Жанр: Электронное издание
Prize
...ывно, пронзительно. Потом стал бормотать.
Штраус не знал русского языка, но в потоке незнакомых слов расслышал несколько
общеизвестных крепких ругательств. Генерал не терпел брани, и при иных
обстоятельствах бывшему летчику пришлось бы поплатиться за сквернословие. Но
шел эксперимент, который нельзя прерывать.
Пятый испытуемый казался самым пожилым и слабым, но держался удивительно
долго. Он перестал кричать раньше других, вероятно, поняв, что это бесполезно.
Только лишняя трата сил. Он молчал. Посиневшие губы были плотно сжаты, глаза
широко открыты. Он смотрел прямо на Штрауса. Когда унесли троих, впавших в
кому, он проводил их взглядом и опять уставился на генерала. Наконец затих
четвертый. Его унесли. Кроме Штрауса не осталось никого возле ледяной купели.
Тишина обрушилась на генерала, придавила к мерзлой земле. Луна засияла ярче,
как еще один прожектор. Генерал сгорбился, спрятал руки в рукава теплой шинели.
Пар клубами валил у него изо рта. Он думал о том, что подробное описание смерти
от переохлаждения есть в любом учебнике судебной медицины и только такие
необразованные, темные люди, как Геринг, не знают этого. А проблема быстрого
разогрева замерзших была решена еще в 1880 году русским медиком Лепешинским.
Штрауса интересовало другое. В молодости, когда он изучал физиологию в
Мюнхенском университете, его глубоко поразили опыты с холодом. Сердце, изъятое
из живой лягушки, замороженное максимально быстро, до твердости камня, после
оттаивания вновь начинало пульсировать. Когда же лягушку замораживали целиком,
она погибала. Штраус хотел найти способ консервации жизни. Это была не только
медицинская, но и философская задача. Он мечтал остановить время и победить
смерть.
Он хотел жить вечно. Иные формы жизни, кроме биоло гической, его не
устраивали. Ему представлялось, что в будущем обычный сон заменится глубокой
заморозкой организма. Все физиологические процессы остановятся, в том числе и
процесс естественного старения клетки.
Таким образом, удастся продлить свое существование сначала лет на десять,
потом на двадцать, потом на сто. Конечно, это пока только грубая схема, но надо
работать дальше, используя счастливые возможности, которые дает война.
Из офицерской гостиной едва доносились звуки патефонного танго и пьяный
женский смех. Приглушенно, совсем далеко, лаяли овчарки. Пятый испытуемый
смотрел на Штрауса, не щурясь от ослепительного света, который бил ему в лицо.
И вдруг зазвучал его голос. Он говорил медленно, хрипло, с тяжелой одышкой.
Генерал подумал, что пятый бредит. Но фразы, которые произносил русский,
звучали вполне связно.
— Милая, любимая моя Оленька! Я жив. Машину нашу сбили над лесом, за
деревней Лоханки Курской области. Саня Тарасов погиб еще в воздухе, а я
каким-то чудом уцелел. Я жив, Оленька, сейчас, сию минуту, я думаю о тебе,
говорю с тобой, знаю, ты меня слышишь и чувствуешь. А что дальше — не так уж
важно. Сегодня полнолуние. Хотя бы раз за эту ночь, несмотря на голод, холод и
смертельную усталость, ты взглянула на луну. Я тоже ее вижу, круглую, белую,
важную, как купчиха у самовара. Ты любишь такие ночи, морозные, ясные, скрип
снега, четкие тени голых веток на дороге. Помнишь, как мы такой вот ночью шли
от станции до дома? Был слышен уютный, спокойный шум поезда. Ты сказала, что
далекий стук колес зимней ночью, в открытом поле, кажется тебе гениальной
музыкой, которую невозможно записать и повторить. У тебя заиндевели ресницы, я
их оттаивал губами. Ты смеялась и говорила, что глазам щекотно.
