенело. Ну ладно, пусть резвятся, болтают,
поют, пляшут, совокупляются. Он все равно среди них, незримо и неотлучно. На
сегодня он главная их фишка.
— Вы поняли, тупые животные? Я ваш брэнд! Я ваша фишка! Я ваше будущее! Я!
Никуда вы от меня не денетесь! — пробормотал Приз и так шарахнул кулаком по
подлокотнику, что стало больно. Очень больно. До слез.
Черная тоска душила его. Он тосковал по своему колечку.
Год назад, во Франкфурте, в маленькой подвальной комнате без окон, где
хранил самые ценные экспонаты своей коллекции Генрих Рейч, Вова Приз только
потрогал колечко, только на ладонь положил — и сразу понял: это его вещь. Он
даже не стал торговаться, когда старый жадина загнул несусветную цену за
перстень Отто Штрауса.
— Смотри,—говорил Рейч,—вот мундштук Кальтенбруннера, пенсне Гиммлера, вот
кукла младшей дочери Геббельса, трехлетней Гайди, с которой она не расставалась
до смерти. Малютку отравила собственная мать. Потрясающая женщина. Очень
красивая худенькая блондинка. Тебе такие должны нравиться. Во всяком случае,
Гитлеру Магда Геббельс очень нравилась. В Третьем рейхе вообще были
удивительные дамы. Вот кожаная сумочка незабвенной фрау Керрль, супруги доктора
Керрля, верного помощника Отто Штрауса в его научных изысканиях в Дахао и
Освенциме. Единственный, уникальный экземпляр, ручная работа, пряжка из чистого
золота. Как ты думаешь, дружок, чья эта кожа? Да уж, конечно, не телячья!
Вероятно, детская, девичья. Потрогай, чувствуешь, какая она мягкая, нежная?
Фрау Керрль — дама с высокими эстетическими запросами.
Женственный красавчик Рики был рядом, примерял мундир и фуражку с черепом,
вертелся перед зеркалом,
Косился на Приза, губки облизывал, ресницами трепетал.
Рейч так увлекся, что ничего не замечал. Рики подмигивал Призу, корчил
рожи и беззвучно потешался над Рейчем. Дело было вовсе не в кокетстве, не в
любовной игре. Игра велась совсем другая. Глупый старый Генрих о ней не
догадывался. Он показывал свою коллекцию и получал от этого огромное
удовольствие.
Он открыл очередной футляр, потертый кожаный. Там, на вишневом бархате,
лежала авторучка, слегка потрескавшаяся, но необычайной красоты,
инкрустированная золотом и черным перламутром.
— Вот ручка Гейдриха. Этим золотым пером он подписывал в 1941 году
директивы по тотальному уничтожению населения восточных территорий. Кстати, он
никогда не использовал слова «уничтожение». Предпочитал употреблять другие
термины: «фильтрование», «меры по оздоровлению». А вот осколок, извлеченный из
селезенки Гейдриха, после того как на него было совершено покушение под Прагой,
27 мая 1942 года. Тебе интересно, дружок? — ласково спросил Рейч. — По глазам
вижу, что да! А скажи, почему ты выбрал именно перстень Штрауса? Ты что-то
знаешь о докторе? Читал? Слышал?
Когда Рейч задал вопрос, перстень уже был надет на левый мизинец.
— Он мне нравится, — сказал Приз, не утруждая себя другими объяснениями
— Доктор или его перстень? — с лукавой улыбкой уточнил Рейч.
— Они оба.
— Но доктор не был самой значительной фигурой в Рейхе. Смотри, у меня есть
коробочка, в ней три зубочистки фюрера.
— Я хочу перстень.
Рики кивнул и восхищенно прикрыл глаза, показыва
...Закладка в соц.сетях