Сначала Штраус констатировал связность речи испытуемого. И только потом до
него дошло, что происходит. Ему стало жарко на морозе. Он ведь не знал русского
языка, но почему-то понимал речь пятого, каждое его слово. Понимал, и ничего с
этим поделать не мог. Уши его закрывали мягкие меховые наушники, которые он
надевал под фуражку морозными ночами. Высокий воротник генеральской шинели был
поднят. Но сквозь толстые слои меха голос русского летчика проникал в черепную
коробку, бежал по мозговым извилинам, как быстрый язычок пламени по бикфордову
шнуру. Генералу стало казаться, что голова его сейчас взорвется. Потребовалось
колоссальное усилие, чтобы вытянуть из рукавов руки, взглянуть на часы. Он
почти не удивился, обнаружив, что все три стрелки сомкнулись в верхней точке,
слились в одну линию. Когда унесли четвертого испытуемого, генерал засек время.
Должно было пройти минут двадцать, но не прошло ни секунды.
— Исправны ли часы? — пробормотал Штраус.
Они были исправны. Они тикали. Этого не могло быть, но это было. Когда
Штраус взглянул на русского, оказалось, что у того глаза закрыты, губы сжаты.
Он молчал. Он уже не дышал. Но голос его продолжал звучать.
— Оленька, я не успел увидеть нашего сына. Ему скоро исполнится год.
Первый год его жизни прошел без меня. Но я столько раз видел нашего Сережу во
сне. Сначала крошечного, новорожденного, потом чуть старше, когда он начал
улыбаться и бормотать что-то на своем младенческом языке. Давно не было от тебя
писем, почта работает плохо, но я знаю, что он уже встал на ножки, сделал
несколько первых шагов и научился говорить «мама». А «папа»?
На Штрауса пахнуло перегаром. Двое его помощников прибежали вытаскивать
пятого испытуемого из воды. Они успели здорово надраться.
— Который час? — спросил генерал,
— Ноль часов тридцать одна минута, — ответил помощник.
— Вы уверены? Посмотрите! — Штраус отогнул край перчатки, поднес свои часы
к глазам помощника.
— Ноль часов, ноль минут, — произнес тот, вглядываясь в циферблат, — ваши
остановились, господин генерал.
— Нет. Они идут. Послушайте, — он приложил запястье к ледяному уху
старшего офицера.
— Да. Тикают. Значит, просто отстают, — сказал офицер.
Тело пятого испытуемого завернули в простыню, накрыли одеялом. Штраус
приложил фонендоскоп к его шейной артерии. Надувной круг оставил на коже ровный
глубокий рубец, похожий на странгуляционную полосу. Пятый был мертв. Но голос
его затих только сейчас, когда затопали по мерзлой земле сапоги эсэсовцев,
уносивших его тело на носилках.
Часы генерала спокойно тикали, стрелки сместились и показывали точное
время. Луна исчезла за облаком. Тяжело, медленно колыхалась ледяная вода в
бассейне.
— Я не получаю от этого удовольствия, — пробормотал Штраус, — я получаю
выгоду. Знание — вот главная моя выгода. Это нормально.
Он стянул перчатку с правой руки. Палец с перстнем распух, кисть стала
горячей, кожа зудела. Генералу захотелось подойти к бассейну и опустить руку в
ледяную воду. Но вместо этого он побежал к больнице, влетел в тесный,
освещенный вестибюль.
— Сегодня все сдохли, — сообщил ему доктор Керрль, его ассистент, и
протяжно, со стоном зевнул.
— Пятого греют? — спросил Штраус.
— Бесполезно, — Керрль покрутил маленькой лысой головой и опять зевнул, —
он уже пару часов как труп.
Эти слова прошуршали в голове у Василисы быстро и сухо, словно крылья
бледного ночного мотылька, который бьется в стекло. Она не знали немецкого, но
все отлично понимала.
«Я буду думать о чем-нибудь хорошем. Я буду думать о Грише. Он, наверное,
пошел в другую сторону. Он с детства помнит эти места, сам рассказывал, что
исследовал территорию бывшего пионерлагеря вдоль и поперек».
Дверь скрипнула, явилась сестра.
— Привет. Ты теперь героиня экрана. Когда будешь выписываться, не забудь
дать автограф. Знать бы, как тебя зовут. Ничего, скоро узнаем. Наверняка тебя
родители ищут. Ну, что грустная такая? «Ищут пожарники, ищет милиция»... Как
там дальше, не помнишь?
У сестры было чудесное, счастливое лицо. Лицо человека, который понятия не
имеет, кто такой Отто Штраус. Она положила теплую ладонь на лоб Василисы,
пробормотала:
— Температурка нормальная, можно даже и не измерять. Я температуру на
ощупь определяю, без градусника, с точностью до двух десятых. У тебя сейчас
тридцать шесть и шесть. Это классно.
Перед зеркалом над раковиной она подкрасила губы, поправила шапочку,
обернулась, улыбнулась Василисе.
— Ты, может, кушать хочешь? Или чайку?
Василиса слабо улыбнулась в ответ и помотала головой.
— По-маленькому, по-большому не надо? А то давай, провожу. Ну ладно, нет,
так нет.
Сестра поставила новую капельницу, подтянула одеяло.
— Спи, бедолага. Во сне все проходит. Авось проснешься и заговоришь.
— Я был уверен, что это он, до последнего момента я был уверен, —
пробормотал Григорьев, налетев на Кумарина в фойе гостиницы.
— Андрей Евгеньевич, да что с вами? Вы мне ногу отдавили, идете, как
сомнамбула. Больно, между прочим, теперь вот буду инвалидом по вашей милости. —
Кумарин сделал несколько шагов, нарочно прихрамывая.
— Простите, Всеволод Сергеевич, я не нарочно. — Григорьев совсем
растерялся и расстроился.
— Еще не хватало, чтобы вы это сделали нарочно! — Кумарин покачал головой.
— Ну и видок у вас!
Григорьев повернулся к зеркалу, потрогал двухдневную седую щетину,
пригладил волосы.
— Да, действительно, краше в гроб кладут.
— Пойдемте выпьем.
Кумарин развернулся и направился к бару. Григорьев едва поспевал за ним.
— Всеволод Сергеевич! Вы хромать забыли.
Кумарин только хмыкнул в ответ. Они уселись за крайний столик. В баре было
пусто, тихо играл старый джаз. Звезда времен Второй мировой войны Пегги Ли пела
нежный, давно забытый шлягер «Я так мало знаю о тебе». Григорьев прикрыл глаза,
стал подпевать про себя, едва заметно шевеля губами, слегка покачивая головой в
такт музыке. Кумарин заказал коньяк.
— Что же произошло в последний момент? — спросил он, когда кончилась
песня.
— А? — Григорьев растерянно моргнул.
— Когда вы отдавили мне ногу, вы сказали: «Я до последнего момента был
уверен, что это он», — напомнил Кумарин.
— Рейч не нашел ни одного снимка. Негативы тоже пропали. Никаких следов
взлома, ничего. Трех альбомов и двух коробок с негативами просто не оказалось в
сейфе. Он готов был показать, продать. Но все исчезло, включая фотографии
девяностых. Рейч был в шоке, у него чуть не случился сердечный приступ. Я даже
хотел вызвать ему «скорую».
— То есть все выглядело вполне натурально? — уточнил Кумарин.
— Ну да, да. Либо он гениальный актер, либо я полный идиот. Я кое-как
успокоил его, стал спрашивать подробно, что именно пропало. Я хотел его
проверить. Дело в том, что я знал совершенно точно: снимок, из-за которого
Макмерфи сейчас в отпуске, был именно у Рейча. Он приобрел его в девяносто
восьмом, у некоего Карима. —Григорьев хлебнул коньяку, немного успокоился. —
Этот Карим был главной и единственной нашей зацепкой.
— Вы мне о нем не рассказывали, — нахмурился Кумарин.
— Не успел, — Григорьев кивнул барменше и попросил сделать ему большую
чашку чаю с мятой и ромашкой. — Карим — вполне добропорядочный гражданин США
арабского происхождения, — сказал он, когда девушка отошла, — сотрудник крупной
фармацевтической фирмы. Хозяин виллы, на которой Макмерфи встречался с
бандитами. Коллекционер. Собирал личные вещи знаменитых злодеев.
— Интересное хобби, — заметил Кумарин, — даже интересней, чем у Рейча. Он
хотя бы изучает историю.
— Я видел кое-что из его коллекции. Например, расческу Чикатило, грязный
носок молодого Сталина. До сих пор пованивает.
— Вы издеваетесь?
- Ничуть. Лет пятнадцать назад он специально летал в Россию, в
Ростов-на-Дону за расческой и в Туруханский край за носком. С середины
девяностых Карим через Интернет активно общался с Рейчем, хотел купить у него
чуть ли не всю его коллекцию. Рейч навел о нем справки и предложил обмен.
Встреча Макмерфи с египетским доктором Абу-Бакром и чеченским полевым
командиром Хасановым была заснята по инициативе Абу-Бакра. Хозяин виллы
отпечатал несколько кадров, привез Рейчу и получил за это бритвенный прибор,
принадлежавший Геббельсу. Собственно, этот прибор окончательно убедил
руководство отправить меня в гости к Рейчу. Редкий экспонат Обнаружили при
обыске на вилле Карима, упакованный в стеклянный сундучок, снабженный биркой с
пояснениями, как и все прочие экспонаты. Самого Карима нашли мертвым. Только
тогда и стало известно о его странном хобби.
— Наверное, к нему явился Сталин за носком.
— Или упыриха Майнхофф за своей пудреницей. А может, все злодеи сразу. В
общем, он повесился в ванной. Самое неприятное, что никто из нашего
департамента не успел с ним до этого побеседовать. Негативы той съемки скорее
всего остались у Абу-Бакра.
— Так, может, это вообще работа Абу-Бакра, от начала до конца?
— Ему это ни к чему. Хлопот много, выгоды никакой. Снимков афганского
периода у него не было, во Франкфурт он не летал, ни он, ни его люди в дом
Рейча не приходили. Ограбление исключено.
— Ну тогда надо трясти голубую фею мужского пола, — пожал плечами Кумарин,
— тут возможны три варианта: он сам провернул все это, либо продал кому-то,
либо просто проворонил, оставил случайного гостя наедине с коллекцией.
— Совершенно справедливо, — кивнул Андрей Евгеньевич, — но когда я очень
мягко высказал последнее из этих трех предположений, Генрих впал в ярость.
Случайных гостей у них в доме не бывает. Без него Рики в голову не пришло бы
залезать в сейф, показывать кому-то альбомы. А в его присутствии вынести их из
дома незаметно просто невозможно.
— Ну хорошо, он помнит, кому в последнее время показывал снимки?
— Отлично помнит. Никому.
— А с Рики вы пытались обсуждать это?
— Пока нет. Завтра днем они оба отправляются в Ниццу. Боюсь, мне придется
тоже туда слетать. Мы не договорили.
— Боитесь? — Кумарин засмеялся, так громко, что стали оборачиваться
официанты и повар высунулся из дверного проема.
— Дней на пять, может, на неделю, — добавил Григорьев, немного смущенно,
не понимая, что сказал смешного.
— Боится он, — фыркнул Кумарин сквозь смех, — совсем вы очумели, Андрей
Евгеньевич. Любой нормальный человек на вашем месте радовался бы. Французская
Ривьера, море, горы, красота немыслимая, лучшие в мире рыбные рестораны, вина,
чудесные отели. Народу, правда, много. Конец августа. Кстати, вы номер себе уже
забронировали?
— Нет. Рейч со своим мальчиком будут жить в Вильфранш, это маленький
городок, в двадцати минутах езды от Ниццы.
— Изумительное место. Но там всего четыре отеля, вы знаете об этом?
— Понятия не имею. Рейч сказал, что они будут жить в отеле «Марго».
— А где собираетесь жить вы?
— Пока не знаю. Я как раз хотел завтра утром, после завтрака, зайти в
ближайшее турагенство.
Григорьеву принесли чашку чая с ромашкой и мятой. У барменши блестела
серьга в ноздре, фальшивый бриллиант. Она улыбнулась, покосившись на смеющегося
Кумарина и подмигнула Григорьеву, в прошлый раз он дал ей щедрые чаевые.
— Ладно, — вздохнул Кумарин, отсмеявшись, — расслабьтесь. Я все равно туда
собирался, неделей раньше, неделей позже, не важно. Полетим вместе. У меня, как
у всякого нормального российского олигарха, есть вилла на Лазурном побережье,
как раз неподалеку от Вильфранш. Слушайте, вы бы хоть спасибо сказали. Я
приглашаю вас в гости.
— Спасибо, —Григорьев принужденно улыбнулся, — но я должен поставить в
известность Макмерфи, и не только его.
— Ставьте, ставьте на здоровье. Никто вам слова не скажет. Мы теперь
союзники. Да, а как же колечко Магды Геббельс? Может быть, вы зря пренебрегли
этим предложением? Вдруг оно принесло бы Маше удачу?
— Отстаньте, — махнул рукой Григорьев, — я пошел спать.
— Понимаете, мы с ее мамой, с моей дочерью, не разговариваем десять лет,
с тех пор, как умерла ее мать, моя бывшая жена, — всхлипывая, объяснял режиссер
Дмитриев.
Он вцепился в Машину руку просто потому, что она оказалась рядом. Он был
растерян и подавлен, не успел запомнить номер телефона, продиктованный в
криминальных новостях, обратился к девушке администратору, но она отмахнулась и
убежала. Пора было идти в студию, начиналась передача, прямой эфир, и никто не
интересовался несчастным стариком, который, ко всему прочему, осип от волнения
и мог говорить только шепотом.
— Маша, ну что же вы? — Рязанцев оглянулся у выхода.
— Да, сейчас, — кивнула она, но руку не отняла и не двинулась с места.
Вова Приз тоже застыл в дверях, рядом с Рязанцевым, теребил свой мобильный
и не спускал глаз с Дмитриева.
— Володя, Евгений Николаевич, пожалуйста, быстрей, уже кончается реклама,
через минуту мы в эфире, — режиссер вытеснил их из гостиной, увлек за собой в
студию.
— Вы идете или нет? — раздраженно обратился к Маше и Дмитриеву второй
администратор.
— Нет! Извините! — неожиданно для себя выпалила Маша.
Она не могла оставить старика в таком состоянии. Он, бедный, протрезвел,
вспотел и трясся.
— Я видел ее в последний раз на выпускном вечере. Видел, но не подошел,
спрятался в толпе родителей, темные очки напялил, кепку до бровей, старый
дурак. Я даже не знаю, поступила ли она в университет. Изредка я звонил им,
говорил с Васюшей. Если подходила Ольга, клал трубку. Она собиралась на филфак.
Я предлагал ей идти во ВГИК. У меня остались связи... Господи, что же мне
делать?
— Ехать в больницу, — тихо сказала Маша.
— А? Да, правда. Но только надо вызвать такси. Или попросить кого-то, — он
беспомощно оглядел пустую гостиную, встретился глазами с Машей, — я уже год не
сажусь за руль, у меня бывают сильные головокружения.
— Я, к сожалению, не могу вас отвезти, я должна дождаться Евгения
Николаевича.
— Да, да, конечно, я понимаю.
— Может, вам стоит позвонить дочери? Это хороший повод помириться.
— Куда позвонить? — он сморщился, пытаясь изобразить улыбку. — Ольга
сейчас в Испании. Она, видите ли, устроилась работать гувернанткой в семью
какого-то мыльного магната, и вот они взяли ее с собой на все лето. У них там
дом на побережье. А Игорь, отец Василисы, в Греции, отдыхает со своей новой
семьей. Они развелись с Ольгой пять лет назад, для Васи это была серьезная
травма.
Старик бледнел на глазах. Нехорошая бледность, и руки ледяные, влажные.
Маша испугалась, что в конце концов придется вызывать ему «скорую».
В гостиной появилась администратор и обиженно сообщила, что, если они
хотят все-таки принять участие в передаче, у них есть возможность быстро войти
в студию во время рекламной паузы, которая будет через семь минут.
Дмитриев судорожно сглотнул, потянулся за сигаретами.
— Скажите, у вас найдется свободная машина? — спросила Маша.
— А что случилось?
Маша быстро, в двух словах, объяснила ситуацию. Администратор испуганно
таращила глаза и кивала. Дмитриев пытался прикурить, но руки у него тряслись.
Выяснилось, что всех шоферов отпустили до конца эфира.
— Я сейчас выйду и поймаю такси, не беспокойтесь, — лопотал Дмитриев, едва
справляясь с одышкой и не отпуская Машину руку.
— Ладно, я поеду с вами, — сдалась наконец Маша. Администратор проводила
их до милиционера, пообещала все объяснить Рязанцеву и отправить его домой на
машине.
Когда вышли из подъезда, у Дмитриева соскользнул шарф.
— Постойте! А как же мы найдем эту больницу? — прошептал он, не замечая,
что топчет красный шелк. — Они ведь даже не сказали...
— Сказали. Шестая клиническая. Найдем, не волнуйтесь. У меня в машине есть
справочник и карта. Вы наступили на свой шарф, я не могу поднять его.
— А, да, простите, — он отскочил и чуть не упал.
«Я, конечно, везу его не потому, что так сильно напрягся Приз, услышав о
девочке, — строго сказала себе Маша, — мне просто жаль старика. Его фильмы
помогали мне вылезать из детских депрессий. Когда пьяный отчим пытался меня
воспитывать, когда мама забывала, в каком я учусь классе, и мне казалось, что
никто на свете меня не любит, я проигрывала про себя какую-нибудь сцену из его
кино, вспоминала диалоги дословно и наконец замечала, что уже не плачу, а
смеюсь. Режиссер Дмитриев, правда, гений. А Приз ничтожество, которому просто
повезло оказаться в нужном месте в нужное время».
— Там сказали, она не может говорить, — донесся до нее сиплый голос
Дмитриева, — значит, у нее какое-то тяжелое психическое расстройство?
— Не обязательно тяжелое, — Маша выехала на Шереметьевскую улицу и тут же
встала. Дорогу перегородил грузовик. Он нагло, неуклюже разворачивался, нарушая
все правила. Позади нервно загудел черный джип с затемненными стеклами.
— Мы так никогда не доедем, — Дмитриев заерзал на сиденье, — это ужас
какой-то, что хотят, то и делают... Врач, кажется, произнесла слово «афония».
Вы не знаете, что это?
— Беззвучность голоса, — машинально ответила Маша, — что-то вроде спазма
голосовых связок.
Встречная полоса тоже встала. Рядом с Машиным «Фордом» застрял потрепанный
темно-синий «Опель».
— Вы точно знаете, где больница? — спросил Дмитриев.
— Мы же вместе смотрели в справочнике, только что, — Маша повернулась к
нему, — да не нервничайте вы так, Сергей Павлович, доедем, и с вашей внучкой
все будет хорошо.
— А меня к ней пустят? Вдруг скажут, что дед — это не близкий родственник?
— Перестаньте, успокойтесь, все проблемы как-нибудь решим.
Грузовик наконец съехал, дал дорогу, машины медленно двинулись.
Маше показалось, что водитель «Опеля» смотрит на нее, и как будто
мелькнуло что-то знакомое, но стекла бликовали, и Дмитриев настойчиво требовал
внимания. Тронувшись с места, Маша услышала, как «Опель» легонько просигналил.
Вовсе не обязательно, что ей. Встречная полоса продолжала стоять. Сигналила
каждая вторая машина, у многих в пробке просто сдают нервы.
«Что-то очень знакомое, и хорошее... у кого же был синий «Опель»?
— Конечно, можно просто дать на лапу, тогда пустят обязательно, —
продолжал рассуждать Дмитриев, — но я не знаю, кому и сколько. Как вам кажется,
рублей триста — это нормально?
— Я американка, — улыбнулась Маша, — у нас все по-другому.
— Но вы сумеете, в случае чего, дать на лапу? Потому что я совершенно не
умею, не знаю, как это делается.
— Да, конечно. Не волнуйтесь.
Пока ехали до больницы, Маша продолжала улыбаться, уже про себя. В ответ
на тревожные реплики Дмитриева она отвечала невпопад.
Она вспомнила, у кого был синий «Опель-кадет», и поняла, что водитель
сигналил не просто так, а ей лично.
Ничего не было проще, чем набрать, наконец, этот треклятый номер и
спросить: «Маша, это вы или не вы в черно-сером «Форде»?»
Но Арсеньеву стало казаться, что она узнала его и отвернулась нарочно. А
что, вполне возможно. Она ведь даже не попрощалась, когда улетал а в свой
Нью-Йорк. Не оставила телефона и адреса. Они расстались, как чужие люди,
которым друг до друга дела нет.
Рядом с ней в машине сидел какой-то пожилой мужчина. Они ехали из
«Останкина». Ну да, конечно, Приз на ток-шоу вместе с Рязанцевым. Мери Григ
приехала в Москву, чтобы нянчить партийного лидера, выводить его из очередной
депрессии. Интересно, почему она не осталась с ним на ток-шоу? И что за старик
в ее машине? Кстати, с Рязанцевым тоже придется встретиться. Он был знаком с
писателем Драконовым, а начальник его службы безопасности хорошо знал
кошмарного и таинственного генерала Жору. Зюзя сказала, этот Егорыч, бывший
полковник ФСБ, когда-то входил в так называемую генеральскую свиту, то есть в
узкий круг военных и сотрудников спецслужб, которые прямо или косвенно
участвовали в вывозе советского оружия из стран Восточной Европы и продавали
это оружие черт знает кому.
«А ведь правда, может получиться такая бодяга с генеральскими мемуарами»,
— подумал Саня, выискивая место для парковки.
В службе безопасности телецентра Арсеньеву посочувствовали. Допрашивать
знаменитость после прямого эфира — не самое приятное занятие. Ловить Приза
посоветовали не в холле на первом этаже, а прямо у студии. Мало ли, вдруг у
него потом еще какая-нибудь съемка, или эфир, или он отправится в бар и
просидит там до глубокой ночи?
Серые узкие коридоры без окон, с низкими потолками, действовали угнетающе.
Под ногами покачивались хлипкие пористые панели. Мимо сновали озабоченные люди.
Арсеньеву пришлось вжаться в стену, чтобы пропустить табунок взволнованных
детей, спешивших на телеигру. Вслед за ними пролетела толстенькая, сияющая,
усыпанная блестками старушка в розовой балетной пачке и ковбойской шляпе. Рядом
с ней вышагивал бритый налысо, длинный и тощий, как скелет, босой юноша в
японском кимоно.
— Я так волнуюсь, так волнуюсь! — звонко вскрикивала старушка.
— Да ну, все фигня! — глухо отвечал юноша. — Получится прикольно! Надо
стебаться и не комплексовать. Во всем и всегда надо стебаться. Это главное.
Наконец Арсеньев нашел нужную студию. Над толстой, плотно закрытой дверью
светилась электрическая табличка «ТИХО!».
Ждать оставалось совсем недолго. Табличка погасла.
Саня вспомнил, что календарь с портретом Приза остался в машине. Придется
Зюзиному внуку обойтись без автографа. Впрочем, если бы не этот календарь,
Арсеньев вряд ли узнал бы звезду экрана. Он редко смотрел телевизор, к тому же
в новом доме еще не было антенны.
Приз вышел одним из первых. Судя по выражению лица, шоу прошло для него не
слишком удачно. Он был мрачный и весь мокрый.
— Добрый вечер, Владимир Георгиевич.
При виде формы и удостоверения Приз помрачнел еще больше.
— Да. Я вас слушаю, — он вытащил мобильник и включил его, огляделся
тревожно, словно искал кого-то в толпе, валившей из студии.
— Здесь не совсем удобно, — заметил Саня.
...Закладка в соц.сетях
